Самолёт

     Межконтинентальные перелеты вещь особая. И покорять пятый океан, гоняясь за судном, прыгая с материка на материк, оказалось проще. Утони в мягком кресле в полудрёме и потягивай себе джин под синим ночным плафоном. А мимо порхает пахучая стюардесса, задевая мой локоть бедром…

    Небо начинается с земли – так нам говорили бывалые. Рождённый ползать, летать не может – вторили эхом остальные. Кто эти остальные было не понятно, но злость вызывали ответную – никто не ползал и не собирался. Как было на земле, более-менее понятно. А вот то, что происходит на высоте десять тысяч метров начинало волновать. Ведь с земли в небе можно увидеть предмет на расстоянии десяти километров, а в поле нет. И мы пошли навстречу самолётам, которые стояли в поле. Идти было не близко, километров семнадцать, на дальнюю площадку, именно там находилась доступная нам авиация – какие-то допотопные самолёты типа ЛАГов и ЯКов. И здесь они отсыпались, уставшие и отлетавшие своё. Но они ещё издали приводили в трепет нас, неискушённых. Мы упрашивали техников и те пускали посидеть за штурвалом. Внутри было настолько таинственно и непонятно, что пропадал сразу дар речи. Говорить было не о чем- наших знаний не хватало и на сотую долю возможностей таинственного аппарата, хоть он и подчинялся полностью воле человека. Запах кожаных кресел пилотов, вид потёртого штурвала, миллион тумблеров и сигнальный пистолет у иллюминатора сковывали детскую волю и будоражили мозг. Все сразу захотели стать лётчиками. Чуть дальше на бетонной полосе выстроились МИГи, но их уже охраняли часовые. Эти звери шли в авангарде военной авиации и окутаны были туманом.

    Лётчиком я так и не стал, а привлекли меня иные просторы, но оказалось, что воздушный океан находится рядом. Часто бывает так, что морского штурмана доставить на судно с другой стороны полушария проще по воздуху, чем посылать за ним шлюпку. И вот начались в моей жизни бесчисленные перелёты, Шереметьево стал родным домом и пограничников знал в лицо.

    Мы летели на запад, земля вращалась навстречу и невозможно было застать в иллюминаторах самолёта утро следующего дня, наши любимые не хотели отпускать нас из сегодня. Потом повернули на юг, пересекли экватор, и солнце брызнуло в сонные глаза, а внизу застыла свинцовая глыбь воды. Там, на судне, под нами лежит одна бездонная синь, отражая облака, а здесь она перевернулась вверх тормашками и унеслась в нескончаемую высь. С земли такого не увидишь, жаль, нельзя было этим подышать. Пора уходить в свою привычную стихию. Неожиданно в экипаже ИЛ-86-го я встретил знакомое лицо. Ба! Да это же мой старинный одесский друг. Мы удивились этой встрече между небом и землёй, а он посадил меня в штурманское кресло. Какое красивое свободное небо впереди, пронзительно бесконечное, почти космос. Сидевший слева от меня пилот вздохнул:
- Эх, роскошные, поди, в океане закаты и рассветы. А тут над облаками ничего не меняется, чистая астрономия и минус пятьдесят за бортом. Хорошо вам там внизу...плескаетесь себе с дельфинами.
Я пожал плечами и благоразумно ушёл от ответа:
- По-разному… - какими словами можно выразить тоску в глазах, обращённых по направлению к невидимому берегу и отражающих «улетающий вдаль самолёт», когда позади уже четыре, а впереди ещё два месяца общения с молчаливыми дельфинами.
Тут в кабину вошла стюардесса, одна из тех, с которой хотелось потерпеть кораблекрушение у необитаемого острова и принесла всем кофе, а мне коньяк с лимоном. Теперь вздохнул я – этого у нас точно не будет полгода.

    Но сколько бы не длился твой перелёт, он всего лишь миг в бесконечной круговерти человеческой жизни. Когда перемещаешься со скоростью девятьсот километров в час ты поневоле смещаешься и становишься немного другим, хотя остальные этого и не замечают. Но такие законы беспощадной физики.

   А бывает и нелетная погода. И ты замираешь, а на том конце пути тебя ждут близкие люди, томясь и не желая уходить из секции прилета. И ты пьешь холодный чай вторые сутки в опостылевшем буфете. И замечаешь, что никогда не думал о том, что навалившийся с неба снег может причинить такую боль. Ты застрял на полпути и бессилен. И неважно, что под крылом - сугробы или апельсиновые рощи, одинаково плохо. И еще немые звезды барабанят в черное толстое стекло, пугая и вырывая из короткого сна. В один из февральских затерянных дней пытался вылететь из Краснодара. Это было время, когда я не оглядывался. Меня несло вперед, а все лучшее там и было – впереди. Это было время, когда билет на самолет в Москву с Черноморского побережья стоил пару червонцев, но его нужно было еще купить. А с паспортом Моряка это было сделать проще простого. Моряки почему-то приравнивались к Героям Советского Союза и шли без очереди в билетные кассы аэропортов, кинотеатров и бань. Впрочем, как и инвалиды. Но мы были молоды, и время было дорого.

    Почему февральские дни затеряны? Они убаюкивают своими метелями и снегами. Снега залепляют веки и забивают память сугробами невысказанных слов. У тебя есть что сказать, есть много слов, но бьющий ветер в лицо затыкает рот, и ты повисаешь в заснеженном аэропорту. Нелетная погода. Нелетная погода, туды ее в качель. Сколько судеб ты разбила, нелетная погода! Она всегда напоминала клипер «Катти Сарк» - Нэн Короткую Рубашку... Стремительную и недосказанную. Ведьма, одно слово. А как еще можно обозвать ту, у которой одна нога в солнечном Донецке, а другая в залитом проливными слезами Калининграде? А я летел в Домодедово, но должен был приземляться в Светлогорске. Я оставался один в опостылевшем замершем аэропорту. Все заснули. Заблудившиеся пассажиры упали замертво на свои чемоданы. Мне было нельзя. Я был в форме.
Мне приходилось быть в форме по всем статьям.
Когда у вас на рукавах и плечах искорки звезд, вы не имеете право на слабость. Вам не просто так их нацепили и, будьте добры, соблюдайте регламент. Человек в форменной фуражке не может быть спящим, склонив обезволенное лицо на плечо подруги.
Поэтому и мерял тишину шагами среди мраморных столов аэрофлотской столовки. Столовка не оставалась в долгу и, как преданная собака, слабо подвывала эхом моих шагов.
Я сделал заказ. Яйцо всмятку пополам, под засохшим майонезом. Раз! Пирожок с рисом. Два! И томатный сок. Три. С алюминиевой ложкой в замусоленной солонке. Кофе мне так и не предложили. Но когда все это принесли, я почувствовал себя принцем. Ведь я был один в спящем царстве, счастливый.
Как молоды мы были…

    Земля и океан видны при посадке-взлете, а дальше мы над облаками. Ты, конечно, не кондор, но и на земле тебя нет. Две сотни людей, сваленные судьбой в одну кучку под верхней границей тропосферы, становятся на сутки родными. Теперь у всех общая судьба на время. Потом, прилетев, все разбегаются торопясь, не попрощавшись, а пока держатся вместе. Так легче, когда видишь в иллюминатор кровавое солнце на расстоянии вытянутой руки на уровне глаз, а равнодушная луна под ногами. И зачем тут моряку спасательный жилет со свистком, я так и не понял.

    Самолет и отрывал нас от дома и нес потом к нему. И слезы по аэродрому одинаково катились при прощаниях и встречах. Кого-то аэроплан уносил к другому дому, вырывая из одних рук и кидая в иные объятия. Пока лайнер бежит по земле, может произойти какое-то чудо и остается надежда, но как только он сложил шасси под крылья, все, пиши - пропало. Судьба сделала новый поворот. Тут стоп-кран не рванешь.