Петр Смирнов 9

Глава IV. История поповщины
§ 25. Начальная история Керженца
В то время, как одна часть раскола выделилась в безпоповщину, другая получила название поповщины. Первоначально она явилась в виде беглопоповщины, потому что последователи её решились «окормляться бегствующим от великороссийской Церкви иерейством». Первые беглопоповские общины жили в пределах: Нижегородских, Донских, Черниговских и в Польше.

В Нижегородский край раскол был занесен при первоначальном своем обнаружении. В конце XVII века эта местность получила в расколе значение видного центра. Раскольники ютились в лесах чернораменских, особенно по речкам – Керженец и Белбаш. Чернечествующие селились здесь «скитами», мирские – «починками».581 Скитов было много.582 Они назывались обыкновенно именами своих основателей или же видных «начальников». Более других, по своей исторической роли, известны мужские скиты: Онуфриев, Софонов, Лаврентиев. Скитами управляли «отцы» и «старцы», несколько же скитов одного и того же толка объединялись под главенством одного лица.583 Были скиты женские.584 В них «началили» «матери». Иногда женский скит возникал по желанию какого-либо «знатного» раскольника, – в таком случае «монахини» оставались под его «правлением».585 Дела, касавшиеся всех скитов, решались на общих собраниях. Духовные требы отправляли глаголемые «священноиноки» или же «непостриженные» беглые попы. Имена старейших священноиноков: Дионисий шуйский, Софоний соловецкий, Сергий ярославский, – священноиереев: Трифилий вологодский, Исидор козмодемьянский.586 Так как на Керженце не было своего храма у раскольников, то все требы, не исключая венчания брачущихся, «лесные попы»587 совершали «в избах и клетях».588 Молва о «заволжских пустынниках» широко распространялась в среде темного люда. В первое время этому способствовало особенно то, что у Дионисия попа, что жил в ските Смольяны, был довольный запас мира и св. даров. За дарами приезжали на Керженец издалека и повсюду распространялась слава Дионисия, а с тем вместе росло значение всего Керженца.589 Хорошую услугу оказывала керженцам Макарьевская ярмарка; тут закупались старопечатные книги, здесь же приобретались и попы.590

Видное событие в первоначальной истории чернораменских скитов составляют споры из-за догматических писем протопопа Аввакума. Они происходили в последние годы XVII и первые XVIII века. Письма, в грубой форме обличений на диакона Феодора, были присланы Аввакумом на имя старца Сергия. Аввакум писал Сергию: «приими вечное сие евангелие, – не мною, но перстом Божиим писано». Действительно, нашлись «зельные» защитники известной аввакумовской ереси; во главе их стоял старец Онуфрий, начальник скита его имени. Такою ревностью воспламенились «онуфриане», что чтение писем Аввакума ввели даже в состав церковной службы. Так как оказалось немало и порицателей аввакумовской ереси, то началась вражда, – обитатели чернораменские разделились на две стороны. Хотели соборно обличить еретика. В 1693 году был первый «сход» на Онуфрия, – и успеха не имел. Тогда снеслись с Москвой и в Москве определили: «письма отложить». Но Онуфрий и после этого остался упорным.591 Таким образом онуфриане выделились в особое согласие, но оно будущности не имело, потому что в 1717 году, по смерти Онуфрия, был подписан «мировой свиток», с отрицанием спорных «писем».592

Во время «распри» из-за вопросов догматических обнаружились и некоторые обрядовые несогласия. Это также повело к обособлению некоторых толков, – именно толка диаконовского, названного так по имени диакона Александра. Александр († 1720) служил диаконом при женском монастыре костромского пригорода – Нерехта. Обстоятельства перехода его в раскол очень несложны. Однажды он прочитать в чине принятия от яковит проклятие на не крестящихся двумя перстами, затем слышал от одного попа, что трегубая аллилуия есть латинская ересь, наконец, в Часослове он встретил аллилуйю сугубую: этого было достаточно, чтобы поколебать убеждения человека без всяких сведений, но искреннего и восприимчивого. Докончила старица Елизавета. Её незатейливая речь, законченная словами: «коли хочешь спастись, иди в леса нижегородские», – так подействовала на диакона, что он, продав имущество, тайно, в зимнюю пору, ушел, вместе с женою, в Ярославль, где встретил двух керженских старцев и на лошадях одного из них добрался до желанных «пустынь». Там, в ските Лаврентиевом, диакон получил «постриг» и, по смерти «наставника» скита, попа Лаврентия, заступил его место (около 1710 года).593

В противоположность онуфриянам, которые хулили четвероконечный крест, их противники признавали его за истинный крест Христов:594 это учение, вместе с учением о спасительности молитвы Иисусовой, произносимой со словами: «Боже наш», сделалось отличительным признаком диаконовского согласия.595 Кроме того, Александр ввел иной способ каждения: он стал кадить крестообразно, тогда как другие, по старому обычаю, употребляли троекратное каждение – дважды прямо, а третий раз поперек. Однажды, когда, во время крестного хода на реку в день Богоявления, Александр стал кадить по своему, народ хотел в клочки разорвать «нововводца», так что последнему пришлось спасаться бегством. Открывшаяся вражда вызвала вразумление с Ветки – прекратить «мятеж» и кадить по старому, но вышеназванный «мировой свиток» признал, что «в диаконовом ските кадят по уставу», после чего особенность в каждении навсегда утвердилась за диаконовцами.596

§ 26. Дон и Ветка
Весьма рано также появилась поповщина на Дону, будучи занесена сюда неким Иовом. Иов Тимофеев родился в Литве, некоторое время состоял келейником при патр. Филарете и был им рукоположен в иерея. Примкнув во дни патр. Никона к расколу, Иов сначала в Рыльском уезде основал монастырь Льгов (1669 г.), затем бежал на Дон и там при реке Чире построил новый монастырь, но, не успев освятить церкви, умер († 1680 г.).597 Его заменил известный Досифей игумен.598 Освятив, по просьбе учеников Иова, построенную Иовом церковь, Досифей служил в ней целых пять лет.599 Так как другого храма у раскольников не было и попам их совершать литургии было негде, и так как Досифей, вероятно, опасался, как бы его «духовные дети» не остались после него без попа, или, по крайней мере, без храма, то и старался заготовить запасных даров как можно больше, чтобы и «в тысячи лет не оскудело», – отчего и просфору для агнца обыкновенно «запасал великую, яко куличу». И долгое, действительно, время после Досифея раскольники, знавшие Досифея, ходили лишь к тем попам, о которых было слышно, что у них есть досифеево «причастие».600 Так как весть о раскольническом храме быстро разнеслась по окрестным странам и вследствие этого положение Досифея было не безопасно, то в 1688 году601 он бежал дальше, за Астрахань, и там, при реке Куме, прожил недолго († ранее 1691), окруженный последователями.602 Хотя церковь на реке Чире была разорена, но раскол с тех пор там не прекращался.603

В Черниговской губернии центром раскола сделалось Стародубье. Раскол был занесен сюда в конце шестидесятых годов XVII века, вероятно выходцами из Москвы. Слободы Демьянки и Понуровка были одними из первых раскольнических здесь поселений. В конце семидесятых годов сюда эмигрировала колония московских старообрядцев, в двадцать человек, из прихожан церкви «Всех Святых», что на Кулишках, за Варварскими воротами в Белом городе, во главе с попом своим Козмою, и, по указанию стародубского полковника, приятеля Козлы, заняла местечко Понуровку.604 Местная власть, духовная и светская, обратила внимание на раскольников, но не остановила нового притока их.605 Раскольнический стрелецкий бунт нашел себе отзвук в их среде, – вследствие чего из Москвы последовал стеснительный для стародубских раскольников указ.606 Тогда поп Козма607 и другой поп Стефан, выходец из Белева, удалились за польскую границу и поселились на острове Ветке, образуемом рукавом реки Сожи. За ними последовали другие и населили три слободы. По смерти Стефана и Козмы, к ветковцам переселился Льговского монастыря иеромонах Иоасаф. Он убедил своих прихожан построить церковь, потому что запасные дары, принесенные прежними попами, истощились, но, не успев святить её, чрез пять лет скончался. Преемником Иоасафа был иеромонах Феодосий из города Рыльска. Он распространил церковь, построенную его предшественником, достал из Калуги старый иконостас с царскими дверьми, будто бы времен царя Ивана IV, и, при участии попов Александра из Рыльска и Григория из Москвы, освятил её (1695 г.) во имя «Покрова Пресв. Богородицы», на антиминсе, привезенном сюда известною ученицею Аввакума, – старицею Меланьей, и подписанном тогда же уставщиком Афанасием.

Тут начинается новая эпоха не только в истории Ветки, но и в истории всей поповщины. Ветка быстро стала возвышаться и достигла значения митрополии беглопоповщины. Привлекаемые рассказами о безопасности убежища, покровительствуемого самим польским королем,608 и вестью об устроенной церкви,609 тогда единственной во всем беглопоповщинском мире, беглопоповцы отовсюду толпами спешили во владения пана Халецкого и пана Красильского. Вокруг Ветки возникло 14 слобод с населением более 30000.610 Самых отдаленных мест раскольники считались прихожанами ветковской церкви.611 По благословению ветковских настоятелей, беглые попы, монахи и монахини всюду продавали запасные дары;612 равным образом только с одобрения тех же настоятелей принимаемы были попы в прочих местах поповщины. Сам Керженец уступил Ветке.

Около семидесяти лет Ветка служила главною опорою беглопоповщины. В тридцатых годах XVIII века сей знаменитый раскольничий притон, правда, был разорен. Вследствие Высочайшего повеления (1735 г.) на имя полковника Сытина, последний окружил Ветку пятью полками и всех там найденных разослал – одних по монастырям, других в места родины, третьих в Ингерманландию.613 Ветка опустела, но ненадолго. Раскольники скоро снова потянулись на остров; из разных мест присылались сюда щедрые милостыни; взамен снесенной церкви ветковцы построили большую часовню, которую богато украсили иконами, а впоследствии соорудили храм, также во имя «Покрова Пресвятой Богородицы», благолепнее прежнего. Свадебные «поезды» вереницами тянулись на Ветку и привозили с собой богатые «дары».614 Явились две обители: мужская, в которой находилось до 1200 чернецов, кроме не постриженных бельцов и прислужников, и, чрез дорогу от мужской, на расстоянии двадцати шагов, женская, заключавшая в себе, кроме многочисленных белиц, до ста постриженных монахинь. Только уже при Екатерине II дано было Высочайшее повеление генерал-майору Маслову, чтобы он, взяв военную команду, произвел вторую «выгонку» ветковцев, что тот и исполнил в 1764 году.

§ 27. Беглопоповщина в Стародубье
После этого место Ветки заняло Стародубье. Удаление раскольников из Понуровки и других заселенных ими мест в Стародубском полку, бывшее при полковнике-гетманиче Самойловиче (1682–5), конечно, не было общим;615 раскольники-выходцы прибывали сюда вновь и образовывали одну за другой слободы.616 К 1718 году их числилось 16, с населением в 3112 человек.617 «Выгонки» с Ветки, конечно, удесятерили число стародубских раскольников. С Ветки сюда перенесена была церковь, перешли также и ветковские попы. В последней четверти XVIII столетия здесь находилось четыре поповщинских монастыря – три мужских: главный Покровский, и один женский: Казанский, – до семнадцати церквей, монастырских и приходских, и шестнадцать публичных часовен. Внешнему процветанию стародубской общины не отвечало внутреннее её состояние. Община «окормлялась» беглыми попами, но что это были за попы. Положение их было крайне жалкое: нанимаясь за известную плату, они не могли делать иначе, как по воле тех, кто нанимал: если поп не нравился, его перепродавали; уважения к несчастным народ не имел почти никакого.618 Жизнь паствы таких пастырей была полна безнравственных поступков. «Монахини» и «трудницы» Казанской обители повинны были даже в детоубийстве.619

§ 28. Замечания об образовании беглопоповщины. – Как принимали беглых попов
Из рассмотрения начальной истории беглопоповщины явствует что учение о необходимости священства утвердилось в этой части раскола практически. Общины на Керженце, Дону, Ветке и в Северщине на первых порах не представляли какого-либо отдельного согласия в расколе; они действовали в духе первых его вождей. Потому-то, как они очень деликатно выражались о современных безпоповцах,620 так и безпоповцы последующего времени говорили о них с полным сочувствием.621 В первых беглопоповщинских общинах ни под каким видом не дозволялось обращаться к православным иереям за совершением таинств, в том числе и крещения:622 так требовал и Аввакум. На Керженце венчали брачующихся в простых избах:623 так учил и Аввакум. На Ветке освятили церковь без благословения архиерейского:624 и это согласно с наставлениями Аввакума. И вот, что касается вопроса о попах, то и он решен был на самых первых порах согласно с учением одного из первых вождей раскола, именно диакона Феодора. Последний учил, что если нет попа старого рукоположения, то лучше совсем не иметь никакого. И действительно, первые донские и ветковские требоотправители: Козма, Стефан, Иов, Досифей, Иоасаф отнюдь не принимали «новорукоположенных иереев» в их сане и строго заповедали своим «духовным детям» хранить сей завет на все времена.625 Когда возникло сомнение о хиротонии Иоасафа, его чуждались и он должен был на время удалиться. Но такой порядок не мог иметь будущности – по той причине, что эти «старорукоположенцы» были не вечны, а между тем время их управления раскольническими общинами было достаточно для того, чтобы приучить членов этих общин к мысли, что обходиться без священных лиц не возможно. Когда умер поп Козма, насельники «опустевшей от иерейства» Ветки «с умилением» просили Иоасафа «не оставить» их «сирых», – того самого, над иерейством которого прежде насмехались. Преемник Иоасафа – Феодосий не встретил уже народного протеста даже против приглашения им трех попов «нового» поставления.626 Очевидно, ветковцы признали неудобоисполнимым требование «первых» своих попов, – и, если бы захотели оправдаться, могли указать на Аввакума, который дозволял ходить в те церкви, где поп хотя и «новопоставленный», но «всею крепостию любит старину», равно как принимать и таких «нового ставления» попов, которые прежде служили «по новому», а потом «покаялись».

Тоже самое было и на Керженце, – и только в некоторых скитах сравнительно дольше хранилось убеждение, что можно принимать попов лишь дониконовского поставления.627

Как же совершался самый чиноприем беглых попов нового поставления? В разное время и в разных согласиях различно. Перекрещивание всех переходящих в раскол из православия, против которого ратовал Аввакум, ставшее отличительною особенностью безпоповщины, некоторое время имело место и в поповщине. И на Керженце,628 и на Ветке первоначально всех новокрещенных в православной церкви, в том числе, значит, и попов, перекрещивали. Тот, кто первый на Ветке «отверз дверь» в старообрядчество беглым попам послениконовского рукоположения – черный поп Феодосий, повторял над принимаемыми крещение, оставляя их однако в сущем сане.629 Но, если крещение не приято, как может быть прията хиротония? Если вновь крестить, то не подобает ли и вновь рукополагать? Однажды ветковцы, перекрещивая попа, с целью, чтобы не лишить его священства, погружали в воду в полном священническом облачении.630 Затем видя неудовлетворительность такого способа чиноприема, крещение «совершенное» заменили крещением «для виду», – на подобие аввакумовского «довершения» таинства крещения над мирянами, именно: над принимаемым попом вычитывали чин крещения, и минуя погружение, ходили вокруг купели посолонь и затем помазывали «миром», не снимая риз, а только приподнимая их, чтобы не снялось самое священство. Когда – нет данных определить с точностью, но несомненно, что с течением времени «политическое» перекрещивание было оставлено, будучи заменено миропомазанием,631 а еще позднее наряду с приемом по второму чину стали, по местам, практиковать третий чин, подводя попов лишь под проклятие ересей.632

Одно время и на Керженце, не ограничиваясь миропомазанием, водили новоприходящих «около горшка с водою», но скоро это было оставлено.633 Там стали различать беглых попов. Помазывали лишь тех попов, «кия по новоисправным уставам освященным миром помазываны». В этом случае, в отличие от Ветки, где употребляли мнимое миро, сваренное попом Феодосием,634 пользовались якобы древним миром, освященным архиереями дониконовских времен, разбавляя оное маслом.635 Которые же попы «помазываны от древних священников», те не помазывались,636 будучи принимаемы третьим чином,637 причем отречение от ересей не имело однообразной формы638 и совершалось большею частью без упоминания о троеперстниках и без подробного перечисления их мнимых ересей.639 В первой половине второго десятилетия XVIII века такие способы чиноприема употреблялись как в софонтиевом согласии, так и в диаконовом.640

Б. – § 29. Возникновение Рогожского кладбища; время его процветания – § 30. Иргиз. – Монастырская организация и быт – § 31. Перемазанский собор. – Значение Иргиза. – § 32. «Оскудение» священства: появление общин, управляемых уставщиками – § 33. Лужковское согласие. – Современное положение беглопоповщины

§ 29. Возникновение Рогожского кладбища; время его процветания
Споры о чиноприеме беглых попов возникли в конце 70-х годов XVIII века. Они повели к разделению беглопоповщины на две неравные части: «перемазанцев», составивших огромное большинство, и диаконовцев, стоявших за принятие беглых попов по третьему чину. Тогда образовались два новых центра беглопоповщины: Москва с её Рогожским кладбищем и Иргиз; с ними-то и связана история перемазановщины.

Основание Рогожского кладбища падает на 1771 год. До случаю свирепствовавшей тогда в столице чумы, московской поповщине правительством было отведено место для погребения умерших за Покровскою заставою, на земле, принадлежавшей Андроновской слободе, между больших дорог Владимирской и Коломенской. Командированным тогда императрицею в Москву князем Гр. Гр. Орловым дозволено было устроить на кладбище часовню для отпевания умерших.641 Пятью годами позже, рядом с этой деревянной Покровской часовнею, рогожцы построили (1776 г.) другую, каменную и больших размеров, часовню во имя святителя Николы.642 В 1791 году они заложили на месте деревянной новую каменную часовню таких размеров, что с нею не могла сравниться по обширности ни одна из всех тогдашних московских церквей, не исключая и соборов, и сделали это путем обмана. Под предлогом ветхости и мнимой негодности двух часовен, рогожские раскольники просили московского главнокомандующего князя Прозоровского дозволить им построить вместо этих двух одну. Был готов для представления главнокомандующему и план будущей часовни: его составил архитектор Козаков. По этому плану часовня долженствовала быть двухэтажная, с зимним помещением внизу и летним вверху, размеров довольно скромных, без особых выступов для алтаря. Князь побывал на кладбище и дал разрешение. Тогда рогожцы, руководителем которых был «именитый гражданин» Никита Павлов, оставив существовать старую каменную часовню, повели постройку новой в совершенном подобии соборного храма о пяти главах: план Козакова был заменен другим. Нет сомнения, что план этот был бы осуществлен вполне, если бы сведения о постройке не дошли до императрицы: теперь рогожцам не пришлось видеть пять глав, но все же часовня была окончена постройкой в первоначальных размерах.643 В 1804 году кладбищенский попечитель, Шевяков, исходатайствовал у тогдашнего начальника Московской столицы, Беклешева, дозволение построить третью часовню, зимнюю, каменную во имя Рождества Христова, по плану архитектора Жукова.644 Так, можно сказать, быстро воздвигая, одно за другим, молитвенные здания, рогожцы не жалели средств на благоукрашение их, приобретая в часовни древнего письма иконы, в богатых сребропозлащенных ризах с драгоценными камнями и жемчугом, серебряные паникадила и подсвечники с пудовыми свечами, богатые плащаницы, великолепную утварь. И ничто из этого не было потеряно даже в несчастный 1812 год. Поп Иван Матвеевич не бежал, подобно другим, в виду неприятеля, хотя и имел к тому все средства: он остался хозяйничать на Рогожском. С помощью нескольких работников, иконы, книги и все церковное имущество он успел скрыть в нарочно вырытых на кладбище могилах, а как скоро и город был очищен от неприятеля, снова, еще до возвращения разбежавшихся раскольников, все поставил на своих местах. Спасение рогожских драгоценностей приписано было особенному покровительству Божию и в память того сделана надпись в Рождественской часовне.645 Более полстолетия счастливилось московскому беглопоповщинскому учреждению и вся первая четверть XIX века была временем славного процветания его. В начале девяностых годов прошедшего столетия кладбище имело 20000 прихожан, живших в Москве и около неё;646 в 1822 году их считалось уже 35000, а чрез три года число это возросло до 68000. Капитал кладбища исчислялся миллионами рублей. В ограде кладбища было настроено много жилых домов, каменных и деревянных, – палаты для призреваемых, «сиротский дом» для «рогожских подкидышей», с училищем для них, дом для умалишенных, «приют» для приезжающих, здание для кладбищенских: конторы, канцелярии, библиотеки, замечательной по редкости находившихся в ней книг, для архива, и, кроме того, десятки домов называвшихся частною собственностью. Население считалось сотнями: тут жили «лицевые», не мало бывало и «подпольных». На кладбище находились и женские обители, во главе с обителью знаменитой в своем роде «матери» Пульхерии. В них было устройство общежительное. Каждая из них имела средства настолько значительные, что рогожским обитательницам не было нужды ездить за сборами. На кладбище постоянно имелось достаточное количество беглых попов и диаконов; при каждом попе был свой дьячок и свои певчие. Попы были вполне независимы друг от друга, и даже в то время, когда их было по двенадцати, не было между ними благочинного. Все попы имели в ограде кладбища дома, выстроенные им от общества, получали большие доходы, и не только жили в большом довольстве, но и наживали стотысячный капитал. Алчность рогожских мнимых священнослужителей к стяжаниям была неимоверна. Попы становились на паперти и «перехватывали» друг у друга «требы». Диаконы во время служения молебнов, панихид и погребений разными попами, в разных часовнях, перебегали от одного к другому: в одной часовне скажет ектенью, в другую побежит провозгласить «вонмем», чтобы и там и тут получить свою диаконскую долю. Хотя кладбищенские часовни были устроены с алтарями, но ни одна из них никогда не была освящена.647 Поэтому обедни служились в походной полотняной церкви.648

§ 30. Иргиз. – Монастырская организация и быт
В Саратовский край раскол проник с первых дней своего появления, помогал здесь Разину, бунтовал в Камышине, и в конце XVII века успел основать несколько скитов.649 В течении первой половины XVIII века он рос и развивался здесь почти беспрепятственно вследствие и обширности края, и недостатка органов центральной власти, и отсутствия сколько-нибудь удовлетворительных путей сообщения. Когда наступило царствование Екатерины II, на основании манифеста 1762 года, дозволявшего заграничным раскольникам безбоязненно возвратиться в отечество, раскольники, пришедшие с Ветки, заняли берега Иргиза, плодородные и обильные лесами, и в том же (1762) году основали три скита: Авраамиев, Пахомиев, Исаакиев.650 Эти три скита были тем зерном, из которого скоро выросло громадное дерево. В одном из скитов от старца Филарета получил благословение известный Пугачев651 и, может быть, благодаря этому, надолго был бы задержан рост иргизских общин, если бы в непродолжительном времени не пришел сюда зарубежный, с Ветки, выходец Сергий Юршев (1776 г.).652 Сыну московского купца Юршева, одного из главных виновников смерти архиепископа Амвросия во время бунта 1771 года, суждено было играть на Иргизе роль «строителя» в широком значении слова. Во-первых, Сергию удалось выхлопотать у саратовских властей формальное разрешение богослужения на Иргизе (1780 г.);653 затем, в счет вольского миллионера Злобина при мужских скитах были построены храмы, с громадными на то затратами; после этого скиты получили название монастырей: верхний Исаакиев – название Успенского (с 1783 г.), средний Пахомиев – Никольского (с 1788 г.), нижний Авраамиев – Воскресенского (с 1786 г.);654 обстроились и два женских скита: Маргаритин и Анфисин, получив название монастырей: Покровского и Успенского.655 Сергий составил для братии устав общежития. С тех пор началась славная жизнь Иргиза, потянулась она на десятки лет, – Иргиза, затмившего славу даже столичного беглопоповщинского кладбища.

В первое время существования Иргиза ничего не требовалось для поступления в число братии, кроме доброго желания, потому что искали побольше рабочих рук; в последний период его жизни была установлена известная плата с новопоступавших в пользу монастыря, очень значительная, которую могла заменить лишь рекомендация сильных людей. Прием «лицевых» чередовался с приемом «слепеньких»: для последних отводились кельи поближе к монастырской ограде, чтобы в случае опасности можно было вовремя ускользнуть в лес. Во главе общины каждого монастыря стоял настоятель, выбираемый на бессрочное время, смотря по обстоятельствам – или братией одного монастыря, или всех. Акт избрания утверждался сначала земским исправником, потом удельной конторой, а после 1828 года губернатором. Иногда избрание падало на лицо, указанное предшественником по должности, иногда – на лицо, состоящее под покровительством какого-либо крупного купца, благодетеля монастырского, иногда – на прославившегося строгой жизнью. Со званием настоятеля не соединялся, как непременное условие, священнический сан. Настоятель был ответственным представителем всей монастырской братии в глазах гражданского начальства. В помощь настоятелю избирались, тоже на бессрочное время, 12 соборных старцев. Из них один нес обязанность казначея, другой уставщика. Обыкновенно настоятель с казначеем вдвоем правили делами, оставляя остальным соборным старцам одно только преимущество чести. Как настоятель, так и каждый из соборных старцев имел право принимать к себе в духовное руководство молодых иноков и бельцов; по отношению к таким «евангельским детям» отцы пользовались правом наказания, которое носило характер или келейной епитимьи, в виде поклонов, розог, темного чулана с «стуловою» цепью, или публичной, в виде стояния на коленях в храме с обязательством положить известное количество поклонов. Не освобождались от епитимьи и попы с диаконами. Иночествующие носили, пока находились в стенах монастырских, особую одежду: длинная, почти до пят, рубашка; поверх неё черный шерстяной кафтан, ничем не опоясанный; вокруг шеи, сверх кафтана, круглая перелинка с красной оторочкой; на голове круглая, в виде скуфьи, черная суконная шапочка с околышем испанской черной овчинки; на эту скуфейку надевался еще род чехла с очень длинным воротником, от которого идут длинные четырехугольные полы, с отделкой по краям из красного снурка, – это «кафтырь». Схимники надевали еще, когда причащались и перед смертью, «подсхимник» – круглую шишоватую шапочку, на которой вышивались кресты с обычными инициалами и по херувиму спереди и сзади, и «схиму» – род священнической епитрахили из грубой белой или бледно-красной волосяной ткани. Бельцы частью были послушниками, частью пели на клиросе. Хоры были многочисленны и пользовались славою. Монастырские доходы получались от хлебопашества, скотоводства, лесоводства, отчасти от рыбной ловли, а больше от доброхотных подаяний, поступавших или прямо из рук «богомольцев», или при посредстве нарочных сборщиков: доходы были громадные. Иргизские монастыри были общежительными; но чем больше богатели они, тем глубже и шире проникала деморализация в иноческую среду, тем легче нарушался принцип общежития. За иноками было признано право собственности; общая трапеза существовала больше для вида; постничали только при посторонних и для посторонних; по кельям готовились блюда из кур, гусей, индеек; на вино было разрешение по вся дни, без заговенья. Пьянство сопровождалось развратом: незаконные связи монахов с монахинями «не поставлялись в зазорную жизнь»; особенно много безобразий творилось летом, во время уборки хлеба, а также на гульбищах по большим праздникам. Нравственность думали заменить выполнением обряда. Богослужение было очень продолжительное: вечерня, правильные каноны и повечерие – до ужина; молитвы на сон грядущий – после ужина; утреня, часы и обедня – до обеда; под праздники – всенощное, тянувшееся часов по семи, впрочем облегчавшееся дозволением выходить, чтобы угоститься со знакомыми. Во дни расцвета на Иргизе был слышен торжественный звон колоколов. В монастырских школах, многочисленных по числу учеников и разнородных по их составу, обучение захватывало, кроме азбуки славянской, часослова и псалтири, письмо – скорописью, церковными буквами и крюками для певчих нот, пение – по октоиху, обиходу и «демественнику», рисование – копировались рисунки заставок, заглавных слов и других украшений в старинных рукописях. Состав, устройство и жизнь монастырей женских сложились по одному типу с мужскими, и только еще меньше соблюдалось начало общежительства. Каждый женский монастырь состоял из нескольких отдельных общин, связанных только единством иноческого устава, под руководством «евангельских матерей» и с подчинением одной главной настоятельнице. Источником средств к существованию был сбор подаяний и личный труд: огородничество, рукоделие – от прялки до вышивания жемчугом, чтение «заупокойных». Одежда инокинь: сарафан, халат, перелинка, как у монахов; черная шапочка без околыша, которая сзади соединялась с круглым, короче первого, воротником с черной оторочкой, а к нему в свою очередь прикреплялся нагрудник, – это «апостольник», без которого ни за трудами, ни во время покоя никто быть не должен; кроме того на головах черные платки, а на лице черное покрывало – «наметка». Только по большим праздникам богослужение в женских обителях совершали иеромонахи и попы, в обыкновенные же дни их заменяли уставщицы; за неимением престолов, литургий не совершалось.656