Петр Смирнов 10

§ 31. Перемазанский собор. – Значение Иргиза
Какое же значение имел Иргиз в истории перемазанской беглопоповщины?

Акт открылся мироварением на Рогожском кладбище в 1777 г. Так как беглых попов принимали здесь под миро, а мира не было, то и придумали восполнить этот недостаток. Изготовили, по заказу, огромный самовар, налили в него деревянного масла, вложили разные благовонные масти и истолченные частицы св. мощей, и варили всю смесь от Лазаревой субботы до Великого четвертка.657 Главным распорядителем всего дела был поп Василий чебоксарский: он читал над кипевшим маслом архиерейские молитвы, прочие попы стояли вокруг самовара, а бывший дьячок Феодор Михайлов, остриженный «под дубинку», в стихаре мешал самовар большой мешалкой. Мироварение совершалось тайно, в чулане, с замком на дверях.658 Когда случившийся при этом иргизский Сергий спросил Василия, почему он опустил одну молитву, и получив ответ, что она очень важна и приличествует только архиерею, заметил, что и все это действие приличествует только архиереям, то услышал от Василия такой укор: «ты стал отдаляться от благочестия, отец Сергий! Прежде был ты ревностнее. Прошу помолчать, чтобы простым людям не подать соблазна»! Однако скоро тайна огласилась: рогожцы продали самовар, в котором варили миро, на рынке, не позаботившись вычистить его от прикипевших к нему остатков благовонных мастей, и соблазна, действительно, было не мало.659 Весть о новом рогожском мире быстро пронеслась по поповщине: и в то время, как другие встретили её, по крайней мере, глухо, стародубские диаконовцы, во главе с настоятелем Покровского монастыря Михаилом Колмыком и строителем слободского Успенского монастыря иноком Никодимом, открыто запротестовали. Они обличили незаконность действий рогожских заправил, но последние гордо ответили: «не хотим повиноваться вам, потому что неправильно содержите догматы, – приходящих попов и людин без миропомазания приемлете». Такой же ответ последовал и на второе послание слободских: рогожцы решили даже подвергать чиноприему приходящих к ним от слободских.660 Тогда Михаил и Никодим поехали в Москву. Заволновались рогожцы и, не думая долго, отправили «нарочитых» с известием во все главные «места» беглопоповщины. С Керженца, Иргиза, из Шуи, Плеса, сел Иванова, Дунилова, Городца, из стародубских слобод Климовой и Митковской, из Гуслицы были присланы письма, частью на имя московского общества, частью Михаилу Калмыку, в которых представители беглопоповщинских общин, умалчивая о рогожском мире, высказывались в пользу приема беглых попов вторым чином. Приехали и «депутаты»: керженский Иона Курносый из Комарова скита, старец Адриан из Улангерского скита, – иргизские старец Сергий, инок Лавр, – во главе представителей от московской общины были попы Матвей и Василий.661 Так составился собор, известный под именем «перемазанского». О нем есть два сказания: одно издавна662 приписывается иноку Никодиму,663 другое составлено иргизским Сергием. Первое имеет форму послания из Москвы в Стародубье в Покровский монастырь и окрестные слободы, писанного как бы кем-то из рогожцев, не разделявшим мнения последних. По этому сказанию, заседания собора открылись в ноябре 1779 года, а окончились в январе 1780 года, всех «седений» было десять, происходили они попеременно в домах разных «именитых» обывателей московских и купцов, в присутствии многочисленной публики – в сто, двести, триста человек. Предметом рассуждений преимущественно служил вопрос о способе принятия приходящих «отвне» попов и мирских. В то время, как диаконовцы, не ограничиваясь чтением «истории» о ветковском «бегствующем священстве», до времен Михаила Калмыка включительно, из которой было видно, что там будто бы никогда не подводили приходящих попов под миро, решали вопрос на основании древних церковных правил, доказывая ими, что переходящих священников должно принимать третьим чином, что если их вновь помазывать, то надобно и вновь рукополагать, – защитники перемазанства со своей стороны указывали на «историю» о бегствующем священстве на Керженце, сочинение Ионы Курносого,664 в которой говорилось, что будто бы еще Павел, епископ Коломенский, завещал беглых попов принимать «средним» чином, под миропомазание, и что будто бы в чернораменских лесах никогда не практиковался прием под проклятие ересей, в чем и тамошние схимники уверяли своим столетним житием, но против другого рода доказательств, приведенных диаконовцами, оснований канонических, действительно неопровержимых, противники диаконовцев ничего не могли сказать, в бессильной злобе поднимали шум, крик, «сулили» Никодиму «жалованье дубин» и вышли с собора заклятыми врагами всех единомышленников Никодима. В известиях, сообщаемых Сергием, дело представляется в ином виде. Собор открылся 23 декабря 1779 года в доме Никиты Павлова, при собрании около 200 человек; депутаты вступили в разглагольствие и долго разглагольствовали, пока не изобличалось «несправедливое мудрование» Никодима, который, не зная, что делать, «начал в крик, и в здоры, и укоры нелепые», и, вместе со своими «товарищами», вышел из собрания; хотели удержать его за полы, но не могли; собрание подписало определение, в котором, решив в утвердительном смысле вопрос о том, следует ли «перемазывать» приходящих «отвне» попов и мирян,665 положили, кроме того: а) с диаконовцами не пить, не есть, не молиться и б) миро, сваренное на кладбище, уничтожить.666 Тогда Никодим, видя «свое посрамление», по словам Сергия, написал от лица москвичей, тайно от них, в Покровский монастырь и окрестные слободы «письмо», что «аки бы в Москве было десять заседаний и аки бы он, Никодим, на всех заседаниях имел справедливое доказательство».667

Ближайшим последствием разделения беглопоповщины явилось быстрое возвышение Иргиза. Стародубье упало в глазах перемазанцев и его привилегии по снабжению раскольнических общин беглыми попами были перенесены на Иргиз. Тут все сделал Юршев. Он как нельзя лучше умел воспользоваться обстоятельствами. На него возложена была обязанность письменно полемизировать с Калмыком и Никодимом. Сергий написал «Обыскательное рассуждение». В нем, равно как и в других сочинениях, написанных с тою же целью, проводя мысль о необходимости перемазывания беглых попов, настоятель Верхнего монастыря доказывал, что истинная исправа сих приходящих только и возможна в этом монастыре. Исходя из мысли, что поливательное крещение не есть будто бы крещение истинное, и что в великороссийской Церкви нет ни одного православного епископа, так как одни сами крещены обливательно, другие поставлены обливанцами, третьи находятся в общении с ними, Юршев на вопрос о том, откуда же беглопоповцам заимствоваться священством, отвечал, что есть возможность получать попов от церкви, причем с этим понятием соединял представление об Успенском иргизском монастыре, потому что, по словам Сергия, только в нем неизменно сохранилось во всей неприкосновенности апостольское учение и «без всяких прилогов совершается всякая святыня». Церковь, по рассуждению Сергия, всегда различала закон «обдержный», постоянно действующий, от закона «смотрительного», представляющего исключение из общих правил. Вообще священство еретическое Церковь отвергает, как безблагодатное, но по нужде времени иногда и принимала его. Так и теперь. По нужде можно довольствоваться бежавшими от великорусских церквей попами, но нельзя принимать их неочищенными от еретической скверны, не исправленными: истинная же исправа может быть только там, где есть истинное миро, – в церкви, на Иргизе, в Верхнем монастыре.668 При всей своей натянутости и неубедительности для беспристрастного исследователя, аргументация Сергия имела успех, потому что удобно решала вопрос в практическом отношении: постановлениями соборов 1783, 1792, 1805 гг. Иргиз монополизировал за собой право приема беглых попов, не смотря на то, что не имел действительного мира,669 и весь перемазанский мир обратил сюда свой жаждущий взор. Способ приобретения беглых попов организовался в целую систему и монополия сделалась источником неисчислимых доходов Иргиза. Были особые «ловцы» сих человеков, были агенты, чрез которых, а то и прямо чрез «светское» начальство,670 разведывали, не запрещен ли беглец, не лишен ли сана и какого поведения, хотя нередко принимали их совсем «без всякой осмотрительности»: все зависело от личного взгляда настоятеля. По тщательной «исправе», с помазанием миром не снимая риз, поп делался «монастырским», собственностью монастыря и навсегда. Все попы содержались в счет монастырей: от них получали они, кроме квартиры, большею частью помещавшейся в ограде монастыря, – отопление, освещение, хлеб. При каждом монастыре состояло постоянно не больше 3–7 попов, из более благонадежных и степенных, излишние же против этой цифры делались предметом торговли. Временем, на которое отпускался поп, и его внутренними и внешними качествами – благоповедением, сановитостью, определялись те условия, на которых можно было приобрести попа с Иргиза. От 200 до 500 рублей получал монастырь, если поп отпускался на год, от 500 до 2.000, если поп отпускался на постоянное жительство. Деньги эти вносило или общество, или поп, – как сладятся. Отправляемый получал от настоятеля своего рода увольнительное свидетельство вместе с наставлением, а также запасные дары и мнимое миро: под предлогом благочестия, Иргизские монастыри не раздавали своих запасных даров всякому желающему и тем легко повышали цену на попов. В начале XIX века иргизских попов проживало по разным местам более 200.671

Быстрое распространение беглопоповщины вообще и в частности процветание таких центров её, как Рогожское и Иргиз, много обязано было той свободе, какою вообще долгое время пользовались раскольники, начиная со времени Екатерины II. Особенно такие факты, как освобождение иргизских иноков от рекрутской повинности, пожалование из «казны» 12.000 рублей на возобновление погоревших в Верхнем монастыре храмов, последовавшие в 1797 и 1798 годах по рескриптам императора Павла, и формальное закрепление за монастырями права на владение 12.534 десятинами земли при императоре Александре I, имели важное значение для всей перемазанской беглопоповщины: они обеспечивали её митрополию материально, равняли раскольнических иноков с православным духовенством, признавали за Иргизскими монастырями право на существование как бы по подобию монастырей православных. И как высоко поднялся дух беглопоповцев, видно из того, что из разных, более близких и более отдаленных, мест, они то и дело обращались к правительству с ходатайством о формальном разрешении брать попов с Иргиза. Так как, по крайней мере, некоторые общины действительно рано получили такое Высочайшее разрешение,672 то это придало беглопоповщине еще более смелости, и неудивительно, если в 1821 году иргизские настоятели решительно отказались дать подписку в том, что впредь они не будут принимать к себе беглых попов, когда того потребовал было от них Саратовский губернатор.673 26 марта 1822 года были Высочайше утверждены новые льготные правила: беглым попам, если только не было за ними уголовных преступлений, было предоставлено право беспрепятственного пребывания и отправления службы у раскольников.674

§ 32. «Оскудение» священства: появление общин, управляемых уставщиками
Изменение в положении беглопоповщины последовало в царствование императора Николая I. Если в предшествовавшее время беглое иерейство «процветало, яко финикс», то теперь оно пришло в совершенное «оскудение». В 1832 году было «распространено на все губернии» повеление, ранее имевшее приложение в отношении Москвы, Петербурга и Пермской губернии, чтобы вновь не появляться беглым попам у раскольников и только «прежних оставить в покое».675 О прежних «удобствах» в требоотправлении теперь нельзя было и думать. Некоторое время выручались, насколько возможно, Иргизские монастыри, но когда в 1841 году прекратил свое существование последний из них, осталось одно Рогожское кладбище. Когда последовал первый воспретительный указ о рогожских попах (1827 г.), их там оставалось пятеро, да два диакона. В 1853 году на лицо состоял уже только один поп. Число «открытых» попов из года в год пополнялось «секретными», но до полного удовлетворения нужд не хватало многого. Обедни служились по ночам, в присутствии лишь самых надежных лиц. В Рождественской часовне находилось более сорока купелей и – негде было заботиться о благочинии при совершении крещения. Исповедовали всех вместе: дьячок читал перечисление грехов по Потребнику, а присутствующие должны были говорить: «грешен» – хотя бы грех был несвойственен полу или возрасту – и, затем, поп читал разрешительную молитву.676 Свадьбы венчали пар по 10 и 20677 – «гуськом», причем случалось, что иной поп по дряхлости садился в кресла на колесах, а брачившиеся, в венцах, ходя посолонь вокруг налоя, сами возили попа. Молебны служили «на курьерских». Число треб на кладбище увеличивалось от того, что сюда обращались даже из очень отдаленных захолустий. Венчаться ехали, конечно, лично, а погребение отпевалось «заочно» – по «почте» или «с оказией», нередко спустя полгода и более после предания земле.678 За очистительной молитвой посылали нарочного: родильница давала ему полотенце, поп вычитывал над ним положенные молитвы и, затем, полотенцем махали по воздуху в том доме, где родился младенец.679 И все это стоило очень дорого. Где-нибудь в других местах, помимо Рогожского, было и того хуже. Даже «в слободах можно было отыскать попов не иначе, как при посредстве проводника»,680 – и каких попов? Безобразного поведения, а то и расстриг;681 мало этого: под именем беглых попов появлялись крепостные беглые крестьяне, беглые солдаты.682 В таких обстоятельствах одни из беглопоповцев, впрочем очень немногие, иногда обращались к православным священникам, у других исправление треб получило безпоповщинский характер. В последнем случае началось тем, что бывало и прежде. Если когда-то, в былое время, еще в первой половине XVIII века, ветковские монахи и даже черницы, разъезжая по городам и деревням, «тайну исповеди и причастия» отправляли, роженицам молитвы «давали», младенцев крестили, по ночам отпевали умерших,683 то теперь сам Иргиз, прежде богатый попами, стал внушать народу, что постоянные попы – это, собственно говоря, роскошь, что их могут очень часто заменить монастырские уставщики: причем, действительно, во все селения, где только был хоть десяток раскольнических семей, монастырями назначался свой уставщик.684 Такой же порядок был признан и на Рогожском кладбище, где при «оскудении священства» попам помогали в исправлении треб раскольничьи чернецы, съезжавшиеся сюда, особенно к Великому посту, из Стародубья, Ветки, Иргиза, Керженца.685 После этого многие из провинциальных поповцев решили, что и вообще можно обойтись без личных или заочных услуг попов. С одним только не могли скоро примириться поповцы, – с заключением брачных союзов без благословения попа, и когда решили, что и тут можно, по нужде, довольствоваться благословением «стариков», то впали в небывалое в беглопоповщине «новшество» известной части безпоповщины.686

§ 33. Лужковское согласие. – Современное положение беглопоповщины
Кроме общин, управляемых уставщиками, есть еще поповщинское согласие, именно беглопоповщинское, с безпоповщинским характером в учении, – согласие лужковское. Оно образовалось в двадцатых годах XIX века, – по поводу издания указа 26 марта 1822 года. Большинство поповцев с радостью встретило дозволение иметь бегствующих попов и совсем не смущалось тем, что правительство вменило этим попам в обязанность «для порядка вести метрику».687 Но в людях, фанатически настроенных, это дозволение породило сомнения, – насколько истинно такое небывалое дозволенное священство и, особенно, нет ли ереси в том, чтобы вести метрические записи. Первое слово протеста было брошено в посаде Лужках, в Стародубье. Лужковские поповцы признали, что только прежнее священство, существовавшее и действовавшее тайно от гражданской и церковной власти, под страхом наказаний и преследований, – оно только и было правильным, истинным священством, какое возможно в нынешние времена, когда Церковь должна скрываться, что, напротив, это же священство, получив от правительства свободу и дозволение отправлять свои обязанности, чрез это самое уже утрачивало характер священства истинного, становилось как бы тем же великороссийским священством, тем более, что должно, как и последнее, вести метрики. Поэтому лужковцы решили держаться по-прежнему только тайного бегствующего священства и не вести метрических записей, со всеми же другими поповцами не иметь общения. Так как в самом начале единомышленного попа у лужковцев не было, так как по этой же причине им нельзя было принять явившегося к их услугам, тайно бежавшего от Церкви, попа Ивана, потому что некому было его перемазать, то лужковцы прибегли к хитрости. Они обратились с просьбой к настоятелю старообрядческого Лаврентьева монастыря Симеону, чтобы он дозволил монастырскому священноиноку принять от ереси, – какой не сказали, – и сотворить «исправу» над обратившимся в старообрядчество попом. Настоятель назначил священноинока Ираклия. Приехав в Лужки, Ираклий служил всенощное бдение, подвел попа Ивана под обычный чиноприем второго порядка, но когда хотел с «новоисправленным» приступить к совершению литургии, то старшины лужковской моленной не допустили его до этого, как еретика. Изумленный Ираклий поехал в Лаврентьев, а «исправленный» им поп Иван произнес пред лужковцами-мирянами проклятие ересей и был принят ими в сущем сане.688 После этого лужковцы и всех поповцев стали принимать в свое согласие не иначе, как третьим чином, бежавших же от православной Церкви священников – вторым.689 Хотя с отменою указа 1822 года лужковское согласие ослабело, но совсем не уничтожилось, и фанатизм его последователей сказывается, между прочим, в том, что они считают ересью приносить за царя положенную просфору. Кроме посада Лужков, согласие имеет последователей на Дону, Урале, в Гуслице и заграницей – в Молдавии.

Таким образом в настоящее время поповщина существует в нескольких видах. Во-первых, есть поповцы, управляемые уставщиками. Во-вторых, есть беглопоповцы, именно диаконовцы и лужковцы. Современное положение беглопоповцев весьма плачевно. Только в некоторых местах беглопоповщина держится сравнительно крепко (напр. в селе Городце, нижегородской губернии). Даже в Москве только три беглопоповщинских «образных».690 Главное затруднение беглопоповцев заключается в недостатке попов.691 Оно так велико, что делает беглопоповцев жертвой позорной эксплуатации. Образовались целые шайки проходимцев, – как, впрочем, это бывало и прежде, особенно в тридцатых годах XIX века, – занимающихся поставкой беглопоповцам ложных попов. Обыкновенно последние набираются из всякого сброда, снабжаются фальшивыми ставленными грамотами и сдаются поставщиками за ценный «товар». Особенно удачен и выгоден сбыт этих ложных попов бывает в мясоед, в свадебное время. Главными деятелями в этих шайках являются знаменитые гусляки.692 Гораздо устойчивее положение третьей отрасли поповщины, приемлющей так называемое белокриницкое священство, к истории которой теперь и переходим.

В. – § 34. Искание архиерейства. – Епифаний, Афиноген, Анфим. – Хлопоты о приобретении архиерея во второй половине XVIII века – § 35. Искание архиерея во второй четверти XIX века. – Амвросий – родоначальник белокриницкой иерархии – § 36. Белокриницкая иерархия заграницею и в России – § 37. Окружное послание. – Произведенные им раздоры в обществе приемлющих белокриницкую иерархию старообрядцев. – Окружники и противоокружники

§ 34. Искание архиерейства. – Епифаний, Афиноген, Анфим. – Хлопоты о приобретении архиерея во второй половине XVIII века
В силу той истины, что «Церковь без епископа быть не может», а также вследствие «сомнительного достоинства» беглых попов, беглопоповщинскому миру издавна было присуще желание приобрести собственного епископа, который мог бы снабжать раскольнические общины «законным» священством. Первая попытка осуществления этого желания была сделана старообрядцами тех мест, где они пользовались большей свободой и безопасностью, а потому имели и больше возможности спокойно обсуждать свое положение. Дело начали ветковские поповцы вместе с стародубскими диаконовцами. Чрез старообрядцев, живших в Яссах, они решились войти в сношение с Ясским митрополитом Антонием. Антоний, без сомнения малознакомый с расколом и не проникая еще в замыслы раскольников, соглашался исполнить их желание. Получив об этом уведомление, ветковский игумен Власий, от имена всех иноков и «многих тысяч народа» подал в 1730 году «просительный лист» митрополиту; затем отправлен был в Яссы и избранный на епископство казначей Покровского ветковского монастыря инок Павел. Прошение было поддержано владетелем Ветки – паном Халецким и самим молдавским господарем. Но так как митр. Антоний почему-то медлил решением дела, то 5 мая следующего 1731 года ветковцы подали новое прошение693 прибывшему тогда в Яссы Константинопольскому патриарху Паисию II, на решение которого представил их дело и сам митр. Антоний. Паисий выразил согласие пополнить их просьбу, если только поставленный для них епископ даст клятвенное обещание во всем последовать учению православной Церкви. Этого условия ветковцы принять не нашли возможным и дело посему прекратилось.694

Первая неудача только сильнее пробудила в поповцах желание приобрести своего собственного епископа. Теперь они становятся гораздо менее разборчивы относительно способов приобретения и личных качеств искомого епископа. Спустя два года после ясской неудачи у них действительно явился епископ – знаменитый Епифаний. Епифаний, по фамилии Реуцкий, человек темного происхождения, поселившись в Киеве, умел вкрасться в расположение Киевского архиепископа, был посвящен в иеромонахи и, затем, несколько времени управлял, в звании игумена, козелецким Георгиевским монастырем. Здесь он учинил кражу и блудодеяние, за что, по запрещении священнослужения, сидел под караулом, но бежал и, составив на имя Ясского митрополита Георгия подложные письма – одно от Киевского владыки, которым этот последний якобы просил молдо-влахийского митрополита поставить его, Епифания, в сан епископа, другое – от чигиринских граждан, якобы желавших иметь его епископом именно своего города, – посредством этих подложных документов, скрепленных фальшивыми печатями, равно как при помощи подарков, успел склонить митр. Георгия к совершению над ним епископского поставления (22 июля 1724 г.). Спустя немного времени Епифаний был взят русским правительством и, в звании простого монаха, сослан в Соловецкий монастырь. Бежав отсюда, Епифаний хотел пробраться за границу, но опять был пойман, снова бежал и снова пойман, лишен монашества, высечен плетьми и приговорен к ссылке. Тогда то ветковские раскольники, чрез посредство своих московских одноверцев следившие за ходом дела об Епифании и вступившие с ним в переговоры, похитили его у конвойных солдат, привезли на Ветку и (6 августа 1734 г.) приняли в качестве епископа, каким чином – неизвестно. Как Епифаний получил епископский сан, что было с ним прежде и после этого события, об этом знали немногие из ветковцев: сомнение возбудил Епифаний, по сказанию одних, собственно тем, что не скрывал своего нерасположения к старообрядчеству, по сказанию же других, старообрядцы усомнились, главным образом, относительно его крещения, – не обливанец ли он. Между ветковцами и их первым епископом отношения скоро сделались крайне натянуты. Около восьми месяцев архиерействовал Епифаний на Ветке, успел поставить несколько попов и диаконов, пока не был в первую ветковскую «выгонку» (1735 г.) отправлен в Киев, где и умер в общении с Церковью.695

Прошло каких-нибудь пятнадцать лет по удалении Епифания из Ветки – и, не смотря на данный им урок быть разборчивее и осторожнее в приобретении архиерея, у старообрядцев явились еще два епископа: Афиноген и Анфим.

Из Воскресенского монастыря, именуемого Новый Иерусалим, в сороковых годах прошлого столетия бежал черный диакон Амвросий. Назвавшись священноиноком Афиногеном, он отправился искать счастья и наживы к раскольникам, именно в Стародубье. В слободе Зыбкой он был принят в раскол и послан в побужскую слободу Борскую, где не было тогда попа. Видя желание раскольников завестись своим епископом, он, как человек в высшей степени ловкий, задумал воспользоваться этим и стал распространять слухи о своем мнимом епископстве. Сначала делал темные намеки на то, что у него есть сильные враги в Петербурге, затем, поясняя эти намеки, прибегал к действиям: то, как бы по ошибке, благословит обеими руками, то в своей келье станет на молитву в омофоре, который держал под образами. Проезжал чрез Борскую старообрядческий поп. Афиноген пожелал исповедаться и на исповеди, под великим секретом, объявил, что он есть епископ Лука, состоял при сосланном императоре Иоанне Антоновиче, но «уразумев древнее благочестие» бежал. Пока наводили раскольники справки, мнимый Лука наставил им попов и диаконов, а когда самозванство его обнаружилось, бежал за польскую границу: здесь в городе Каменце, приняв католичество, записался в военную службу, женился и, на добытые архиерейством деньги, зажил настоящим паном.

С соблазнительной историей Афиногена имеет тесную связь история и третьего раскольнического епископа – Анфима. Это был монах Кременского монастыря на Дону, человек пожилых лет, быстрого ума и довольно начитанный, но в высшей степени упрямый и надменный. Он судился за уклонение в раскол, был наказан по тогдашним законам, но, будучи приговорен к ссылке в каторжные работы, бежал и на деньги одной московской богачки, расположение которой успел приобрести, построил в четырех верстах от Ветки в местечке Боровицах церковь, сам освятил её и стал совершать богослужение. Выдав себя попом, Анфим задумал еще, по примеру Афиногена и при его содействии, сделаться епископом. Он нарочно ездил к Афиногену. Тот посвятил его на первый раз только в архимандриты. В этом звании Анфим, нисколько не стесняясь, начал действовать по архиерейски и даже поставлял священников. Впрочем, порядка ради, Анфим еще раз обратился к Афиногену за архиерейством, тот согласился и, по причине неудобства личного свидания, условились так, чтобы поставление совершено было заочно: в назначенный день, именно в Великий четверток 11 апреля 1753 года, тот и другой должны были служить литургию и в определенное церковным уставом время Анфим должен был возложить на себя архиерейские облачения, а Афиноген – прочитать молитвы на поставление епископа. Анфим исполнил условие в точности, – в определенное время, за торжественной службой при большом стечении народа, облекся в архиерейские одежды и, затем, продолжал литургию по архиерейскому служебнику, не воображая, что в это самое время Афиноген был уже польским жолнером... Над Анфимом стали смеяться и сами раскольники. Стыд принудил Анфима бежать с берегов Сожи. Стопы свои он направил за реку Днестр и дальше – в пределы Молдавии и нынешней Буковины, в Добруджу и за Кубань, все с тою же целью, чтобы основаться где-нибудь в звании старообрядческого епископа. В тоже время, чувствуя нужду исправить как-нибудь свое странное, столько смеху наделавшее, посвящение в епископы, он обращался к нескольким православным архипастырям, прося у них или «навершения» прежнему поставлению, или нового рукоположения, и Даниил Браиловский будто бы действительно рукоположил его, даже назвал епископом «Кубанским и Хотинския Раи». В разных местах, то в Добрудже, то на Кубани, раскольники действительно принимали его в качестве епископа и дозволяли ему ставить попов, доколе, заподозрив в обмане, не изгоняли с бесчестием. Так странствовал Анфим с места на место несколько лет, пока свою бурную, исполненную приключений, жизнь не кончил трагически: раскольники бросили Анфима в Днестр с камнем на шее.

Трех указанных опытов было достаточно для того, чтобы внушить старообрядцам больше осторожности в искании бегствующего архиерейства, но не для того, чтобы охладить в них желание иметь своего епископа. Искания последнего особенно усилились в царствование Екатерины II, когда в гражданском, общественном и религиозном положении старообрядцев последовала значительная перемена к лучшему. Так, в 1765 году в Москве происходило совещание поповцев вкупе с безпоповцами о том, нельзя ли, нужды ради, на основании бывшего в древнерусской Церкви святоподобия – поставления (в 1147 г.) киевского митрополита Климента Смолятича главою Климента папы римского, поставить епископа самим, именно рукою митр. Ионы, или другого из почивающих в Москве святителей. Затем, вскоре после этого поповцы обращались с просьбами о поставлении епископа к грузинскому архиепископу, крымскому митрополиту, а также приглашали поступить к ним в епископы некоторых из русских архипастырей, в том числе и святителя воронежского Тихона.696 Наконец, они ходатайствовали (в конце XVIII в.) пред гражданскою властью, чтобы быть у них архиепископу, который был бы принят ими на том же положении, на каком существовали дозволенные беглые попы, находился бы в совершенной независимости от православной иерархии, на правах, предоставленных живущим в России духовным лицам инославных исповеданий, и для внутреннего управления старообрядческими делами имел бы свою консисторию.697 И только когда все это кончилось ничем, осуществление мысли о епископе поповцами было оставлено на некоторое время, особенно в виду того, что тогда не чувствовалось нужды в беглых попах. Зато с наступлением «оскудения» священства, старая мысль снова выплыла наружу и на этот раз была осуществлена, не смотря на то, что теперь к исканию архиерейства побуждало не искреннее сознание недостаточности церковно-иерархического устройства беглопоповщинских обществ, а только крайняя трудность приобретать беглых попов.