Петр Смирнов 16

§ 51. Замечания о центрах современного раскола. – Вопрос о его численности. – Заключение
Чтобы закончить историю раскола, сделаем несколько замечаний о центрах современного раскола и общей численности его. Главнейшими центрами современного раскола служат: Москва, Гуслицы и Поволжье, – в последнем преимущественно Хвалынск и Вольск с уездами. Москва имеет значение общего центра, связующего весь старообрядческий мир: на неё одинаково обращают взоры последователи как поповщинских, так и безпоповщинских согласий, и со вниманием прислушиваются к тому, что внушается ею. В Москве находятся центральные учреждения поповщины и безпоповщины, в Москве живут капиталисты – вершители судеб раскола, тут миссионеры и апологеты раскола и словом и писанием, тут же и подпольные типографии, в которых производятся на свет и книги и разные иллюстрации, из Москвы идет деятельная переписка с отдаленными захолустьями, из Москвы же рассыпаются по разным местам как европейской, так и азиатской России начетчики, уставщики, наставники, попы. В Гуслице раскол крепок поддержкою богатых фабрикантов, а в Поволжье его сила заключается, кроме материальной обеспеченности, в замкнутости, обособленности от посторонних веяний. Гуслицы, знаменитые бродягами, конокрадами и фальшивыми монетчиками, занимают угол, где сходятся три губернии: Московская, Владимирская и Рязанская. Главное сосредоточие гуслицкого раскола составляют приходы Крестовоздвиженский и Запонорский, известные также под именем «Захода», – здесь раскольники составляют почти сплошное население: в каждой деревне есть часовня и при ней звонница, почти в каждой деревне есть свой поп. Гуслицких уроженцев можно встретить в качестве попов далеко от родины – и на Громовском кладбище1544 в Петербурге и в иркутском – Бичуры захолустье в Сибири. И немного найдется мест, где раскол с такою же дерзостью наносит оскорбления Церкви, как в Гуслицах. Второю, после Гуслиц, раскольничьею Палестиною служит Хвалынск с его Черемшанскими скитами: сюда стремится все и отовсюду, что наиболее тесно связано с расколом, и отсюда же идут те нити, которые частью явно, частью тайно руководят поволжским расколом, по правую и по левую сторону реки, на пространстве около 2200 верст. Что касается вопроса о числе всех раскольников в империи, то хотя вычисления в данном случае очень разногласят,1545 но, по мнению более компетентных лиц, оно не превышает трех миллионов.1546

* * *

Третье столетие существует раскол. Уже настало время истории его. Раскрываются пред нами страницы этой истории, развертываются от первой до последней и что же показывают? Оторвавшись от единства церковного, от того, где жизнь и свет, раскол так и застыл, так и одеревенел в тех условных формах, в которые отлилась русская жизнь к половине XVII века. Годы шли за годами, история делала свое дело, жизнь складывалась шире, а раскол все стоял и стоял на одном месте, – стоял, точно Лотова жена, обернувшаяся назад и оставшаяся недвижимою... Беспощадное время своими неугомонными волнами начало подмывать почву под расколом: попы и протопопы, отторгшиеся от св. Церкви вместе с прочими безумцами и «окормлявшие» на первых порах этих последних, по естественному закону жизни, один за другим стали переселяться в мир иной, – раскольничья иерархия стала таять; а раскол все стоял и стоял на своем месте и только крепче прижимал к своему смущенному сердцу магические заветы «святой» старожитности, «древлеправославные» чины и порядки... Иерархия оскудела, почва ушла из-под ног раскола, и суровая глыба рухнула и раскололась: раскол раздробился на толки... Но и старообрядческие толки, эти осколки прежнего монолита, оставались все на том же старом месте и только еще судорожнее, точно утопающие, схватились за свои «древлеправославные» лестовки, подручники и подобные «святыни»... И лежать здесь эти руины, лежат и до ныне!... В XVII веке, глубоко убежденные в близкой кончине мира, старообрядцы убегали в леса и пустыни, надевали саваны, ложились в заранее приготовленные долбленые гробы и пели протяжным, заунывным напевом похоронные песни. Чуется, стоят эти гробы древяные и ныне по всей Руси православной, и лежат в них, и заживо отпевают себя в них русские «старообрядцы»!... И только все глубже и глубже уходят эти гробы в землю, зарываясь в песок, или погрязая в тину, да мрак все гуще и гуще окутывает живых мертвецов... Тяжелая картина! Непролазные дебри; непроходимые трущобы... Древяны гробы сосновые... И тьма, – тяжелая, гнетущая, цепенящая тьма!.. И пусть бы давила эта тьма сердца сухие, души бесчувственные... Но нет! Прислушайтесь к этим заунывным похоронным воплям, которые несутся оттуда!.. Сколько надрывающей душу скорби, сколько напряженного религиозного чувства!

Имущие в руках своих светильники возженные исходят к сидящим во тьме и живительные лучи мелькают тут и там... Но тьма покрывает широкое пространство, а буря бушует свирепая! И как бы снова потухают эти лучи... Долга ли ночь? И близко ли радостное утро?

Конец