Глава 1. Действие 4

4




Долго возиться с мартой не пришлось. Очень скоро из кустов орешника и мята вывалился Иггель. Бежал он без хвороста. Зато обильно размахивая руками. А за ним… Огромная, непонятная туша, размером с лося, если не больно. Когда Иггель споткнулся, и буквально проскользнул под ногами чудища, оно влетело в марту, раздавив ту огромной когтистой лапой. Перед Яковом в мгновение выросло чудовище, чья холка была выше его головы. Были ли у него холка? С испугу Ягов сжал лежащее рядом копье в кулаках, ткнул наугад, но не смог пробить черной чешуи. Дело спас Иггель, влетевший чудище в правое крыло. Да с такой силой, что с чавканьем и треском, то порвалось. Из дыры, образованной после вынимания копья, на землю повалила черная густая жижа.
Яков вскочил на ноги, пока тварь мотала головой, создавая между ей и собой дистанцию шагов в шесть, но запнулся, упал провалившись внутрь гнезда.

С поляна раздался сначала яростный мальчишеский крик, а после жалостный визг. Яков вскочил, схватив свое копье. Иггель валялся на земле, около молодой елки, шагах в тридцати. Чудище стояло на мощных, когтистых лапах. Опиралось на левое крыло, прижимая правое к туше. По поляне тянулся след от черной жижицы.
Сейчас, впервые, Яков обратил внимание на голову чудовища. Петушиная морда, длинный серый клюв полный небольших клыков, хохолок, красный, самый обычный, петушиный. Два глаза, черных, а внутри белые, неживые радужки, с красными пятнышками. Полные злобы и ненависти. Пока осматривался, понял, что потерял копье при падении.

Быстрым движением достал лук, выхватил первую стрелу со стальным наконечником, прицелился. Чудище двигаться не спешило. Оно причудливо кривялолось, мотало головой, смотрело от себе под ноги, то на землю. Яков выпустил стрелу. Со свистом она сократила дистанцию, меньше чем за мгновение, прилетело в основание глаза. Наконечник вошел не глубоко, но с характерным чавканьем.
Раздался крик. Яков упал, хватаясь за уши от боли. Оно до этого только рычало и хрипело, причем ничуть не страшнее обычной собаки. А теперь… кричало, да так жалобно, так пискляво, словно обиженный щенок.

Сквозь боль поднял глаза. Осмотрелся. Иггель сорвался с места, удерживая свое длинное копье. Всем телом отдаваясь в удар, кольнул в грудину монстра. Тот даже не повернул головы от Якова, морща пробитый правый глаз. Копье треснуло. Разломилось пополам. Иггель упал вслед за ним, удерживая в руках обе части сломанного древка.
ПОднявшись на задние лапы, оно попробовало взлететь. Не смогло расправить правое крыло, с черными перьями, переливающимся блеском в потемках. Упало, опершись на левое крыло, занесло для удара свой клюв. Иггель уйти от удара не смог, но подгадав момент, вонзил обломок копья в оставшееся крыло.

Раздался второй оглушающий визг. Яков заметил, как из левого уха потек тонкий ручеек. Из его собственной крови. Прижал ухо к плечу, дождался послабления, выпустил вторую стрелу. Попал в мягкую шею чудовищу, но, по видимому, не пробил ничего важного.
Однако, этого хватило чтобы сбить удар, прилетевший вместо пуза Иггелю, в сырую землю. Тот, с испугу, пнул чудовище в рану на правом крыле. Оно сново закряхтело, отпрянув от мальчика.
Он, было, схватился за свой длинный кинжал, когда Яков выпустил последнюю третью стрелу. Она пробила все тот же, левый глаз. Пусть и закрытый, но стрела вошла глубоко, глаз потек вперемешку с мутной жижей.
Яков снова не устоял на ногах. Визг оказался настолько громким, казалось что он раздается прямо внутри головы. В подкорке. В мыслях. В действиях.

Иггель каким-то чудом смог устоять. И ладно бы просто устоять, он побежал на чудище с кинжалом. Неясно было от отчаяния, или в порывах страсти, но мощным ударом булавы на хвосте, его впечатало в землю с характерным хрустом.

Когда Яков кое-как поднялся, чудище кружилось вокруг себя. Пыталось взлететь, но это походило больше на конвульсии умирающего зверя. Визжать оно больше не могло, только жалобно кряхтеть. Споткнувшись,туша упала, скатившись кубарем с холма.
Яков сразу прибежал к Иггелю. У того не хватало зуба, была порвана щека и губа, текла кровь из носа. Опух левый глаз, а кафтан был порван в груди. Но сама грудь, не считая синевы, не была повреждена.

– Ты как? Игге? Слышишь меня?
– Слышу… слышу. Что, что с ней там?
 
Яков ответа не знал. Вскочил на ноги. Выхватил свой кинжал. Спустился с холма. Оно лежало в луже черной жижи, смотрело целым глазом вдаль, сквозь Якова. Словно видело его целиком. Все о нем знало. Глаз закрывать не стало, когда Яков по самую рукотяку вонзил кинжал. Черная жижа в который раз хлынула, после чавкающего звука. Яков достал кинжал, вытер о подол, вернул в ножны. Вбежал на холм.

Иггель уже стоял, опираясь на ствол дерева. Смотрел на раздавленную тушу марты.

– Это считается за обряд? Ты же не добил ее?
– Игге, это… давай о другом. Надо сначала тебе помочь. Не вставай, ляг, прямо как есть ляг!

Яков разложил оба лежака, друг на друга. Уложил княжича. Расстегнул распашной кафтан, стянув вместе с рубахой. Большой, сливового цвета синяк, с красными пятнышками.

– Ну что, я умираю? Ребра сломаны, да?
– Откуда такие мысль? Не знаю я… не понимаю ничего в ребрах. Но если дышишь и шутишь, значит жив.
– Так если не понимаешь, зачем трогаешь? Больно, вообще-то.
– Прости… Ладно. Лежи тут. Я мигом, костер разведу.
– Да-да, а то я уже была собирался уйти.

Яков развел костер. Небольшой. Поставил над ним импровизированную стойку, из старых костей. Налил в котелок воды, насыпал пшеницы, бросил кусочек сала и солонины. К ребрам Иггеля привязал тряпки, бывшие у них с собой. Так, кажется, его учили. Для поддержания ребер, если они, все таки, сломаны.
Сел рядом. Свое копье нашел. Копье Иггеля снял с поломанного древка. Лук сломался, когда Яков упал на него в последнее из падений. Марта была мертва.

Смотря за кашей, Яков погрузился в свои мысли. Пока кипела вода в котелке, поднимаясь паром, кипели и мысли в голове. Бурлили, надувались пузырями, лопались с брызгами. Яков ткнули в бок.

– Ну ты чего? Опять в мысли? Сейчас вся вода выкипит, а каша с салом прелипнет. Давай, наливай уже. – Иггель сам поднялся, сел. Яков наложил ему еды, дал ложку и пару сухарей. Тоже самое сделал для себя. Пасть Марты жалобно смотрела на юношей своим мертвенным видом.

– И что это было?
– Да я откуда знаю, Игге? Впервые такое вижу… Как мы его победили?
– Это все боги! Точно тебе гвоорю!
– Боги? Это какие такие боги? Бог един. И он над нами, и в дела смертных не лезет.

Иггель откашлялся.

– Вечно ты так, Яков. Вот всегда. Что не скажу, сразу споришь. Со всеми так… Дяде Степан всегда говорил: тебе слово, ты сто в ответ! Боги… это которые лунные дети. Первые жители земли.
– А ты, знаешь, поменьше всякую ересь и сказки про первых вирнчией читай. И вообще. ешь молча, а то подавишься. Я… читал в старом псалме, что есть предвестники зла. Мол, когда черт захочет лезть наружу, прежде побегут его дети-чертики. И что они разные, но у всех у них вместо белка в глазу чернь, а вместо радужки красное пятно от злобы, злости и зависти, что они на свету жить не могут. Вот и у этой твари так было…
– Умеешь ты жуть нагнать, спасибо.
– Ты зачем на него так лез?
– А что? Завидно?
– А если бы она, тебя, да как марту раздавила? Что я потом Реману бы сказал? Князю Стефану? А? Ты кроме как о себе думать умеешь?

Иггель помолочал, надувая щеки. Ему казалось, что он спасает положение своей смелостью, как герои старых сказок. А вышла, что он рисковал на пустом месте из-за пустого Якова.

– Ну не вышло же… Ладно, я устал. Можно посплю?
– Спи. Я пока…

Яков недоговорил. Иггель укутался в свою одежду. Осень, на благо, была теплой. Без дождей и слякоти. Яков поднялся и потянулся. Первым делом натаскал веток и подкинул их в огонь. Иггель уже дремал, или притворялся.
Нужно было снять чешую с чудища, или срезать ему клюв, голову, вынуть когти. Добыть хоть какое-то доказательство убийства. Еще достать стрелы. В общем, дел пока не стемнеет у Якова было полно. Он решил не медлить.