Глава 1. Действие 5

5
Яков проснулся рано. Не спалось. Успел подбить яйца, освежевать того. Вместо солонины приготовил на завтрак зайчатину. Марту похоронил под тем самым, старым буком. Как похоронили? Яков засыпал ее листвой, закидал ветками, примял ногой.
Иггель обсасывал косточку, под стоны и хрипы. Яков в очередной раз спустился к орешникам.

Молодой кустарник стоял неровным колючими рядами. Темные листья местами пожелтели и покраснели. Туша лежала прямо на траве, неподвижная, мертвая. Лишенная головы. И даже так она пугала юношу.
А голова, размером с небольшую птицу, теперь ютилась в черном мешке. Тело, и до того вонючее, теперь раздавалось мертвечиной, перебивая все остальные запахи. Во рту было неприятно сладко.

Яков присел, взяв в пальцы крупную черную чешуйку.
– Что ты, все таки, такое? Откуда в наших лесах? Хищник? Или добыча? – по плечам пробежались мурашки –  будь ты добычей, не хотел бы я встретиться с тем, кто тебя загонял. Ладно. Чем бы, или кем бы, ты не был, пусть наша земля станет для тебя последним приютом. Отец Патрик учил, что зверь не может быть злым, и на зверя нельзя обижаться. Так что, спи спокойно, под светом звезд.

Поднявшись, Яков вздрогнул от удивления. Улыбка поползла по его лицу сама по себе. Иггель стоял уже одетый, собранный, скрутивший оба лежака. Даже котелок и баночка с медом уже были убраны.

– Ну что, Яков? Идем?
– А ты сможешь? Вид у тебя, все равно, болезненный.
– Ну, знаешь, помирать в лесу мало приятного. Так друиды дела…
– Кто?
– Друиды. Я о них в сказках бабушки Деадены слышал.
– Знаешь, тебе бы поменьше сказок слушать. Особенно от карги Деадены. Ты о учебе не думал, совсем?
– Ну простите, ученая задница, не всем лестна компания лысого Патрика!
– Игге, не зови так отца Патрика. Кроме того, он учит только астрономии и диалектике Бога, наукам высшим и исключительно углубленным. А я тебе говорю про прикладные науки. Математику, письмо, военное дело. Если отставить твои шутки, кем ты собираешься стать?

Иггель о таком еще не думал. Ему все в жизни казалось простым и понятным. Даже вчера, во время боя с чудовищем. Даже когда оно раздавило Марту. Даже когда вмазало хвостом ему по груди. Такого вопроса, тем более от Якова, он не ожидал. Сейчас все вокруг резко обрело сложный, непонятный смысл. От мыслей разболелась голова, а настроение, до того легкое и веселое, растворилось в очередных мыслях о занудности Якова.

– Не знаю. Не думал пока. Может, как и Реман, просто буду воеводой при Миркиче, а до того при отце?
– Реман, как и я, много учимся. Ты хорошо это знаешь. Причем начали мы с пеленок. А ты? Военное дело у тебя совсем ужасное. Я помню ведь, ты даже сочинения написать не смог, про пришествие вирничей. Историю и культуру плохо знаешь. Постоянно богохульствуешь, а порой кажется и вовсе, в старых богов веришь больше, чем в Бога настоящего. Это смущает, признаться, весь двор.
– Ну что ты ко мне прилип? Тебе какое дело, чем я занимаюсь? Стихи может пишу, а? Ну что тебе надо. Мы с тобой три дня вдвоем. И все эти дни тебя как с цепи сорвало. Какое тебе дело, Яков, до того чего я хочу и кем стану? Я тоже учусь владеть мечом, ездить верхом, и управлять дружиной. Может, и не меньше твоего. Не всем, как тебе, дано изучать углубленную анатомию…
– Астрономию.
– Что? – Иггель поморщился, тряся головой. На его лице возникла морщинистая гримаса непонимания, даже отрицания слов Якова.


– Я говорю, не анатомия, а астрономия. Это разные науки.
– Чем?
– Да примерно… всем. Ладно, хватит с меня. Пойдем, пока у тебя силы не кончились. А то болтать ты горазд не хуже меня, а идти? Так вот, закрой рот и иди.

Яков повернулся спиной, стремительно вышел с поляны. Им предстояло пройти немалый путь за сегодня, и начинался он сразу за холмом. Напоследок, Яков осмотрел поляну. Все стояло на своих местах. Сломанная береза, старый бук, пара молодых елей, четыре гнезда, одно из которых большое и красное.

Из смешанного перелеска они вышли в хвойную гущу. Яков всегда отмечал, что пахнет там просто отлично. Вот и сейчас, шел, жадно втягивая носом хвою. Зеленые, ароматные, они стояли раскинув свои ветви. Их острые шапки тянулись в голубое светлое небо, а земля была усыпана шишками и иголками, в которых копошилась своя жизнь. Яков аккуртно обступал молодые шишки, бугорки скопления иголок. Пытался сохранить все здесь нетронутым человеческой ногой.

– Знаешь Игге, меня дед учил, что первые вирничи как сюда приплыли, начали водить дружбу с местным народом великанов. И те их учили, что леса эти колдовские и даже магичные, и что тут нельзя человеку свой след оставлять, иначе выйдет из лесу чудище, вслед за человеком!
– А мне это зачем знать? – С недоумевающей гримасой парировал Иггель. Яков решил не отвечать, махнув рукой на “дурака и трусливого котенка”. Дальше они долгое время шли молча.

Скоро они прошли участок хвойного леса. Вышли к небольшой кабаньей тропе. Шли вдоль высокой пожелтевшей травы, все еще молчали.
Справа от них тянулись последние хвои, но левая сторона была усеяна кустарниками: мята, орешник, ягодные кусты, все смешалось.
Ровными, волнистыми рядами вдоль холмов, на высоте и внизинпх. Множество зеленых, красных, желтых и уже голых кустов. В них копошились белки, бурундуки, лисицы и зайцы, на их ветвях сидели птицы, в корнях ползали жуки и черви. Лес словно ожил, рассколодовался, после случившегося. Якову это показалось немного странным, поскольку и в середине лета такой активности он тут не замечал.

– Погодь, Яков. У меня чет ребро заныло. Давай передохнем, а?
– Ну, давай. Ты хорошее место выбрал, в кой-то веке.
– Это почему?
– Ну, смотри, на по этой тропе нужно подняться в гору. Оттуда, с уступа, кстати хороший вид открывается. Там, надо будет спуститься к ручью, истоку Унны. Вдоль него пойдем, выйдем к стоянке Довмонта. А там – на коней и в лагерь.
– Нет, я не про это спрашивал… забудь. Слушай, а почему ты учиться не поехал? У тебя же возраст подходящий, и кажется лысый… отец Патрик писал тебе грамоту. Нет?

Яков достал оставшиеся сухари, баночку в которой еще был мед. Отложил, убрав на широкий теплый камень. Подстелил под зад сумку, уселся, и задумался. А почему он не поехал учиться?
– Ну, сложный вопрос. Я… честно сказать, просился. Очень сильно. Хотел поступить в Дедгубурский университет, на астронома. Хотел научиться считать по звездам небесные циклы, расшифровывать небесные послания, и приблизиться к учениям святого Онцифора. Но отец настоял. “Мы копья князей” твердил и твердит.
– А что это значит?
– Ты про копья князей? Да то, оно, и значит. Что я тут, в нашем захолустье нужнее и сподручнее, чем там в ученых залах. Мне, честно, тесно у нас.
– Это как?
– У тебя день глупых вопросов, Игге? Жуй лучше сухарь, да пойдем. Еще на один день я тут не останусь.
– Ну ладно тебе, почему тесно то? Ты вроде худощавый, даже я моложе, и то шире.
– Ты шире, потому что меда много ешь, а ну дай сюда! Тесно мне… ну… как сказать. Меня душит вся эта спесь ритуалов, обрядов, традиций. Словно у нас ничего не менялось уже тысячу лет. Все по кругу, и мы по кругу. Ничегошеньки новенького. У нас самое интересное за год это пора охот, да новый жеребенок. И ничего больше. А вот в Дедгубурге!
– А ты там был?
– Ну, не то чтоб прям был… Но я читал… Всё, смотрю ты отдохнул?
– Ага
– Значит пошли. Расселся тут.

Сумки были быстро собарны.
Их ждал не крутой подъем, с которого впрочем кроме голубого неба, никакие виды не открывались. Вдоль обрыва с одной стороны уже стояли длинные лиственницы, а по другую сторону, холмы, были усеяны кустарниками.

Они поднялись на утес. Проступила молодая лиственница. Она тянулась на самом верху утеса. Яков подошел к обрыву. Остановился, осматривая округу. Всегда здесь дух захватывало. Он запомнил это место со своего самого первого похода. Великие леса Дении. Еще зеленые, с золотыми пятнами, красивые и могучие. Неподвижные, живущие по своим, как шутил дед “не человеческим” законам. А вдали рисуется красавица Унна. Местная река, впадающая в великую Ильку, делящую Дению от всего остального мира. Выложенная белыми камнями, что костями великаном. Ветер, качающий молодые деревья. И невозмутимая спокойность. Невозмутимая природная спокойность.

– А небо! Иггель, ты посмотри как тут близко небо! Вот вытяну руку, и кажется, схвачу лучи солнца! 
– А ты оказывается еще и поэт… тьфу, мямля.
– Ты чего заурчал, котенок? Ты посмотри, говорю, какое, тут небо. Из города, с равнины или в лесу, даже с самой высокой княжеской башни, нигде не видел я такого неба. Дух захватывает.

Дух и правда захватило. У Якова от красоты и чувства единости с чем-то неимоверно цельным, природным. У Иггеля от боли в груди. Каждый переживал в степени своей испорченности.

– Слушай, а если ты так сильно любишь этот утес, зачем тебе уезжать?
– Это не просто “этот” утес. Это Алексеевский утес. Его в честь моего деда назвали. Как и село наше дед переименовал в Алексеевку. А про уезд.. слушай, ты разве не слышал “если любишь – отпусти”? Популярная ведь в романах фраза.
– Я романов не читаю.
– А что читаешь?
– Я нет читаю.
– Ну то-то же. Ладно, видишь вон тот валун? Сейчас будем спускаться вдоль березок. Как спустимся, окажемся у ручья. А там – уже и Дова сидит. Ты, кстати, как? Болит грудь?
– Ну, только если самую малость. 
– Ну и отлично. Шагаем. Нас, в конце концов, ждать долго не будут.

Они спустились с утеса. С этой стороны, спуск, оказался куда круче чем подъем. Иггель даже упал разок прямо на задницу, запнувшись и потеряв равновесие. Грудь разболелась еще больше, но поделать было нечего. Или спуск, или голодная смерть в лесу. Так он думал.

Его, все еще, не отпустили слова Якова о том, кем он хочет стать. А ведь и правда? Кем. Если так подумать, загибал он пальцы, учиться он не любил. Ни математика, ни счет, ни даже простейшая геометрия – ничего из этого ему не давалось. Читать не любил, читал медленно и только по слогам. Неплохо понимал денийский язык, даже мог сочинять на денемарском, но всеобщий понимал с трудом. Рисовать или чертить не умел. Мечом владел куда хуже Ремана. Он, в сравнении с братьями, был настоящее “ни то ни се”. От болезненого осознания свело скулы. Будучи младшим сыном, князем ему стать едва ли суждено. Максимум, по доброте душевной, пригреют его братья, оставят в столице как смешного зверька. Шута. Да и только…

– Видишь?
– Что?
– Ну ты опять забылся? Видишь, говорю, дым?
– Ну?
– Что ну? Это лагерь Довы. Костер жгут, из сырых веток, дымом нам дорогу подсказывают.
– А долго осталось?
– Шагов триста, может меньше. Одним словом, мы уже почти пришли. Слышишь?
– Да, кажись слышу, голоса… Нет?
– Ага. Голоса. Ишь, они еще и смеются там!

Вскоре за ивами, уже желтыми, показалась стоянка. Четыре дружинника, одетые в простые бежевые кафтаны. Килит, в его черно-красном кожухе, привезенном из Денемара. Он очень его любил, носил и зимой и летом, часто подолгу не снимая, и потому неприятно пах. Рядом стоял Довмнот, в его синей свите  с разговорами и рукавами украшенными серебрянной вышивкой.



– Яков, Иггель! Что произошло, мать вашу! – Не по человечески, а словно рыком, зазвучал первый голос. Это был Килит. Приближенный Миркича. Самый низкий, казалось и самый слабый из них, но с таким мощным, звериным голосом, что ослушаться его было невозможно.
– Килит, захлопни пасть! Ты и княгиню дернул, и мою мать – зазвучал легкий, едва слышимый среди гула,  голос Довмонта.. – Прежде чем дальше пойдем, извиняйся! Ну! Я требую сатисфакции!

Довмонт схватил Килита и подтянул к себе, держа за воротник. Разница в их росте была очевидна всем присутствующим.
– Тьфу! Че ты требуешь? Са-ти… Иди нахрен, самодур!

Килит, вырвавшись из цепких рук Довмонта, уставился на разбитое лицо Иггеля. Этой заминки хватило, чтобы дружинники потушили костер, и присоединились к допросу.


– Килит, Брат, мы… ну… чего вам? – Ответил им Яков. Его голос звучал хрипловато,
– Не, Яков… нам ниче не надо. Тока вы должны были прийти луну назад, а щас че?
– Ну, Килит, мы… немного потерялись, да и потом… Яков, покажи им, а?
– Но! Я тебя не спрашиваю, княжич. Стой молча. Че с малым? Молви, Яковка! – Вернул себе право на голос Килит, топнув черным каблуком по камню.
– Терпеть тебя не могу, правда не могу. Какой ты Килит перепел! Но тут, он, прав. Отвечайте когда спрашивают. – Подхватил Довмонт.


– Мы… мы не нашли насмешниц… нам…
— Вам, там, тут… вот те раз!
— Слышь, Килит, пасть закрой. А то без зубов и вон!
— Тьфу! Опять бояре народ гнетут…
— Килит, тихо. Яков, продолжи.
— Мы. Мы не поймали насмешниц. В гнезде их не было. Там ожидало нас… чудище. Оно… клювастое, как петух, но со змеиным хвостом и крыльями… мне такое никогда и нигде не попадалось. Честно, брат. Веришь?
— Верю — зашипел Довмонт. — что дальше?
— Ну, мы его… прибили, выходит. Да, Игге?
— Да! Так и выходит!


Килит оглянулся, щелкая пальцами. Небо — минуту назад синее — померкло. Сбивались тучи, что не стриженные овцы. Загудел лес.
— Гроза идет. С гор. Надо бы скорее ехать. Я вас оставлю, товарищи боярины! Токма долга не гундите, кони просятся плясать.
Довмонт кивнул Килиту, положил руку на рукоятку меча, второй поправил меховую шапку с большими синими перьями.
Яков собирался с мыслями. Ожидал вопроса от брата. Когда Килит уже скрылся за небольшими кустами. Первым начал Иггель.

— Дова, все так было! Ну поверь! Ни одной насмешницы за три ночи. Ни одной! От Выбрмы от Алексеевского Утеса! А в гнезде, как Яков говорил самом большом и главное, вместо птицы – петух.
— Причем, громадный, черный!
— Понятно. Значится петух. Значится громадный. Черный. Значится от Выбрмы от Алексеевского. А дальше что? Убили петухи?
— Да, вот голова.

Яков развязал мешок, достав лишенную глаз голову чудовища. Довмонт перекосился в бровях. Он такого еще никогда не видел, и скрыть этого не пытался.
— Понятно. Интересно. Ладно. Я такого не видел. Впервые, видимо как и вы. Слухайте, идем к Килиту.


Яков молча кивнул, нырнул в небольшие кусты, краем уха уловив. Облегчиться. Иггель и Довмонт, забравший голову, вышли на поляну с конями.


На опушке было восемь лошадей и четыре человека. Килит уже сидел на своем буром жеребце. Иггеля посадили на его серого мерина. Двое дружинников держали оставшихся коней будучи пешими.
Один, что пониже и похудее, с копьем, подвел к Якову его рыжую кобылу.

— Бояре! Добре, здраве! Ваша Зойка как сегда, то копытом, то мордой, словом одним — беда!
Усатый, с хрипловатым, но добрым голосом. Яков не знал имени этого служивого, кажется он был сыном дворяняна, занимающего какую-то должность при князе.

— Тоже мне! Зойка с нравом. Спасибо тебе, добрый.

Яков, переняв поводья, на своих двоих подошел к Килиту. Тот сидел и хрустел шеей, провожая взглядом Довмонота, приятвошего мешок в седельных сумках своего вороного мерина.

— Килит, можно?
— Нельзя. Я запрещаю.
— Мне хочется ехать вперед…
— Я же сказал. Нель-зя. Я — запрещаю.
— Килит, ты забываешься, я — бояр…
— Ты забываешься, сопля. Тут главным значусь я. Да, ты милсдарь, пан. Мне ты пан в городе. В лесу, в походе, я считай левая рука того, кто дружину ведет. Спор со мной — что с Миркичем. Или… Че в лесу было скажи, а? Ну скажи.
— Не скажу.
— Дурной чтоль? Яйца по столу катать будем?
— Мне не хочется тебе ничего рассказывать.
— И че? Мало ли. Скажи, а я тебя вперед пущу. И ждать не придется. Знаю что ты на Зойке любишь рысь. Знаю-знаю. А мы с Иггелем поедем, тута никакой рыси быть не может. Максимум шаг. И тот неровный. А то опять свалиться.
— Княжича ранили в грудину, тварина та, честно говорю.
— А дальше че?
— А дальше гроза начинается. Килит, ну пусти. Ну пожалуйста. Я по речке к тракту, а по тракту сразу к Миркичу. Мне хочется в тишине, одному.
— Хочеца ему. А мне хочеца книгиню на сене, да королеву в очередь! Езжай, раз молчишь как стопка дров. Езжай. Но по приезде в лагерь — Миркичу ничего без меня и Довы не молви. Вообще, лучше на лугу, у старого дуба нас обожди. Понял где?
— С востока?
— Значит понял. Езжай.

Яков поклонился головой, стараясь соблюдать «иерархию» управленчества.
Ему это не нравилось, но не так давно князь провел «реформу», в которой выявили что теперь важнее в походе и войне не тот, кто родом выше, а тот, кто должность занимает.
Это мало кому из  бояр нравилось. Почти никому.

Но большая часть бояр и была назначена в должности, потому горячие споры быстро сошли на нет, а пьяные споры забылись. Да и Килит, в конце концов, человек не последний в княжестве. Сын разорившегося купца, чуть было не проданный в рабство где-то на юге, с характерным говором.
И с необычной, по меркам княжества, внешностью – волосы каштановые, глаза изумрудные, как две небольшие капельки. Нос кривой, как орлиный клюв. Зато про него в народе говорят «мал сокол, да удал». Именно Сокол. Так его и прозвали. Соколом Красной Хоругви, левой рукой старшего княжеского сына. В бою он был опаснее целой своры солдат. Во всяком случае так про него говорят.

Яков отъехал уже прилично, когда начался мелкий дождь.
Ветви деревьев, растущих вдоль Унны, спасали от капель. У Якова даже не промокли плечи, когда мелкая река уходила дальше, под холм, в крутой поворот.

Постепенно Яков въехал в березовую чащу. Ему осталось только пересечь холм, за которым спряталась Уна, и он выйдет к тракту. Зойка, вечно недовольная, даже старалась не трясти головой и не ерзать. Она словно уловила его вдумчивое настроение и решила подражать.