Пустота в пустоте или путешествие в Кишкунлацхазу

Глава I

На черта мне сдались эти соревнования? — недовольно думал Аркадий Воронков, молодой лейтенант, недавний выпускник военного училища.  Стояла мерзкая, слякотная зимняя  погода, с неба затянутого тучами, падал снег и таял, образуя под ногами снежно-водяную кашу.  Под стать погоде и мысли у него текли, промозгло-гниловатые.

Перед ним, поёживаясь, шеренгой стояло семеро бойцов.  Команда по гандболу во главе с сержантом.  Накануне Аркадий получил в строевом отделе  командировочное предписание убыть на соревнования во главе гандбольной команды в город Кишкунлацхаза.

—  Да я даже и правил игры не знаю!  — возмущался  Аркадий в строевом отделе  —  И вообще, где начфиз, это ж его обязанность?

— Он заболел  —  ухмыляясь в усы ответил пожилой, лет 40, капитан,  начальник строевого отдела.  "Ага, знаем какая у него болезнь  — на кого б залезть называется"  подумал Аркадий, но промолчал.   Накануне, по слухам,  физкультурник нажрался до поросячьего визга, полез через балкон к соседке, та выставила его со скандалом и сейчас он оттягивал  неминуемую расплату в санчасти, подкупив доктора  бутылкой коньяка.

— А язык венгерский, я ведь ни бельмеса в нём, как вообще в Будапеште пересадку делать?

— Ничего страшного, — сощурив глаза на смуглом, татарского типа лице, ответил капитан — выйдешь с вокзала Келети,  там 5 минут пешком до трамвая   №6, сядешь на трамвай и через три остановки ты уже на вокзале Ньюгати.  Там есть касса где говорят по-русски.  Бери   билеты  до Кишкунлацхазы, там вас встретят.   Давай-давай, не тупи!

Отнекивайся не отнекивайся, а армия не место для рассусоливаний и Аркадий уже через полчаса, держа в руках список, знакомился с командой.  Капитан команды, сержант,  сиял радостной улыбкой в предвкушении поездки.  В ушитой по фигуре шинели,  в офицерской шапке  и  до блеска начищенных гуталином ботинках, он словно сошёл со стоявшего  на плацу плаката  "Военная форма одежды".  Рядом с ним стоял с хитрой улыбкой на лице смуглый и черноволосый рядовой.  Он был невысок,  полноват и Аркадий про себя обозначил его как  "Азербайджанец".  Следующим был очень высокий,  неимоверно худой солдат с вытянутым бледным лицом и  длинными, почти  до колен руками.  "Вратарь" — догадался Аркадий, но для себя обозначил его как: "Длинный Солдат".  Дальше шли  три бойца, одинаковых с лица, которых он никак не стал обозначать.  На левом фланге, как антипод Сержанту, стоял соскобочившись, Кочегар.  В мятой, топорщащейся под ремнём, какой-то замусоленной шинели, казалось он единственный из них,  кто не рад поездке.  Его, дрыхнувшего в кочегарке,  сдёрнули с топчана и ничего не объясняя отправили на плац.  Для комплекта.  Кочегар был малого роста и тощ как хвощ.  Копотью было покрыто лицо, шея, пух на щеках и подбородке.  Его, по детски наивные, василькового цвета глаза  "подведённые" угольной пылью,  тревожно блестели как у персидской наложницы в гареме:  он знал, что его вы..бут, но не знал когда.

—  Сержант! — подозвал Аркадий сержанта  — эт-то что? Это чудо в Будапеште комендатура на губу отправит!

— Да ничё, товарищ лейтенант, мы его прикроем, в серёдке строя держать будем.

Аркадий махнул рукой,  да наплевать! Тем более темно уже будет когда приедем, как нибудь проскочим. Через час они уже тряслись в поезде рейсом Дебрецен—Будапешт.
Глава II

За окном проносилась слегка припорошенная снегом и оттого унылая в это время года, равнина Альфёльд.  Тоскливый пейзаж повсеместно распаханных полей, изредка оживляли изгнанные из сведённых на пашню лесов,  дикие козлы,  да иногда взлетавшие, вспугнутые гудком тепловоза, фазаны.  Но ни красота птиц, ни стройность козлов удивляла  Аркадия  —  изумляло отсутствие охотников.  Как?  Почему?  Где они?  У нас бы, несмотря на всю строгость законов,  в момент всех бы повыбили.  Наставили бы всяких силков, капканов да и свели бы, повинуясь охотничьему инстинкту, всю дичь на ноль. Не пожалели бы и перепелок!
Иногда поезд останавливался в ничем ни примечательных, кроме названий, городках.  Хайдусобосло,   Пюшпёкладань,  Кишуйсаллаш, Тёрёксентмиклош ...  звучали странные, труднопроизносимые  названия,  словно из  путешествий Гулливера:  —  Лорбрульгруд, Бробдингнег,  Глаббдобдриб  — попробуй без подготовки такое произнести!

— Товарищ лейтенант, — прервал его размышления сержант  — мы не обедали. "Ни хрена себе вводная на ходу поезда , — подумал про себя  Аркадий — крутись тут с ними как хочешь, а может и наё..ывают меня, смекалка -то солдатская у них есть".  Вслух же сказал:

— Хорошо, то есть ничего хорошего, за мой счёт придётся вас накормить.  Сержант и ты,  — он ткнул пальцем в Азербайджанца, судя по всему инициатора заявления — со мной, остальные по вагону не разбегаться, а тебе  — он показал на немытого кочегара  — вообще из купе не выходить, не позорить тут облик советского воина.  Втроём они двинулись буфет.

Пока радостные бойцы складывали в его же модный  пластиковый пакет  с надписью "Marlboro",  булки и витые бутылочки ярко-жёлтого цвета газировки "Юдит", глаза Аркадия зацепились на стоявшей на полке  бутылке сухого "Balaton Boglari".   Да чего там с одной бутылки то будет, да ничего, протрезвею.

—  Ну, вы давайте, там не разбегайтесь и за Кочегаром не забывайте присматривать,  — напутствовал он бойцов  — а я тут немного посижу.

В купе, пошатывающийся Аркадий, вернулся затемно, когда поезд, сбавляя ход, уже подходил к Будапешту.  Погрузившаяся в глубокий сон команда  дружно храпела, чмокала губами и сопела выводя носами трели. Оркестр, да и только! Ритм задавал стук колёс, а солистом выступал, громко всхрапывая и прерываясь на постанывания с завываниями,  Кочегар.  Из уголка  его  приоткрытого рта, сочилась тоненькой струйкой жёлтая "Юдит", оставляя светлые бороздки на покрытом сажей лице.

Расчёт Аркадия на быстрое отрезвление не оправдался и он, окружённый бойцами, стоял растерянно лупая глазами, на платформе вокзала Келети.

— Нам на какой вокзал нужно?  — спросил Сержант.

— На Ньюгати.

И они пошли гурьбой, используя встречных мадьяр в качестве указательных столбов.

— Ньюгати?  — лапидарно спрашивали они первого встречного.  Тот, остолбенев от вида ордой движущихся в темноте советских солдат,  рукой показывал направление.  Так от одного живого указательного знака до другого, они дошли до трамвайной линии.  Аркадий  покупать билеты не стал, ни за себя, ни за бойцов, итак уже потратился: на обед бойцам, себе на Balaton Boglari   —  нет, нет, включил он внутреннего скопидома, как бы к концу поездки без штанов не остаться!  На контролёра они благополучно не попали,  да и на вокзале Ньюгати  взаправду была билетная касса, где говорили по-русски.

В поезде, движущемся в Кишкунлацхазу,  Аркадий вышел покурить в тамбур.  Там, в сигаретном дыму, тарахтя о чём то своём,  стояло несколько пожилых рабочих, по одетой на них чёрной форменной одежде он определил их как железнодорожников,  впрочем Аркадий в этом не разбирался.  Вытащив из мятой пачки, с изображением на обложке  летящей ласточки, такую же мятую сигарету без фильтра  Fecske,  он закурил,  добавив густоты в облако стоящего в тамбуре дыма.   В окне тамбура показалось скопление огней и Аркадий по-венгерски спросил:

— Kiskunlachaza?

—  Ferencvaros (район Будапешта, прим. авт.) — так же по-венгерски ответили ему и тут же пожилой мадьяр открутил пробку от плоской фляги.  Налив в маленький металлический стаканчик грамм 50 пахучей жидкости, он поднес её Аркадию:

— Palinka —  сказал он и показал большой палец вверх.

Отказываться было неудобно и Аркадия аж передёрнуло от выпитой палинки: "На нашу самогонку похожа, такая же противная", подумал Аркадий, но виду не подал и тоже показав большой палец вверх, поднапрягшись сказал два раза, боясь, что не поймут:

— Koszonom szepen!  Кёсёнём сейпен! —  Что означало: Большое спасибо!  Внимание галдящих железнодорожников переключилось на Аркадия, они наперебой стали предлагать стаканчики и вопросительно заглядывая в глаза, что-то спрашивать.  Ничего не понимающий Аркадий, отказываясь, энергично мотал коротко стриженой головой, так, что если бы у него была грива, то можно было бы работать вентилятором, разгонять дым в тамбуре.  На все вопросы он отвечал:

— Nem tudom (не знаю) и  nem irtem (не понимаю).

Вскоре путейцы отстали от него.  В гвалте было только слышно несколько раз громко повторенное слово fiatal  — Аркадий потом посмотрел запомнившееся слово в словаре, оно  означало "молодой".   Остаток пути он провел в полудрёме, трясясь на жёстком кресле электрички.

Глава III

В Кишкунлацхазе их  встретил воин, в одиночку слонявшийся по перрону вокзала.  Он сказал:

— Дежурной машины не будет. Идите по вот этим рельсам  — показал он рукой  — пока не упрётесь в забор. В нём будет дыра, а за ней столовая. Ужин для вас оставили. Чертыхаясь и спотыкаясь в темноте, они пошли по шпалам. Через час они уже сидели в столовой и уминали холодный ужин.  Застывший минтай со шлепком жидкого картофельного пюре в мятой, серого цвета алюминиевой  миске, слабозаваренный, отдающий хлоркой чай в выщербленной эмалированной кружке  — фу, какая мерзость для пресыщенных снобов, сибаритов и прочих гурманов, но только не для голодных путешественников.  Даже Аркадий, отвыкший от солдатской пищи, поковырялся алюминиевой ложкой в тарелке. К этому времени он уже полностью отрезвел.

В центре спортзала, в полумраке, стоял слегка покачиваясь, в распахнутой как у памятника Дзержинскому на Лубянке  шинели,  капитан.  Вокруг него, в абсолютном беспорядке, лежали  на полу голые матрасы, а на них задавали храпака укрывшись, кто шинелями, кто бушлатами, а кто и просто кителями, спортсмены.

—   Товарищ капитан! —  приложив руку к головному убору, стал докладывать Аркадий —  молодёжная команда по гандболу из гарнизона Дебрецен в составе семи человек прибыла в ваше распоряжение.

Пыхнув папиросой, капитан взял предписание со списком.

—  А где ваш начфиз? —  играя желваками, спросил он с нескрываемой злобой.

—  Он заболел.

Капитан, какого-то чёрта попросил предъявить документы.  Непонятно чем он был недоволен. То ли наш начфиз когда-то и здесь накуролесил, то ли в его лице он потерял собутыльника, только он начал проверять даты рождения спортсменов.  На его серо-жёлтом и таком же, как у грецкого ореха, бугристом и морщинистом лице, измученном запоями и спортом, застыла неодобрительная гримаса.  Казалось он недоволен всем:  и этими, ночью прибывшими гандболистами, и постоянно тухнувшей в уголке рта папиросой "Беломорканал",  и этим молодым лейтенантом с равнодушными глазами. Подогретая винными парами злость, копившаяся в нём, искала повода вырваться наружу.  И этот повод нашёлся:

—  Тебе сколько лет!? —  заорал он на Азербайджанца  —  Тебе же 22 года. Здесь молодёжные соревнования, до 21 года!

—  Всё, я отстраняю команду от соревнований!  —  испуская изо рта густой перегар, продолжил орать капитан так, что вздулись вены на жилистой шее, выглядывающей из засаленного воротника рубашки.  Кадык у него, в исступлении двигался туда-сюда со скоростью лифта в останкинской башне.

—  Да, пожалуйста  —  пожав плечами и сделав индифферентный вид, ответил Аркадий.

Взбешённый его показным безразличием, капитан  грозно  пучил глаза под  кустистыми бровями,  да беззвучно открывал,  словно  выброшенная на берег рыба, рот.  Ему, посвятившему всю жизнь спорту, такое равнодушие  — выстрел в сердце.  "Капитан, никогда ты не будешь майором" — подумал Аркадий и поспешил, от греха подальше, в гостиницу. Впрочем, судя по "майорскому" материалу его мятых брюк, майором он когда-то всё таки был.

В гостинице,  пока дежурная  оформляла документы, его,  грустно озирающегося на спартанскую обстановку в фойе с печальным фикусом в углу и засиженными мухами правилами общежития на стене в соседстве с планом пожарной эвакуации,  случайно заметил знакомый еще по военному училищу однокашник.

—  Не грусти, —  сказал он, засмеявшись —  Здесь у нас весёлый бордель. И он начал рассказывать как недавно тут, по коридору,  разгуливали в обнимку совершенно голые лейтенант Юрий N и младший сержант сверхсрочной службы Марина S.  И так, в объятиях, влюблённая парочка завалила в комнату, где шло обмывание кому-то очередного звания старший лейтенант.  Их радушно встретили, усадили на почётное место за столом. На столе, среди прочего, стоял торт,  украшенный по центру кремовым теремом и  башенками по углам. Им налили штрафную,  лейтенант  встал  произнести тост и взметнувшимися причиндалами, посбивал  башенки. Ничего, сожрали торт, не побрезговали —  смеясь, закончил рассказ товарищ по учёбе.

В комнате было холодно и Аркадий никак не мог уснуть.  Вдобавок за тонкой стенкой, послышался громкий голос, в  котором он узнал капитана и чьё-то, то ли блеяние, то ли мычание.

—  С-с-сука  —  прошипел  начфиз и вслед за этим послышалось бульк-бульк-бульк. Пили они не чокаясь.  Собеседник капитана членораздельно говорить  не мог и лишь одобрительно мычал.

—   Я ему, —  дальше опять послышалось буль-бульк — а он!  —  капитан не стал договаривать, что "он", они выпили.

—  Убью!!! —  словно молотом по наковальне, бухнул капитан  —   Му-у-у, му-у-у   — отвечал собутыльник.

—  Кадык вырву!  —  бушевал раздухарившийся капитан — На куски порву!

—  Бе-е-е,  бе-е-е   —  соглашаясь,  блеяло пьяное животное.

Так они пили, пока не послышался характерный звук упавшей и катящейся по полу пустой бутылки.  В наконец наступившей  тишине, уснул и Аркадий.

Глава IV

От соревнований их никто не отстранил,  Аркадий это понял, подходя к стадиону.  Его команда уже играла на поле.  Солировали Сержант и Азербайджанец,  Длинный Солдат, как и предполагалось, стоял на воротах.  Кочегар бегал  для виду строго по бровке поля и мяча не получал.

— Какой счёт?   —  спросил он запыхавшегося Сержанта в перерыве матча.

— 0:5   —  ответил Сержант.  Аркадий не стал уточнять в чью пользу, лишь удручённо махнул рукой.   После окончательного счёта  0:8  следовало предположить, что успеха тут не будет и он двинулся в сторону магазина.  После распитых на лавочке в парке,  двух бутылок польского пива  "Живеч", с  отплясывающими паном и панёнкой на этикетке, мысли заплясали и в голове у Аркадия.   "Какой вообще смысл, в запущенном неизвестно когда и кем,  жестоком соревновании в борьбе за место под Солнцем?  Ведь борются все  — Аркадий  бесцельно качая ногами,  вывернул носком ботинка кусок слегка подмёрзшего дёрна из под скамейки  — и вот эта замерзшая трава, и червяки загнанные под землю безжалостными хищниками,  да и там у них спасения нет от кротов ...   В конце концов безмозглая амёба, это ничтожество,  бьётся,  да так, что может погубить человека, имеющего неосторожность купаться в "зацветшем" пруду.  Проникнув через рот или нос в голову,  она, размножившись делением, начинает есть ему мозг до смерти.  Или вот бактерии живущие в желудке и кишечнике, не они ли, требуя жрать, раздражают желудок и заставляют меня двигаться в поисках пищи?"
Над головой Аркадия, стремительно, на форсаже, разрывая пространство оглушительным грохотом,  пролетел серебристого цвета,  с красными звёздами на крыле,  истребитель МиГ 21.  Казалось, тряслась земля.  Верхушки деревьев раскачивались словно  в  внезапном испуге.  Потревоженное вороньё,  даже не каркая,  дружно снялось с деревьев и в ужасе понеслось куда-то подальше от этой кошмарной, сверкающей в солнечных лучах, металлической птицы.  Инстинктивно пригнувшись,  Аркадий восхищённо смотрел вслед стремительно удалявшемуся  ярко-оранжевому пламени,  рвущемуся из сопла реактивного двигателя, пока самолёт не превратился в точку и затем совсем исчез в голубом небе.
Остался только звук, будто где-то вдалеке погромыхивает гроза.  "Вот это мощь!  — подумал Аркадий  —  До чего человечество дошло!   —  мысли летали, перескакивали словно птицы с ветки на ветку  —  И ведь если бы не заложенное природой соревнование, то ничего этого бы не было.  По сути говоря любовь, дружба, страх, любопытство, разум с его наукой и математикой всего лишь составляющие инстинкта выживания.  Движимая энергией солнца природа,  с развившейся  в процессе эволюции человеческой цивилизацией,  имеют всего-навсего одну цель:  выжить.  Вот и в космос полетели, а вдруг там представители внеземной цивилизации  более высокого уровня,  основанной на том же самом принципе?  Тогда  нам не поздоровиться, как и американским индейцам, встретившимся с бледнолицыми. А то, ещё хуже будет, начнут нас, как куриц на птицефабрике,  разводить.  Так то,  лучше мы, чем они."

Так и не определившись, кто тут в природе  объект, а кто  субъект:  то ли человек, то ли микроорганизмы,  которые на разлагающемся трупе погибшего на далёкой, безжизненной планете космонавта, вновь запустят соревнование под названием жизнь, бродил Аркадий  с  беспорядочными фантазиями по гарнизону среди серых 3-х и  5-этажных коробок домов, унылой,  из экономии, "хрущёвской" архитектуры.  Впрочем соревнования скоро закончились, пора было возвращаться назад.

—  Какое место заняли? —  поинтересовался у бойцов Аркадий.

—  Второе!  —  ответил Азербайджанец  и, смеясь, уточнил:  —  Второе снизу.

—  У кого же выиграли? —  оценив юмор улыбкой,  удивлённо вскинул брови Аркадий.

—  Да ни у кого, команда от  вертолётчиков из Калочи не прибыла, вот им проигрыш и поставили.

Глава V

В тускло освещенном зале ожидания вокзала Кишкунлацхаза,  больше похожего на караван-сарай, чем на здание европейской архитектуры, было шумно, накурено под потолок и не очень чисто.  К Азербайджанцу, видимо приняв его за своего, прицепился какой-то подвыпивший мадьяр.  Он крутил ему пуговицу и заглядывая в глаза, что-то убедительно, дыша  перегаром в лицо, говорил по венгерски.  Азербайджанец морщился и молча слушал,  ничего не понимая в несправедливости Трианонского мирного договора о котором тот ему толковал.  Наконец, испугавшись что ему оторвут пуговицу,  он громко, на весь зал, сказал:

—  Брежнев Москва!  Янош Кадар Будапешт!

Все засмеялись, а полупьяный мадьяр отпустил пуговицу.  Диспут окончился.

Домой, триумфаторы возвращались довольные.  Когда ещё представится возможность за казённый счёт мир посмотреть, да поучаствовать в соревнованиях? Да может быть никогда. Кочегар, отмывшийся в душе и приведший форму в нормальное состояние, смотрел на окружающий мир  орлом.  Наконец, при дневном свете, Аркадий оценил красоту вокзала Ньюгати, с его дебаркадером творения Гюстава Эйфеля, со всеми его башенками по краям, прямо как на  праздничном торте.  Вообще, столица  Венгрии, особенно центральная часть, была великолепна,  даже лёгкая обшарпанность величественных зданий, наследия империи Габсбургов, придавала ей особое очарование.  Но рассматривать столицу не было времени — служба не туризм.  Вскоре поезд,  уже с вокзала Келети,  уносил спортсменов домой.

— Товарищ лейтенант — Сержант тихо окликнул проходившего мимо открытого купе  Аркадия.  Подмигнув, он глазами показал на двух  призывно смеющихся девиц.  Девушек звали  Эржика и Марика.  Больше ничего выяснить не удалось — языковой барьер. Однако поцелуям с языком этот  барьер не мешал.  Сержант быстро облапил симпатичную Эржику, оставив Аркадию серенькую мышку в очочках, Марику.  "Ну,что есть, то и есть — недовольно подумал Аркадий, он то рассчитывал на симпатичную — не бодаться же с Сержантом и упустить всё".   Впрочем Марика не дала ему скучать, позволив себя тискать и щупать в разных местах под одеждой.  Без очков она была вполне ничего.  Так за поцелуями  и объятиями время пролетело быстро.  Динамик прохрипел название станции и девушки начали собираться на выход.

— Пюш... пюш... пюшпёк..., а дальше как? — силился Аркадий, под смех девчонок — ладань — помогла Марика.

— Пюшпёкладань! — наконец он справился с названием станции. Там веселые подружки и вышли.  Улыбаясь мимолетному дорожному приключению, они помахали руками  в окно и скрылись в темноте.  Так закончилось  путешествие в Кишкунлацхазу.  Больше Аркадий из команды никого потом не видел, разве, что Длинного Солдата, но уже в других обстоятельствах.

Глава VI.

Подходя к общежитию,  длинному  трёхэтажному зданию серого цвета, с двухэтажной пристройкой,  Аркадий услышал хоровое пение. Из единственного зарешеченного окна на втором этаже доносилась донельзя неприличная песня:

— Опа, опа!  Сраслась ..... и ....!  — с энтузиазмом строителя БАМ-а запевал солист.

— Этого не может быть! Промежуток должен быть! —  парировал хор.

Светящееся жёлтым светом окно, из которого неслась похабщина, было зарешечено по приказу начальника штаба полка, после того как обитатель этой комнаты 25-летний лейтенант Воробьёв по пьяни попутал окно с дверью и вышел в него.  Хорошо внизу была куча угля.  Сегодня его провожали в отпуск. По этому случаю Воробей организовал проводы с размахом. Из технической столовой принесли хлеба и миску  котлет,  из солдатской столовой притащили дурно пахнущую квашеную капусту и ржавых солёных селедок. На свои деньги Воробей купил колбасы под названием "собачья радость" и много-много спиртного, благо решетка позволяла вольности.  Водка была  двух  сортов "Столичная" и "Кубанская",  вино "Balaton Boglari" в литровых бутылках, на запивку  было куплено пиво "Borsodi" и газировка "Udit".  Вообще Воробей по жизни уподоблялся Лукуллу,  оба воины плебейского происхождения, если последний  своё богатство тратил на роскошные пиры, то и  наш лейтенант умудрялся свою небольшую зарплату пропивать в два дня.  А чего? В столовой кормят, форму выдают, комната есть — не помрёшь же.

В комнате, куда зашёл Аркадий, уже не пели.  Было тихо. Гости, с раскрытыми ртами слушали рассказ Воробья, про то как он словил белку. Некоторые не дожидаясь окончания рассказа, зажимали рот,  давя беззвучный смех.  Воробей, широко раздвинув ноги, словно боясь свалиться, сидел на койке под черно-белым портретом писателя Горького.  Надпись на выжженном по фанере рисунке, под курящим трубку литератором гласила: "презираю пьяниц, понимаю пьющих, подозреваю непьющих".  В одной руке Воробей держал стакан водки, в другой, отломленный кусок колбасы.

—  Смотрю я на ковёр, — он показал глазами на ковёр, висевший на противоположной от него стене —  а там,  в углу  — тут он сделал паузу, выдававшую в нём незаурядного артиста — чёрт сидит! С хвостом! И так рукой машет, машет, зовёт меня.  —  Воробей начал делать куском колбасы круговые движения.

  Первым не выдержал его сосед Гога.  Он захохотал и повалился на  кровать под ковром, конвульсивно дёргая ногой. Напавшая на всех ржачка сгибала пополам гостей.  Дуче, прозванный так за внешнее сходство с фашистским диктатором Муссолини, чуть не упал под стол.  Смеялись долго, догадывались, что врёт.  А может быть и нет.
 Этот ковёр, Игорь Калашников, по прозвищу Гога, приобрёл для продажи в Союзе. Барыш обещал 300% процентов прибыли и высокий краснолицый брюнет с большим, как у жителя кавказа носом, отбрасывал к чёрту на промежутки времени между комсомольскими собраниями, моральный кодекс строителя коммунизма. Чуждый стяжательству Воробей недолюбливал Гогу за корыстолюбие и периодически, в моменты алкогольного умопомрачения, поколачивал служителя мамоны. В отпуск он собрал лишь небольшой дерматиновый чемоданчик. Народу же в помощь по его транспортировке собралось в расчёте на 20 чемоданов Гросс Германия. Был Энвер Мухитдинов по прозвищу Январь, была Гогина подруга Ольга с накрашенными ярко-красной помадой губами отчётливо выделявшимися на бледном лице, был низкорослый Дуче с выпяченными вперед животом и оттопыренной нижней губой на мощной челюсти, да много людей собралось, все свободные от полётов и дежурств обитатели 2-го этажа стремились помочь Воробью.
   — Пора! — посмотрев на часы, сказал Дуче. Общество потянулось на выход. У КПП стали ждать дежурную машину. Толпа в ожидании весело галдела, Январь включил переносной магнитофон:
Вспоминайте иногда
Вашего студента.
Много зим и много лет
Прожили мы вместе,
Сохранив святой обет
Верности и чести.
Hу так будьте же всегда
Живы и здоровы!
Верю, день придет, когда
Свидимся мы снова.
  Провожающие начали подпевать и когда уже пели:
Тихо плещется вода -
Голубая лента.
Вспоминайте иногда
Вашего студента.
  над взлётно-посадочной полосой зажглись прожекторы. Веселая братия затихла. В ярких лучах мертвенно-бледного голубого света взлетал бомбардировщик Як-28. Нарастающий гул реактивных двигателей, разгоняющегося самолёта, нёс смешанные чувства угрозы, восхищения и удивления одновременно. Как человек может такое? Момент крещендо настиг наблюдателей при пролете грозной птицы над КПП. Оглушительный звук работающих на максимале турбин, горящие яркие фары, разноцветные аэронавигационные огни, ярко-оранжевый с синими прожилками огонь горящего керосина в соплах двигателей... Грохот, скорость и огонь в темноте. Фантасмагорическая картина. Аркадию силуэт самолёта напоминал виденную им в учебнике по истории средних веков картинку фасада утыканного шпилями Миланского собора, положенного плашмя в небо. Такие же многочисленные шпили были и у крылатой машины. Очарованный зрелищем, он стоял в некотором оцепенении, пока подошедший сзади Январь не хлопнул его по плечу.
  — Летающий забор — сказал он и засмеялся.
 Бомбардировщик, неся в бомболюке смертоносный груз, улетел на полигон, прожектора выключили и на аэродроме воцарилась тишина и темнота. Впрочем ненадолго. К КПП подъезжал, натужно ревя мотором и извергая синеватые клубы отработанного бензина, древний ЗиЛ-157 зелёного цвета. Пыхтя компрессором, зелёный динозавр с трудом остановился у ворот и развеселая компания начала грузиться в кузов. Вновь вспыхнули прожектора над взлётно-посадочной полосой, в тёмном небе появилась увеличивающаяся светящаяся точка. Другой, отбомбившийся самолёт, устало заходил на посадку.

Глава VII

  На перроне вокзала, пока ждали поезд, Январь опять включил магнитофон:
Прощай, со всех вокзалов поезда
Уходят в дальние края
Прощай, мы расстаёмся навсегда
Под белым небом января

Прощай и ничего не обещай
И ничего не говори
А чтоб понять мою печаль
В пустое небо посмотри
  Аркадий, по совету певца, посмотрел в небо и его опять потянуло в философию: "По сути там бесконечность, бесконечность и в микромире. Время тоже непонятно где начинается и где кончается. Оно, время и не существует вовсе. Оно придумано человеком и существует лишь в наших головах. Но тогда получается весь мир иллюзия? Да и хрен с ним, если это так. Пусть так, или не так, мне-то что с этого? Тьфу-тьфу прочь"  — гнал он мысли как можно дальше.
  Тем временем, из репродуктора раздались громкие звуки непонятного языка из которого понятны были лишь слова figyelem (внимание),  allomas (станция) а также слова Будапешт и Москва. Провожающие засуетились. К перрону, слепя почётный эскорт жёлтым светом фар локомотива, медленно подходил пассажирский поезд Будапешт-Москва. Воробья, толпою, словно триумфатора, внесли на руках в тамбур.
Он стоял  в тамбуре, возвышаясь над бушующей толпой, как Ленин на броневике на площади Финляндского вокзала.  Глаза его, смотревшие куда-то поверх голов, светились безбрежным, безграничным счастьем, как-будто оно где-то там,  далеко-далеко и он скоро, с помощью экспресса,  достигнет его.  На губах, как всегда у него  в предвкушении долгожданной благодати,  играла глуповатая улыбка.  Руками он крепко держался за оба поручня, мешая встревоженной проводнице высунуть флажок к отправлению поезда.  Одет он был в чёрную кроликовую шапку, легкий светлый плащ,  отглаженные под матрасом брюки в серую полоску и в китайские кеды.

—  Куда он?  — спросил Гогу Аркадий, глядя на кеды.

—  В Воркуту  —  ответил Гога.

—  Куда, куда?  —  поёживаясь,  переспросил Аркадий.

—  В Воркуту, к сестре.

Прозвучал гудок, лязгнули сцепки,   медленно набирая ход, состав двинулся.  Освещенного сзади плафоном тамбура, с проводницей за спиной, словно Валькирией уносящей в Валгаллу отважного воина,  поезд уносил Воробья к северному сиянию, белым медведям, суровым шахтёрам, морозам и вьюгам.

Поезд, помахав красными сигнальными огнями последнего вагона,  ушёл и провожающие поспешили на динозавр.

—  Где тут отлить? — спросил Аркадий Гогу — а то мочевой  пузырь переполнился, моча аж в голову шибает, как туалет по ихнему?

—  WC,  — ответил Гога  —  пошли вместе.

Пока они искали этот WC,  пока отливали,  дежурная машина ушла. Автобусы уже не ходили, на такси денег не было.  Пришлось идти пешком.  На мосту,  пересекавшему железную дорогу,  Гога хитро улыбнувшись сказал:

— А у меня есть!  — и  вытащил из портфеля пузырь Balaton Boglari.   Запасливый Гога тут же откупорил бутылку с помощью перил.  По дороге пили из горла.  За мостом,  дорогу им преградил  железнодорожный  путь с маневрирующим на нём грузовым составом. Пока маневровый тепловоз долго, туда-сюда  толкал состав, бутылку допили. Гогу начало пошатывать.

—  ****ь! — выматерился Гога и кинул бутылку в вагон.  Осколки, звеня,  разлетелись зелеными искрами по асфальту.  Состав, словно испугавшись,  укатил в сторону заводской трубы.  Аркадий взял пошатывающегося Гогу под руку.  Вести, шатавшегося Гогу, на КПП, по оживленной улице Микиперчи не было смысла и они свернули на тихую Эпрешкерт.  Там,  немного далее, в окружавшей колючей проволокой гарнизон,  была дыра высотой в полный рост человека и шириной — два человека. Гогу тем временем сильно развезло, его шатало так, что тротуара было мало и Аркадий вышел с ним на проезжую часть,  благо она была пустая  — венгры рано ложатся спать и рано встают.  По дороге, амплитуда шатания Гоги всё увеличивалась и увеличивалась и наконец, когда она достигла максимума — ширины проезжей части, они дошли до дыры.

— Гога! — сказал Аркадий, глядя  в  его бессмысленные глаза в которых чётко отражались огни фонарных столбов  — Тебе надо одному через дыру пройти, вдвоём запутаемся в колючке.  В объяснениях прошло несколько минут,  пока в Гогиных очах не промелькнула  мысль.  Он, мотнув головой,  замычал коровой в знак согласия и раскинув руки,  прямо как статуя Христа Искупителя на горе Корковадо,  гусиным шагом пошёл через дыру.  И прошёл !  Сразу же упав  в нескольких метрах от неё.   Он лежал, широко раскинув руки и ноги,  распластавшись лицом вниз на промёрзлой почве. Так, от избытка чувств,   эмигрант вернувшийся на Отчизну после долгого отсутствия,  обнимает и целует родную землю. Пусть гарнизон, этот клочок земли и был временно арендован у Венгрии, но это сейчас была Родина. Аркадий кинулся поднимать,  сам тоже пьяный,  никак не справлялся с тяжёлой как колода тушей. Гога начал храпеть...

—  Здравия желаю, товарищ лейтенант! — услышал Аркадий. Рядом стоял Длинный Солдат.

—  Помоги — Аркадий в этой обстановке был лапидарен — замёрзнет, не май месяц.

Пока вдвоём  тащили бесчувственную тушу, Аркадий спросил:

— Ты чего, тут ночью делаешь?

— Меня начальник штаба подполковник Колобков поставил тут, чтобы через дыру не ходили.

Начальник штаба полка подполковник Колобков был большой оригинал, самодур и матершинник.  По гарнизону про него ходили легенды, свидетелем некоторых был Аркадий. Однажды он неожиданно ворвался в ту самую зарешеченную комнату, где как всегда пили и там был Воробей с красной повязкой патруля на рукаве:

— Все кто в звании полковника и выше, могут сидеть, остальные встать!

Воробья тогда пронесло, успел завести, спрятать руку за чью-то спину. В гарнизоне были перекопаны пойманными офицерами и прапорщиками все тропинки, ходить требовалось строго по асфальту.  На велосипедах обязательны были номера.  Жена  пришла к нему в кабинет: "Володя, я ключи забыла". Ни слова не говоря Володя распахивает дверь и орёт дежурному по штабу:

— Дежурный! Какого *** ты ****ей сюда пропускаешь?!

Аист,  так в просторечии назывался стоявший на входе дежурный по штабу,  схлопотал выговор.  В окно она ему, идущему на службу, кричит:

—  Володя! Я мусор забыла вынести.

— Ты кто? Я подполковник, а ты, ты, кто ты? Сама вынесешь!

Говорили, что он ловил жену в этой самой дыре, через которую только что проникли участники почётного эскорта.

—  Всё, товарищ лейтенант,  дальше не могу, меня за оставление поста на губу посадят —сказал Длинный Солдат и исчез в темноте. Вдвоём-то ещё можно было как-то тащить тяжёлое туловище, но вот одному...  Гога опять обнял землю и Аркадий побежал в общежитие за подмогой.

— Там Гога, пьяный, колодой лежит, никак не могу дотащить — сообщил он уничтожавшим остатки пиршерства в комнате Воробья  собутыльникам.  Минут через двадцать, Гогу принесли на руках и  бросили в грязной шинели на кровать под ковром.

—  Переверните его лицом вниз, а то захлебнется — сказал опытный Январь. Кто-то предложил приколоть Гоге на спину шинели  юбилейную медаль. Веселье продолжалось. Над спящим Гогой, в углу ковра, смеясь, кривлялся чёрт.