Кто наш ближний

КТО НАШ БЛИЖНИЙ

    С Вадимом тогда мы работали вместе. Он был ведущим инженером при очень сверхскромной зарплате. Работа же ему нравилась – творческая, живая – и бросать её не хотелось, хоть кругом уже вовсю пахло новыми деньгами, возможностями, бизнесом.
     В те лихие девяностые многие его товарищи по работе стали предпринимателями, ушли в торговлю, в кооперативы, – за деньгами. Кто на рынке торговал, кто запчастями, кто импортными шмотками – все как-то суетились, крутились, считали прибыль.
     Бывало, и жена высказывалась ему по этому поводу. Придёт вечером, вздохнёт:
     – Вадим, ну что ж ты как не от мира сего? Все люди как люди – деньги зарабатывают, квартиры, машины покупают… А мы всё в общежитии, всё в метро толчёмся…
     А он посмотрит на неё спокойно, улыбнётся чуть заметно:
     – Да куда ж я, Леночка? Я ж инженер. Моё дело – механизмы. Я в этом разбираюсь. А в торговле… Что я там буду делать? Деньги считать да цену накручивать? Нет, это не моё.
     И она махнёт рукой:
     – Ну и занимайся своими механизмами. Лишь бы счастлив был…
     Много мы беседовали с ним на тему религии. Но он всё сомневался. Лицо его при этом становилось сосредоточенным, почти строгим, будто он решал какую-то сложную техническую задачу.
     — Понимаешь, — говорил он, — из;за моего технического образования, из;за инженерного расчёта я просто не могу поверить в то, чего не могу пощупать, осязать, увидеть своими глазами, вычислить, провести эксперимент, — в то, что не поддаётся законам разума, физики, математики. Что нельзя измерить, взвесить, описать уравнением — оно для меня как пустота. Как вакуум в схеме, где должен быть элемент. Поверил бы, если б смог прикоснуться к Богу, дотронуться до Него, почувствовать. А так… Это понятие мне как-то не близко. Да и как молиться тому, чего для моего понимания просто нет? Будто воздух шептать.
     Я помолчал, подбирая слова – не чтобы победить в споре, а чтобы донести то, что сам когда-то понял. Потом сказал:
     – Знаешь, Вадим, своим вопросом ты, оказывается, недалёк от спасения, от понимания Бога. Просто система восприятия мира у тебя такая – земная, вещественная, направленная на материальное видение, а о духовном ты не задумывался. А духовность – это видение единоначалия, видение единого источника жизненного дыхания, исходящего от Творца, дающего бытие всему. Он наполняет небо и землю Своим вездеприсутствием, Своим творчеством – не как газ заполняет сосуд, а как мысль наполняет слово, как мелодия – тишину.
     Ведь ты же видишь, как всё в этом физическом мире подчиняется определённым физическим, математическим законам, созданным Творцом-Богом: закон ускорения, закон торможения, закон сохранения энергии… Кончаются одни законы – начинаются другие: например, закончился закон ускорения – тут же начинается закон торможения. Но кто их создал? Не сами же они из ниоткуда взялись? Это же как чертежи – они не сами себя рисуют. За ними стоит инженер. Так и за законами мира стоит Творец.
     Бог к нам ближе, чем мы к самим себе. Он занимается и биением сердца нашего, и нашим дыханием, и обменом веществ в нас, и руководит нашими мыслительными и двигательными процессами. Всё это в Его ведении!
     В древности слово «близкий» обозначало то, с чем можно было сблизиться, соприкоснуться, дотронуться, надавить, толкнуть (одного происхождения с этим словом и латинское «конфликт» – «столкновение», можно перевести как «соприкосновение»). Поэтому Христос в притче о добром самаритянине и показал, кто нам близок: тот, до кого можно дотронуться, прикоснуться.
     Ибо священник (ритуальное служение) по религиозным законам не должен был прикасаться к возможно мёртвому телу: в этом случае он становился ритуально нечистым и не имел права служить, лишаясь доходов, от которых кормилась вся его семья, – и обрекая её на голодную смерть. Поэтому он и перестраховался, предпочитая соблюдение буквы закона. Левит (законник) так же не должен был прикасаться к подозрительно недвижимому телу, считая, что лишится чистоты перед Богом.
     Бог, как добрый самаритянин (спаситель, охранитель; Самария – по одной из версий, переводится, как "сторожевая гора" или "сторожевая башня"), вижу, коснулся тебя: ты оказался ему ближним, – и поэтому Он тебя уврачует от неверия. Ты просто молись так: «Господи, верую! Помоги моему неверию!»
     – Да… Может, ты и прав. Может, я просто не там искал. Хорошо, попробую так молиться, – сомневается он.
     И в тот миг я почувствовал: что-то сдвинулось в его душе. Не сразу, не с громом и молнией, а тихо, как первый весенний ручеёк пробивается сквозь снег.
     Начал он время от времени произносить эту короткую молитву – сперва робко, будто пробуя слова на вкус, словно проверял, откликнется ли что-то в глубине души. Иногда – утром, иногда – вечером, когда шёл с работы домой и смотрел, как гаснут последние отблески заката на крышах домов.
     Вскоре заболел он, врачи определили язву желудка. Пища теперь – строго ограниченная; в случаях обострения понемногу приходилось пить кефир, – чтобы хоть как-то унять ноющую боль, которая то затихала, то вновь разгоралась в животе, будто тлеющие угли.
     А состояние его становилось всё хуже и хуже. Бывало, проснётся ночью от острой, колющей боли, сядет на кровати, стиснет зубы, ждёт, пока отпустит. Жена встанет, принесёт стакан воды, погладит по плечу: «Потерпи, Вадь, завтра к врачу». Но к утру боль отступала, оставляя после себя лишь тяжесть и усталость.
     В конце концов пришлось ложиться в больницу. Палата его встретила такими же страждущими больными, такими же, как и он, людьми, у которых тоже что-то болело, ныло, не давало покоя.
     Послали его обследоваться, пришёл он в рентген-кабинет. Обследование показало в желудке толстый рубец – врач, глядя на снимок, вздохнул и сказал:
     – Да тут рубец, как подошва резинового сапога. Уже ничем не уберёшь.
     Ещё хуже: обнаружили две язвы с угрозой прободения. Необходима операция.
Хирург, который должен будет делать операцию, посмотрел снимок, покачал головой.
     Вадим, стараясь скрыть дрожь в голосе, спросил:
     –А какие будут гарантии после операции?
     Врач поднял глаза, посмотрел прямо на него – взглядом усталым, видавшим многое:
     – Какие гарантии? Мы вам не часовая мастерская! Что нужно – вернее, не нужно – вырежем, сошьём. Две недели придётся пищу употреблять только в лежачем положении. А впоследствии её будете принимать понемногу и строго определённую, но часто – через каждые два часа. И даже среди ночи.
     Слова эти упали в душу Вадима, как камни в воду, – тяжёлые, холодные. От таких мрачных перспектив душу его затмила безысходность. Вернулся он в палату унылый. Тут услышал, как по окнам забарабанил дождь, словно сочувствуя ему, капли стекали по стеклу неровными струйками, будто слёзы.
     Через неделю назначили операцию – резать будут, лишние больные ткани удалять. А пока назначили электрофорез для уменьшения болей в желудке и снятия воспаления.
      К соседу по палате тут пришла родственница, принесла продукты, стала возмущаться:
      – Чего это вы тут лежите, как тюлени на пляже? Так же и ласты можно склеить, даже о здоровье своём не думаете! Сходили бы в храм – тут же есть рядом с больницей – помолились о здравии, глядишь, Бог и поможет!
     Она говорила громко, но без злобы – скорее с той народной заботой, что не терпит слабости и уныния.
     – Ведь болезни, людям даются по-разному: одним – в наказание за грехи, другим – во испытание, а святым – даже в награду! Испытывает Господь только верных Своих ради их пользы. Ну и не святые же вы! – строго произнесла она, – Богу не маливаетесь, в церковь не хаживаете, за Его помощь не благодарите! Вот и думайте за что вам эти страдания?
     Вадим даже смутился. В душе у него шевельнулось что-то колючее: ведь он уже начал время от времени произносить ту самую молитву о вере… И вот – выпросил себе язву! «Ладно, хоть жена не язва, – подумал он про себя. – Всё понимает, всегда поддержит».
     Да, слышал он и раньше, что верующие в скорбях и болезнях говорят: «Господь посетил!» – но в душе всё равно переживал какой-то внутренний разлад, непреодолимый конфликт со своей судьбой, будто шёл против течения бурной реки. «А что делать?» — крутилось в голове.
     Принесла родственница соседа также молитвослов, православную литературу.
     Тут подошёл черёд идти на процедуру электрофореза. В кабинете встретила его пожилая медсестра – с добрым лицом, отзывчивая, с удивительно тёплыми глазами. Она аккуратно накладывала электроды, проверяла аппарат и приговаривала:
     — Ничего, милок, не унывай. Всё пройдёт, всё уладится. Господь не по силам креста не даёт. Ты только верь, молись – и полегчает.
     Она продолжала говорить о Боге. Вадим слушал её речи – простые, без затей, но оттого ещё более убедительные – и чувствовал, как в груди что-то теплеет. Он задумчиво кивал, соглашаясь с её доводами о вере, и впервые за долгое время ощутил не страх, а теплящуюся тихую надежду.
     Вернувшись в палату, Вадим подошёл к соседу:
     – Пойдём-ка, друг, в храм. Чего зря лежать? Может, и правда поможет.
     Пошли они, как были, — в больничных халатах, в домашних тапочках, не думая о том, как выглядят. Храм встретил их прохладной тишиной, запахом ладана и воска. Служба уже закончилась, прихожан почти не было – только где-то вдалеке переговаривались две старушки, да эхо шагов под куполом отзывалось, будто само пространство здесь было напитано молитвой.
     Купили они свечки, поставили перед иконами – огоньки затрепетали, бросая дрожащие блики на лики святых.
     Вадим остановился у иконы Христа Спасителя. Долго стоял, глядя в эти глаза – строгие и в то же время бесконечно милосердные. В груди что-то сжалось. Он перекрестился и тихо, но твёрдо произнёс:
     – Господи, прости меня, помоги исцелиться! Видно, болезнь эта дана мне за неверие… Но ведь Ты знаешь, как тяжело уверовать, когда всю жизнь учили, что Бога нет. Исцели, чтоб я мог как-то уверовать в Тебя. Исцели и сознание, и тело! Господи, верую, помоги моему неверию!
     Стоял он скорбно, стоял в этом безмолвном состоянии в молитвенной тишине, глядя на лик Спасителя на иконе. Даже могло показаться, что и ангелы самой священной тишиной молятся за него.
     Заинтересовала его в храме икона «Души праведных в руце Божией», как объяснила служительница храма – это редкий иконописный сюжет, где в большой Божией ладони находятся праведные души. И Вадиму вспомнилась народная поговорка, которую он слышал когда-то от бабушки: «Плывём по реке, а живот в Божьей руке», – и не понимал, зачем Богу наш живот? Теперь же служительница объяснила сюжет, поразивший его.
     Постояли они с соседом ещё немного, перекрестились, поклонились и тихо вышли. Казалось, даже воздух вокруг стал гуще, насыщеннее, будто не только он один молился сейчас – будто и ангелы, невидимые, но ощутимые, самой священной тишиной молились за него. И уже не было прежней тяжести в душе – будто что-то сдвинулось, отпустило, и вместо безысходности появилась робкая, но уже живая надежда.
     Постояли они, помолились, вернулись в больничную палату. И тут вдруг в дверь постучали, и вошёл незнакомый врач, высокий, сухощавый, с живыми, чуть лукавыми глазами и лёгкой сутулостью, будто привык наклоняться к пациентам, чтобы лучше их слышать. и говорит:
     – Вы – Вадим? Я из отделения гинекологии… К вам… Не смущайтесь, пожалуйста… Пришёл поговорить. У меня тут дело деликатное.
     Он сделал паузу, будто проверяя, готов ли Вадим слушать дальше, и, присев на кровать Вадима, продолжил:
     – Медсестра из кабинета электрофореза, моя хорошая знакомая, рассказала мне о вас. Я же занимаюсь иглоукалыванием, правда,  по женским болезням. Но вот решил изучить акупунктуру для лечения желудочных заболеваний. Давайте я вам попробую провести такой курс? У вас же ещё больше недели до операции…
     Вадим поднял глаза, в них читалось и любопытство, и недоверие:
     – А сколько это будет стоить? У меня и денег-то таких нет, ведь, знаю, подобные сеансы всё-таки дороги!
     Врач улыбнулся – открыто, без тени высокомерия:
     – Конечно, постановка одной иглы стоит десять долларов. Но я вам курс проведу бесплатно, Понимаете, я ещё не пробовал применять этот метод при таких заболеваниях. Вы у меня будете первым пациентом – на вас я буду практиковаться. Результата я не гарантирую, поэтому ничего платить не надо!
     Он чуть понизил голос и добавил:
     – Только одна просьба: не говорите никому о наших сеансах, ведь я вторгаюсь в чужую епархию в нашей больнице, а за это меня по головке не погладят. Тем более не знаю даже – будет ли результат.
     Вадим задумался. В голове крутились мысли: «А вдруг поможет? А если станет хуже? Но ведь операция – это нож, разрез, долгий путь восстановления…»  Он посмотрел на врача – тот сидел спокойно, без напора, будто давая ему время решить самому.
     – Хорошо, – наконец произнёс Вадим тихо, но твёрдо. – Давайте попробуем. Если вы уверены…
     – Уверен настолько, насколько может быть уверен человек, который делает что-то впервые, – честно ответил врач. – Но я изучаю литературу по восточной медицине, учусь у авторитетного специалиста по иглоукалыванию. И главное – я хочу помочь.
     Вадим согласился, хотя в эффект лечения верилось весьма мало. Каждый день он исправно ходил в отделение гинекологии к врачу, и тот ставил ему по четыре иглы. Воткнёт  тонкую иглу на определённую глубину, покрутит до появления ощущения тупого покалывания и сидит, штудирует свою книгу по иглоукалыванию. А Вадим только лежал и повторял про себя: «Господи, верую, помоги моему неверию! Прости меня и исцели!» И размышлял: «Вот так и жизнь – иногда нужно рискнуть, довериться незнакомому пути, чтобы что-то изменилось. Не всё можно просчитать, не всё подчиняется чертежам и формулам. Сколько лет я верил только в схемы, в расчёты, в доказательства!
     Да, молитва – это дело хорошее. Недаром, йоги читают мантры. Говорят, при внутреннем произношении слов происходит усиленный приток крови к лобным долям мозга, мозг развивается, улучшается и работа всего организма… Но, правда, зачем читать непонятные мантры, когда у нас есть свои молитвы?
     Я же обращаюсь к Тому, Кто меня слышит, понимает. Не к звукам, не к вибрациям, не к абстрактной энергии — а к Живому. К Тому, Кто создал и эти законы физики, и эти тонкие вибрации, и сам мозг с его долями и клетками.
     А в мантрах нужны строго определённой комбинации звуки, вибрации – они, мол, влияют на сознание и тело, воздействуют на разум человека, способствуют духовному росту и самопознанию. Но какое уж самопознание, когда познаю себя – только больного и немощного? Сижу в своей скорлупе, считаю болячки, жалею себя – вот и всё „самопознание“…
     Тут же нужна не работа над собой, а милость откуда-то свыше. И никакие мои напряжённые усилия сами по себе ничего не дадут. Это факт! Не могу я сам себе даровать исцеление, не могу выправить то, что сломалось и заржавело за годы неверия, за годы, когда жил только расчётом да материальными заботами.
     Господи, – мысленно произнёс он, и в груди что-то дрогнуло, – предаю Тебе себя с доверием и надеждой. Не потому, что я чего-то стою, не потому, что заслужил или наработал. А потому, что Ты – есть. Потому, что Ты рядом. Потому, что даже в этой больнице, на этой кушетке, с этими иголками в теле – я чувствую, что Ты видишь меня. Слышишь. И, может быть, уже начинаешь исцелять – не только желудок, но и душу, которая, видно, так долго была глуха и слепа.
     Пусть будет воля Твоя. А я… я просто буду верить. И молиться. И доверять. Даже если не всё понимаю. Даже если страх и сомнения ещё где-то прячутся в глубине. Но Ты сильнее их. Ты ближе, чем дыхание. Ты – Тот, как на иконе, Кто держит мир в ладони Своей. И меня – тоже».
     Каждый день Вадим читал православную литературу, принесённую родственницей соседа, стал читать молитвослов – сперва медленно, спотыкаясь на старинных словах, потом всё увереннее, вслушиваясь в их звучание, в смысл, в ту силу, что таилась за ними. Постепенно что-то начало проясняться в душе: он стал понимать суть христианского учения – не умом только, а сердцем. Не как набор правил, а как живую связь с Тем, Кто создал мир, человека, любовь, надежду. И вместе с этим пониманием – незаметно, исподволь – стало улучшаться и его здоровье. Боль отступала, силы возвращались, а в груди появлялось какое-то новое, светлое чувство – будто внутри зажёгся тихий огонёк, согревающий изнутри.
     И так наступил день назначенной операции. С утра Вадима ещё раз повели на обследование рентгеном, чтобы точно определить, где и как резать. Он шёл обречённо, с тяжёлым сердцем, будто на заклание.
     В кабинете он услышал, как медсестры переговариваются меж собой:
     – Сегодня режем три почки, две печени, два желудка…
     Слова эти впились ножом острозаточенным в недра сознания. Страшно даже стало: для них это так обыденно – как на рынке при разделке свиной туши в мясной лавке! Осталось только цену продажную выставить… А ему – лежать под ножом, доверять свою жизнь чужим рукам.
     Но вот они смотрят снимок, ещё раз внимательно пересматривают, вызывают хирурга:
     – А зачем этому пациенту операция? У него же всё неплохо!
     – Как так? – переспрашивает врач. Сравнивает он старый снимок с новым, вглядывается в них с недоумением. – Ну-ка ложитесь! – И начал общупывать, обстукивать живот. – Тут больно? А тут? А вот здесь?
     – Нет, нигде ничего не болит, – отвечает Вадим. – И вообще, в последние дни чувствую себя хорошо.
     – Да, всё уже лучше, – задумчиво произносит хирург. – Но всё равно, думаю, операция нужна будет. Сегодня делать операцию не будем. Полежите ещё пару-тройку деньков, потом проверим ещё раз, а там всё решим.
     Эти дни Вадим продолжал ходить на процедуры иглоукалывания, а в нужный день вновь пошёл на обследование. Хирург всё всматривался, всматривался в снимки – прежние и нынешний, – и не мог понять: от язвы не осталось и следа. Ни рубцов, ни воспалений, ни малейших признаков болезни. Будто кто-то невидимой рукой стёр всё, что мучило его столько месяцев.
     – Да, удивительно,  – произнёс врач наконец. – Но ничего нет, всё чисто. Ни язв, ни рубцов. Я бы сказал, что вам ставили ошибочный диагноз, если б не эти снимки. В общем, вам незачем занимать место в больнице – сегодня выписываем.
     Вадим стоял, не веря своим ушам. В груди что-то дрогнуло, к горлу подступил комок. Он перекрестился, прошептал:
     — Слава Тебе, Господи…
     Он был несказанно рад такому чуду! Но приписывать своё выздоровление только эффекту иглотерапии не стал. В душе он ясно понимал: через это лечение Сам Господь его исцелял. Это Он Своими руками чудесно уврачевал его – не скальпелем, не лекарствами, а той самой милостью, о которой он так долго не хотел знать.
     Сразу из больницы Вадим зашёл в храм – поблагодарить Бога за исцеление, за то, что послал чудесного иглотерапевта, который, кстати, сам несказанно удивился результату этих процедур. Узнав о выписке, он только руками развёл:
     — Ну надо же… Я ведь просто хотел помочь, хотя бы облегчить состояние, а тут – полное излечение! Да я и не надеялся на такой исход… Может, это и не мои иглы, а что-то большее? – и улыбнулся чуть смущённо, будто сам испугался своей догадки.
     В храме Вадим подошёл к иконе Спасителя, перекрестился, положил низкий поклон. В груди что-то сжалось, к глазам подступили слёзы – не от боли, а от благодарности. Он прошептал:
     – Господи, благодарю Тебя. Не за то, что исцелил тело, – хотя и за это спасибо. А за то, что коснулся души. За то, что показал: Ты рядом. Что не оставил меня в болезни, в страхе, в сомнениях. Что через добрых людей, через иголки, через больничные стены – Ты говорил со мной.
     Зажёг свечу, поставил перед образом. Пламя дрогнуло, потянулось вверх. И продолжил:
     – Слава Тебе, Господи, за всё. За болезнь, что привела меня к Тебе. За врачей, что стали Твоими руками. За каждый день, за каждый вздох.
     И пошёл домой – уже не больной, не отчаявшийся, а обновлённый. С верой, что теперь всё будет иначе. Что он больше не один. Что Тот, Кто исцелил его желудок, исцелит и всё остальное – если только доверять, молиться и идти вперёд.
     Дома Вадима ждало новое испытание. Жена, только вчера приехавшая из роддома, сильно простыла: температура поднялась под сорок, лицо горело, а голос звучал хрипло и слабо. Врач, осмотрев её, твёрдо сказала:
     – Нужна срочная госпитализация. А младенца мы взять не можем!
     Так Вадим остался с грудным новорождённым младенцем на руках. В первые часы он буквально растерялся: крохотное существо казалось таким хрупким, что страшно было даже взять его на руки. Как держать? Как заворачивать в пелёнки, чтобы не сдавить, не напугать? А кормить – это была самая главная проблема!
     Малыш плакал, морщил личико, а Вадим стоял над ним, беспомощно гладя его тельце. Он взял ребёнка на руки, прижал к груди и прошептал:
     – Господи, помоги! Научи, что делать…
     И словно в ответ на молитву, в дверь постучали. Это была соседка, у которой недавно тоже родился ребёнок. Узнав о беде, она сразу пришла на помощь:
     – Давай я его сейчас покормлю, — сказала она спокойно, беря младенца на руки. – У меня молока с избытком, так что не волнуйся. И молоко из молочной кухни я вам приносить буду, пока не встанешь на учёт.
     Она ловко приложила малыша к груди, погладила его по спинке, и тот затих, начал сосать. Вадим смотрел на это с благодарностью и изумлением – будто сама судьба послала им эту добрую молодую женщину.
     В эти дни Вадим часто думал: «А если бы мне сделали операцию? Как бы жена одна справлялась с нами обоими? Без помощи, без поддержки…» И чем больше он размышлял, тем яснее понимал: всё, что с ним происходит, – не случайность. Помощь приходила именно тогда, когда он уже не надеялся ни на что, кроме Бога.
     Он дивился себе прежнему – тому, кто искал Бога где-то высоко, в заоблачных далях, в физико-математических формулах, в абстрактных доказательствах. Думал, что вера – это что-то сложное, требующее особых знаний, особых условий… А Он, оказывается, был рядом – ближе, чем дыхание, ближе, чем биение сердца, ближе, чем сам человек к себе.
     А когда жена вернулась из больницы, бледная, но уже улыбающаяся, она обняла его и прошептала:
     – Спасибо, что был рядом с нашим сыночком. Спасибо, что справился.
     – Не я справился, — тихо ответил Вадим. – Нам помогли.
     Он не стал вдаваться в подробности своего прихода к вере, – понимал, что ей ещё это было не до конца понятно. Они стояли, обнявшись, а в кроватке мирно сопел их малыш – маленький человек, который уже в первые дни своей жизни узнал, что мир не так суров, если в нём есть любовь, забота и вера.
     Жена, увидев перемены в Вадиме, недоумевала: и что он поставил иконки, и что начал молиться, и стал читать религиозную литературу. В её глазах читалось тихое удивление – будто она смотрела на хорошо знакомого человека и вдруг замечала в нём что-то новое, доселе скрытое.
     Ещё недавно он был таким же, как все: работал, уставал, думал об устроении их быта, а теперь – иконки на полке поставил, молитвослов читает, молится, крестится перед и после еды.
     – Вадим, — заговорила она осторожно, — ты это… того… Что с тобой? Уж не сектанты ли тебя с толку сбили? Украсил комнату иконками. В моей семье все с высшим образованием и никто никогда  в это не верили. Всё это предрассудки да выдумки, от безделья да от безграмотности. А ведь у нас с тобой высшее математическое образование.
     Говорила она строго, но в голосе слышалась тревога – не за себя, а за него. Будто боялась, что муж её куда-то уходит, отдаляется, становится другим.
     Взяла она иконки с полки – не грубо, но решительно – и убрала в ящик буфета.
     — И как это можно верить в то, чего не видно?
     Вадим только вздохнул, и ничего не сказал. Что тут скажешь? Словами душу не переубедишь, только молился за неё, чтоб Господь к вере привёл. Зайдёт в ванную комнату, запрётся, начинает молиться.
     Как-то слышит – стучится жена в дверь:
     – Выходи, – говорит, – знаю же, что молишься. Я больше не буду ничего говорить. Не стану мешать.
     Вышел он, глянул – а иконки  снова на полке стоят, аккуратно расставлены, пристроены с любовью. И свет от них какой-то идёт – не яркий, а тёплый, домашний.
Посмотрел на жену – а у неё лицо другое стало. Не хмурое, не тревожное, а светлое, будто изнутри светится. И глаза другие – не осуждающие, а понимающие.
     – Прости, – сказала она просто. – Я ведь думала, что это всё глупости. А иконки – какое-то суеверное, языческое украшение. А теперь почему-то стала понимать: что-то в этом есть. Что-то настоящее. Но мне, моим глазам, пока, невозможно увидеть то, что видишь ты.
     – А ты смотри не  глазами, а сердцем! – сказал Вадим. – А больше ничего не нужно.
     И в тот миг Вадим почувствовал, как в груди разливается тихая радость – не от того, что он «победил» в споре, а оттого, что любовь оказалась сильнее слов. Что Бог коснулся и её сердца – не громом и молнией, а тихим дыханием, лёгким касанием, как ветерок касается шёлка трав.
     «Вот оно, – подумал Вадим, – настоящее чудо. Не в знамениях и не в чудесах, а в том, как сердце человека меняется. Как гордость уступает место смирению, как недоверие – доверию, как тьма – свету. И всё это – Его рука. Его любовь. Его милость».
     …После же рождения сына, которое стало Вадиму действенным познанием отцовства, пришла пора наречь младенца именем. Стояли они с женой у кроватки, глядели на милое личико, на крохотные пальчики, что сжимались и разжимались во сне, будто уже что-то искали в этом мире.
     Вадим и говорит тихо, почти шёпотом:
     — Давай назовём его Иоанном. В честь Иоанна Златоуста – ведь в его день сынок и родился.
     Жена вздохнула тяжело, покачала головой:
     – Иоанн?.. Да ты что, Вадим? Имя-то старое, как мир, деревенское какое-то. Язык не повернётся так звать – Иван да Иван. Надо бы что-то посовременнее, поярче, поавторитетнее, чтоб звучало красиво, броско, чтоб люди слышали его и впечатлялись его звучанием.
     А Вадим смотрит на сына, на его реснички, на клубящиеся на голове шелковистые светлые волосики – и чувствует, как сердце сжимается от нежности. Вспоминает те дни, когда остался один с новорождённым, когда не знал, как пеленать, как кормить, как успокоить плачущего младенца. И как будто кто-то невидимый тогда подсказывал ему, поддерживал, давал силы.
     – Да ведь не просто так он в день Иоанна Златоуста родился, – мягко возразил Вадим. – Может, сам святитель его под своё крыло взял. Пусть будет Иоанн.
     Жена ещё поспорила немного, поворчала, но глянув на мужа, увидела в его глазах ту тихую уверенность, что раньше редко в нём замечала, и вдруг согласилась:
     – Ну, пусть будет Иоанн… Хоть и чудно мне это.
     А потом, спустя недели, когда малыш чуть подрос, когда начал улыбаться, узнавать её, хватать за палец своими крохотными ручонками, – стала она замечать, что имя это, такое «старое», вдруг зазвучало по-новому. Ласково так, тепло, напоминая деревенское солнышко, когда в детстве бывала у бабушки, и будто само собой слетало с губ:
     – Иванушка… Ивашечка… Ивушка… Ванечка… Ванёчек… Ванюша… Ванюшка… Ванюшечка… Ваняточка… Ванёчек, – а в словаре имён увидела ещё более двухсот уменьшительно-ласкательных производных!
     Эти имена так и пелись на её устах, когда тетёшкалась с ребёнком. А он так радостно отзывался на её певучее имяславие.
     И много в жизни его семьи бывало испытаний, но Вадим уже чуял душой: не сам он держится, не своей силой. А будто кто-то крепкий, незримый, за плечи его придерживает, на ноги ставит, когда спотыкается. Будто он берёт его за руку и ведёт через туман, через бурелом, через крутые подъёмы и скользкие спуски. И пусть порой не видно дороги, но есть ощущение, что она есть, что она верная, что за поворотом – свет.
     И понял он до конца, что ближний – не только тот, кто рядом ходит, руку подаёт да словом утешает (хоть и в том благодать великая), а Тот, Кто за всеми нами стоит, Кто – в каждом вздохе, в каждой росинке, в каждой былинке, пробивающейся из-под асфальта. Он ясно ощущал: Бог – Он не в заоблачных высях, не в мудрых книгах, не только в золочённых храмах. Он – вот тут, рядом. В шелесте листьев, в крике журавлиной стаи, в улыбке сына, в ласковом взгляде жены, в хлебе на столе, в обычном стакане воды, в молитве, что сама собой на устах рождается.
«Ближний мой, – думал он о Боге. — Ты ближе мне, чем дыхание моё. Ты – в каждом миге, в каждом шаге. Ты – тот, кто не даёт упасть, кто ведёт, кто хранит, кто любит без меры. И потому также ближний мой – это и всякий, кого Ты послал мне на пути: подать руку, утешить словом, постоять молча рядом, разделить боль мою».
Вспоминал он и врача-иглотерапевта, что лечил его даром, и соседку с молоком, и медсестру добрую, и жену, что иконы на полку вернула, и даже тех равнодушных сестёр в больнице – ведь и через них Господь урок какой-то преподавал. Все они – ближние. Все они – Твои посланники, Господи.
     Понял он: ближний – это не просто тот, кто рядом, до кого можно дотронуться физически. Ближний – это Тот, Кто создал всё по Своей Любви, Кто держит мир в Длани Своей, Кто любит нас, как отец любит детей своих неразумных. И кто научил его, Вадима, видеть эту любовь – в каждом дне, в каждом человеке, в каждой малой вещи.
     Душу застилала тихая радость, что не кричит, не хвастается, а просто есть, как есть солнце, как есть река, как есть жизнь.
     Он уже не искал Бога где-то в заоблачных далях, в формулах или доказательствах. Он уже видел, что мир держится на чём-то большем, чем законы физики. На любви. На доверии. На том, что нельзя увидеть глазами, но можно почувствовать сердцем. Теперь он видел Его и в улыбке сына, и в тепле чашки утреннего чая, и в аромате расцветающей сирени. Видел Его в ласковых глазах жены… Даже в старом клёне у подъезда дома, шершавая кора которого при прикосновении как бы излучала едва уловимое внутреннее тепло.
     И это было чудо: не в исцелении от болезни, хотя и оно было. Не в удачных обстоятельствах. А в том, что теперь он видит мир иначе. Видит его как дом, где Хозяин – рядом. И где каждого человека Бог сделал нам ближним. И что до Бога можно дотронуться сердечной молитвой, как к нашему первейшему Ближнему.