8 марта в мужской бане

Летучка у Ларисы напоминала заседание ЦК в миниатюре. Лариса, женщина с прической а-ля Людмила Зыкина и взглядом следователя, излагала задачи.

— Приближается Международный женский день, — возвестила она, и в голосе ее зазвенели медные трубы. — Нам нужен материал. О женщине необычной профессии. Чтобы вдохновлял. Чтобы показывал мощь и многогранность современной женщины.

Корректорша Зина, в свитере цвета кабачка и с вечным карандашом за ухом, мрачно прошипела мне на ухо:

— Опять про трактористку, что ли? У нас их в районе две. Обе — Алехины. Сестры.

— Таксистка была, — отчеканила Лариса, сверяясь с прошлыми подшивками. — Водительница троллейбуса была. Рыбачка и то была. Исключаем. Нужна свежая кровь.

В воздухе повисло молчание. Я чувствовал на себе тяжелый, требовательный взгляд Ларисы.

— Справлюсь, — хрипло сказал я.

— И чтобы к пятнице было, — напомнила Лариса. — И про повышение тарифов в бане не забудь. Это оперативно. Сходи, возьми комментарий у Шмакова.

Повышение тарифов на помывку было темой важной для города, но простой. А вот женщина необычной профессии… Я вышел на улицу. Город встретил меня серым, упругим от холода воздухом. Куда идти? Где искать?

Решил убить двух зайцев. Отправился в баню, к Шмакову, начальнику комитета ЖКХ. Может, по дороге осенит.

Баня, как и полагается еще советской бане, напоминала классический храм, переделанный под машинно-тракторную станцию. Снаружи — колонны, внутри — вездесущая кафельная плитка цвета тоски и запах хлорки, смешанный с духом веников и влажных тел.

Шмаков, мужчина в дорогом костюме, который сидел на нем мешком, повел первым делом показывать «объект повышенной социальной важности».

— Мощности изношены, — говорил он, водя меня по закопченным коридорам. — Уголь дорожает. Вон, кочегар Митрич, печь еле-еле топится.

Мы заглянули в котельную. Митрич сидел на деревянном ящике. Еще из двух ящиков был собран стол, аккуратно застеленный свежей газетой. Нашей. Разложены карамельки. Собирался пить чай, вероятно. Увидев Шмакова, он мрачно козырнул.

— Видишь? — многозначительно сказал Шмаков. — Люди работают на износ. Повышение тарифов — вынужденная, но необходимая мера.

В конце нашего обхода Шмаков предложил:

— Давай через мужское отделение пройдем. Так к выходу ближе. ничего страшного, что мы в одежде. Не замочимся.

Я кивнул. Мы толкнули тяжелую деревянную дверь, и меня окутало густое, влажное облако. Пахнуло кожей, мылом, каким-то сеном. Вероятно так пахнут запаренные знатоками веники.

Раздевалка представляла собой то, что философы, наверное, назвали бы «первозданным хаосом». Мужики разного возраста и конституций предавались здесь таинству омовения, вернее, его подготовительной части — раздеванию и отдыху между заходами в парную. Они сидели на скользких деревянных лавках, задумчиво пили пиво из горлышка, а одна троица играла в домино. Ходили по отделению в направлении помывочной и парной они абсолютно голые. Лишь отдыщающие на лаках прикрывались кто простыней, кто полотенцем.

Нагота их была обыденной и лишенной какого бы то ни было стыда. Это баня!

И вот, среди этого изобилия плоти, я увидел Ее.

Женщина лет шестидесяти, в синем старом халате и резиновых сапогах. В руках у нее была швабра. Она с невозмутимым видом прачки на берегу Ганга промывала пол, огибая голые ноги и отодвигая тапочки. Мужики на нее не обращали ровным счетом никакого внимания. Один, проходя мимо, спросил: «Тетя Зоя, соли нет?» Она, не глядя, махнула рукой в сторону предбанника: «На полке, Витя, бери».

Я замер, чувствуя, как на меня накатывает прозрение. Вот она. Женщина необычной профессии. В ушах вдруг зазвенел голос Ларисы: «Мощь и многогранность современной женщины». Я посмотрел на швабру, на сапоги, на усталое лицо Зои Ивановны и понял — вот она, вся мощь и многогранность. Без лака для волос и без букета мимоз.

Шмаков, заметив мой взгляд, флегматично пояснил:

— А, это Зоя Ивановна. Смотритель. И старшая по мужскому отделению. Работает лет двадцать, не меньше. Все ее знают.

Я подошел к ней. Зоя Ивановна вытерла лоб тыльной стороной ладони и посмотрела на меня спокойными, усталыми глазами.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я из газеты.

— Мыться или по делу? — спросила она просто.

— По делу. Хотел бы поговорить. О вашей работе.

Она пожала одним плечом.

— Какая тут работа? Убраться, проследить за порядком, да чтобы не курили и много не пили. Мужики они и есть мужики.

— Но ведь… неловко как-то? — выдавил я, чувствуя всю идиотскую банальность вопроса.

Зоя Ивановна усмехнулась одним уголком рта. Ее лицо было похоже на старую, добротную карту, где морщинки — это протоптанные жизнью тропы.

— Сначала-то было. А потом привыкла. Для меня они все равно что на приеме у доктора. Один живот показывает, другой спину. А так-то все одинаковые. Разные они только в одежде. В костюме, в галстуке — один важный, начальник. А тут разделся — и такой же, как все. С пузом и лысиной. Самовары, одним словом.

Она взяла шланг и снова принялась смывать пену и мыльную воду в сливное отверстие. Ее движения были точными и лишенными суеты. Жрица в храме гигиены.

Я стоял и смотрел то на Зою Ивановну, то на Шмакова в мешковатом наряде. Особенно он был смешон в своем костюме на фоне голых мужиков и облезлых стен. И тут я понял, что статья к 8 марта напишется сама собой. С такой-то героиней.

Вечером я уже придумывал заголовок для написанной статьи про судьбу, жизнь и работу Зои Ивановны.

«Женщина при парах» — вроде игра слов и про баню, и про терпение, и про женский характер. «Приём у доктора» — отсылка к фразе героини о равенстве всех перед баней. «Швабра и мимозы» — контраст между реальным женским трудом и официальным праздником. «Паром обожжённые» — метафорично, чуть поэтичнее, но сохраняет бытовой нерв.

Остановился на варианте «8 марта в мужской бане» — шаблонно-газетном. Ларисе должно понравиться.
_____________________________________
Глава из сборника рассказов "Надька-Кукуруза" 2025