Цена знания

В Вене, в последний год перед началом войны — той войны, которая должна была перекроить карту Европы и человеческую душу заодно, — профессор математики Карл Эдельман обнаружил формулу. Не ту формулу, что доказывает теоремы или вычисляет траектории небесных тел. Нет, это была формула другого рода — формула, которая, как ему казалось, могла предсказывать случайность.
Он работал над ней семнадцать лет. Семнадцать лет наблюдений за игроками в кофейне «Централь», где по вечерам собирались азартные люди и где карты ложились на столы с той же неотвратимостью, с какой листья падают осенью. Карл записывал. Он заполнил сто двадцать три тетради цифрами, последовательностями, вероятностями. Он искал закономерность в хаосе, музыку в шуме, божественный замысел в том, что все называли слепой удачей.
И однажды ночью, когда часы пробили три, а за окном пошел первый снег того года, он увидел её. Формулу. Она проступила из массива чисел, как лицо святого из мрамора под резцом скульптора. Элегантная. Прекрасная, как геометрия снежинки.
Карл сидел перед своим письменным столом и дрожал. Не от холода — квартира его топилась хорошо, хоть и была скромна. Он дрожал от осознания того, что открыл дверь, за которой стояла сама Судьба, раздетая донага, лишенная мистики, сведенная к набору элегантных уравнений.
Три дня он проверял формулу. Брал старые записи, применял вычисления — и каждый раз она работала. Каждый раз. Если бы он знал эту формулу тогда, семнадцать лет назад, он мог бы предсказать каждую карту, каждый исход. Прошлое, пропущенное через призму его открытия, переставало быть случайным. Оно становилось неизбежным.
На четвертый день Карл Эдельман надел свой лучший сюртук, взял портфель с тетрадями и отправился в кофейню «Централь». Время было раннее — всего одиннадцать утра, и заведение пустовало. За стойкой стоял Максимилиан, старый бармен, который помнил профессора еще молодым человеком с блеском в глазах и верой в разумность мироздания.
— Доброе утро, герр профессор, — кивнул Максимилиан. — Не рановато ли для наблюдений?
— Сегодня я не наблюдаю, — ответил Карл тихо. — Сегодня я играю.
Максимилиан поднял брови, но ничего не сказал. Все семнадцать лет он видел профессора сидящим за столиками с кофе и записной книжкой, но никогда — никогда! — с картами в руках. Профессор был зрителем, не участником. Свидетелем, не актёром в этой вечной драме удачи и проигрыша.
Вечером кофейня наполнилась. Пришли обычные игроки — барон фон Штайнберг, который проиграл уже два имения, но все еще верил в свою звезду; адвокат Мюллер, чья жена не знала о его ночных визитах сюда; граф Черторийский, польский эмигрант с печальными глазами и неисчерпаемым кошельком. Пришли и другие — офицеры, коммерсанты, студенты, искатели острых ощущений.
И пришёл Леопольд Краус.
Краус был легендой этого места. Человек неопределенного возраста — ему могло быть сорок, могло и шестьдесят. Он появлялся раз в месяц, играл всю ночь и всегда уходил с выигрышем. Не огромным, не разорительным для других, но достаточным. Говорили, что он никогда не проигрывал. Совсем. За двадцать лет его игры в «Централе» не было ни одного вечера, когда он ушел бы с пустыми карманами.
Когда Краус вошел и увидел профессора за игорным столом, на его лице мелькнуло что-то — удивление? тревога? — но он быстро овладел собой и кивнул Карлу с любезной улыбкой.
— Профессор? Вы решили наконец проверить свои теории на практике?
— Я уже проверил их, — ответил Карл. — На практике осталось только получить результат.
Игра началась. Карл поставил скромно — сто крон. Формула работала. Он выиграл. Поставил двести — выиграл снова. Четыреста, восемьсот, тысячу шестьсот. К полуночи перед ним лежала груда банкнот и золотых монет, а вокруг стола собралась толпа зрителей.
Но самым внимательным зрителем был Леопольд Краус. Он сидел напротив, не отрывая глаз от профессора, и в этом взгляде была странная смесь восхищения и скорби.
Когда часы пробили два, Краус откинулся на спинку стула и сказал:
— Вы открыли её, не так ли?
Карл поднял глаза. Вокруг шумели, смеялись, кто-то требовал виски, кто-то проклинал удачу, но между ним и Краусом возникла зона абсолютной тишины, невидимый круг, внутри которого существовал только их разговор.
— О чём вы? — осторожно спросил профессор.
— Формулу. Секрет. Механизм часов, — Краус говорил тихо, почти ласково, как врач, сообщающий пациенту о неизлечимой болезни. — Вы нашли способ читать карты до того, как они легли на стол.
Карл не ответил, но его молчание было достаточным ответом.
— Знаете, — продолжал Краус, откуривая тонкую сигару, — есть древняя персидская легенда. О человеке, который научился видеть будущее. Не гадать, не предполагать — именно видеть, с той же ясностью, с какой мы видим прошлое. И знаете, что случилось? Он ослеп. Не физически, нет. Но всё вокруг него превратилось в призраки. Люди стали для него тенями предопределенных действий. Слова — эхом неизбежных фраз. Он видел будущее так ясно, что настоящее исчезло. А без настоящего нет и жизни. Есть только ожидание того, что уже известно.
— Философия, — презрительно бросил Карл. — Утешение для тех, кто боится знания.
— Нет, — Краус покачал головой. — Это предупреждение. Видите ли, профессор, я тоже знаю формулу.
Карл замер.
— Что вы сказали?
— Я нашёл её тридцать два года назад. В Праге. Я был моложе вас тогда, полон энтузиазма, убежден в могуществе разума. Я тоже исписал тетради. Я тоже увидел паттерн, проступающий сквозь хаос. И я был так же счастлив, как вы сегодня.
— Тогда почему вы не богаты? — вырвалось у Карла. — Почему вы все еще играете в этой дымной кофейне, а не владеете казино Монте-Карло?
Краус усмехнулся, и в этой усмешке было столько печали, что Карлу стало не по себе.
— Потому что я узнал цену. Понимаете, профессор, формула работает. О да, она работает безупречно. Но чтобы она работала, нужно одно условие. Маленькое, незначительное, почти незаметное поначалу условие.
— Какое?
— Вы должны перестать быть человеком.
Карл нервно рассмеялся.
— Что за мистическая чушь! Я учёный, я оперирую фактами, а не...
— Послушайте меня, — перебил его Краус, и в его голосе прозвучала такая сила, что профессор замолчал. — Формула требует абсолютной отстраненности. Абсолютной. Вы не можете переживать за исход — переживание исказит вычисления. Вы не можете радоваться выигрышу — радость создаёт эмоциональный шум. Вы не можете бояться проигрыша, надеяться, сомневаться, волноваться. Формула работает только для того, кто превратился в чистый инструмент вычисления. В машину.
— Но я...
— Через неделю вы заметите, что перестали смеяться над шутками. Через месяц обнаружите, что забыли вкус любимого блюда. Через год поймете, что не помните, когда в последний раз смотрели на закат не для того, чтобы вычислить угол падения света, а просто потому что он красив. А через десять лет — о, через десять лет вы будете сидеть в пустой квартире, окруженный деньгами, и не сможете вспомнить, зачем вам эти деньги. Что вы собирались на них купить. Кого собирались осчастливить. Потому что все люди станут для вас переменными в уравнении. Включая вас самих.
Карл молчал. Вокруг продолжалась игра, звенели монеты, кто-то выругался, кто-то победно вскрикнул, но всё это доносилось словно издалека.
— Вы лжете, — наконец выдавил он. — Вы просто не хотите конкуренции.
— Проверьте, — Краус пожал плечами. — У вас есть кто-то? Жена, возлюбленная, друг?
— Есть коллега, доктор Шмидт. Мы вместе учились, двадцать лет дружим.
— Прекрасно. Когда придёте домой, попробуйте вспомнить его лицо. Не вообще, не абстрактный образ — а конкретно: какого цвета у него глаза? Есть ли родинка? Как он улыбается? И тогда вы поймете, что уже начали платить цену.
Профессор встал резко, кресло опрокинулось.
— Вы пытаетесь запугать меня. Но я не из тех, кто верит в проклятия и расплаты. Я владею знанием, и это знание сделает меня свободным!
— Нет, — тихо сказал Краус. — Оно сделает вас мёртвым. Мёртвым при жизни. Я видел это. Я прошёл через это. Понимаете, почему я все ещё здесь, в этой кофейне? Потому что только здесь, в этом дыму и шуме, в этом хаосе человеческих страстей, я могу на несколько часов притвориться, что я всё ещё живой. Что я всё ещё могу чувствовать азарт, страх, надежду — даже если это иллюзия, даже если я знаю каждую карту наперёд.
Карл схватил свой выигрыш, сгрёб банкноты в портфель.
— Я не вы. Я сильнее.
— Все так говорят, — вздохнул Краус. — Я тоже так говорил. А теперь посмотрите на меня.
И Карл посмотрел. Действительно посмотрел, впервые за все эти годы наблюдений. И увидел не легендарного игрока, не везунчика, не мастера. Он увидел... человека, который смотрит на мир из-за стеклянной стены. Который присутствует, но не существует. Который дышит, но не живет.
— Сохраните формулу, — сказал Краус. — Но не используйте её. Или используйте, но знайте: каждый выигрыш будет стоить вам частички души. Каждое правильное предсказание будет отрезать вас от реальности. Потому что мир людей держится на непредсказуемости. На том, что завтра может быть иначе, чем сегодня. На надежде, что случайность подарит чудо. А вы убиваете случайность. И вместе с ней убиваете возможность чуда.
Карл вышел из кофейни в предрассветный холод. Снег шёл всю ночь, и Вена стала белой, как бы нереальной. Он шёл по пустым улицам, сжимая портфель, в котором лежали тетради с формулой и выигранные деньги.
И попробовал вспомнить лицо доктора Шмидта.
Не смог.
Карие глаза или серые? Есть ли у него усы? Как звучит его смех?
Пустота. Белое пятно там, где должен был быть человек.
Карл остановился посреди Рингштрассе. Вокруг никого. Только снег падал неспешно, укрывая город, и где-то вдалеке пробили часы.
Он открыл портфель. Вынул тетрадку, в ней был результат семнадцати лет работы. Квинтэссенция знания. Ключ к предсказанию будущего.
И начал рвать.
Медленно, методично, страницу за страницей. Цифры, формулы, выкладки летели на снег, черные на белом, как вороны на саване. Он рвал, и с каждой порванной страницей что-то возвращалось. Не сразу, не полностью, но возвращалось.
Страх, что он сделал ошибку. Сожаление о потерянных годах. Безумная, иррациональная надежда, что завтра может быть лучше, чем сегодня, хотя нет никаких оснований так думать.
Когда он порвал последнюю страницу, рассвет уже брезжил над городом. Карл Эдельман стоял на пустой площади, окруженный обрывками бумаги, и плакал. Не от горя, нет. От облегчения.
Он потерял формулу. Он больше не знал, как предсказать будущее.
Он снова был человеком.

Три месяца спустя началась война. Карл Эдельман записался добровольцем в медицинский корпус. Не потому что верил в справедливость войны или величие империи. Просто он больше не мог сидеть в безопасности и что-то вычислять.
Он умер в полевом госпитале под Львовом, в 1915 году, от сыпного тифа. За несколько минут до смерти он попросил воды и сказал медсестре, что у неё красивая улыбка.
А Леопольд Краус продолжал приходить в кофейню «Централь» каждый месяц. Продолжал играть и выигрывать и даже иногда проигрывать — не слишком много, ровно столько, чтобы продолжать игру. Он приходил не ради денег. Он приходил, чтобы на несколько часов услышать смех, увидеть гнев, зависть, радость на лицах игроков.
Чтобы вспомнить, как это — быть живым.
Чтобы, глядя в глаза проигравшему барону или выигравшему студенту, задаться вопросом: а мог ли я спасти профессора, если бы сказал иначе? Или всё было предопределено? И есть ли разница между предопределенностью и выбором, если результат одинаков?
Это знание никогда не покидало его. И это незнание тоже.
И он больше не был уверен, какое из них — проклятие.