Коан Безымянного Станок, перемалывающий время

Honda Gyro Canopy несла его по дороге-лезвию бритвы между безмыслием и навязчивой мелодией из динамика соседней машины. Медитация была полной. Мыслей не было. Был только рев мотора — мантра «Ом Мани Падме ***», выдыхаемая стальным лёгким, — и дорога, втягивающаяся в переднее колесо, как бесконечная лента маппа-сангхары, кармических сновидений. Он не ехал куда-то. Он был ездой. Это и есть самадхи на ходу.

Целью была столовая завода. Феномен. Храм, где причащаются пищей, лишённой вкуса, наполненной смыслом отказа от себя.

Ритуал начался у входа. Коричневый поднос — пластиковая доска отречения. На неё он, как монах, готовящий алтарь, возложил священные реквизиты: салфетки-пелены, вилку-ваджру, ложку-палицу, столовый нож-кукри для рассечения иллюзий. На раздаче — стакан с компотом, жидкостью цвета ржавчины, в которой плавали сушёные листья былых кальп. И полоска из песочного теста — иконка из детства, нетленная, как дхарма, пережившая смену эпох, вождей и курсов валют.

— Что будете? — голос поварихи в белом, цвета пустоты, был лишён тембра, голос автоматического оповещения.

— Суп «Солянка». Картофельное пюре. И… котлету «Мясную».

Слово «мясная» прозвучало как мантра, вызывающая смутный, далёкий образ реальности. Позже он поймёт: «мясная» — это название состояния, вроде «нирваны». Никто не знает, что это, но все к этому стремятся.

На кассе — обмен. Он отдал мятую купюру, бумажную скандху, испещрённую кармой чужих рук. Ему вернули сдачу — мелкие кармические долги того же происхождения. Цена была смешной. Подозрительно. Как будто за эти копейки ты покупаешь не обед, а что-то невыразимо большее.

Он сел за стол, покрытый клеёнкой с узором, который когда-то был цветком, ставшим мандалой отупения. И начал практику созерцания механизма.

Завод — это организм. А они — клетки. Живые винтики. Он наблюдал за ними с отстранённостью бодхисаттвы, сошедшего в ад для познания его устройства.

Молодые клетки. 25–30 лет. Униформа. Хорошее настроение. Они были успешными учениками. Они прошли весь путь: школа — колледж — завод. Они гордились. Гордились тем, что их встроили. Их «Я» было отождествлено с функцией: «Я — оператор ЧПУ», «Я — слесарь». Они видели тождество между «я мыслю» и «я — винтик». Их разговор был обменом сигналов, как у роботов: футбол, баба, шеф, план. Они не задумывались, мысль — это сбой в программе. Анти-дхарма.

Клетки среднего возраста. Угрюмые или пустые. Угрюмые — это те, кто почувствовал боль. Они осознали себя в ловушке, лишённые выхода. Они — агонизирующие в сансаре. Они пытались сбежать, колесо кармы, словно шпиндель токарного станка, зажало их заготовку-жизнь и точило, точило, точило, оставив готовую деталь, годную для одного механизма. Их бунт выродился в угрюмое ворчание за стаканом.

Пустые — те, кто прекратил сопротивление. Их сознание отключено. Они едят, чтобы работать. Спят, чтобы работать. Их существование — это анапанасати, медитация на дыхание конвейера. Вдох — деталь. Выдох — деталь.

Их всех объединял незримый эликсир — алкоголь. Кровь механизма. Смазка, без которой стальные шестерни сознания начинают скрипеть и заедать от осознания бессмысленности. Он был запрещён, как любая истинная тайна. Но в тени его дарили, им причащались, он был общим знаменателем, ритуалом, стирающим на ночь боль от того, что тебя используют. Тот, кто не пил, был еретиком, сбоем в матрице. Подозрительным.

Безымянный доел. Пюре было безвкусным, как нирвана. Котлета — загадкой, как коан. Компот — сладким, как обещание рая в следующей жизни.

Он вышел, сел на своего железного мула Дхармы. И тут его озарило. Вспышка. Не мысль, прямое видение.

Он смотрел на гигантские корпуса, на трубы, изрыгающие пар — дыхание спящего демона. И он понял.

Он ошибался. Он искал трусость и слабость.

Это — ВЕЛИКОЕ САМОПОЖЕРТВОВАНИЕ.

Эти люди добровольно легли на алтарь и отдали свои жизни, свои умы, свои мечты в жертву. МЕХАНИЗМУ. Анонимному, бездушному, требующему соблюдения инструкции.

Они — бодхисаттвы ада Сансары материального производства. Они принимают на себя страдание бессмысленного цикла, чтобы их дети, их жёны, их маленький мирок — могли существовать. Их добровольное рабство — это акт коллективного самоубийства ради призрака стабильности. Это — сверхсила. Сила отказаться от себя ради иллюзии «как у всех».

Они не бегут, их побег обрушил бы их личную вселенную. Их долг — их карма. И они несут её с угрюмой, пьяной, пустой или даже гордой покорностью.

Безымянный дёрнул кикстартер. Мотор взревел, этот рёв стал криком ужаса и прощения.

Он не был выше их. Он был другим видом сумасшедшего. Они выбрали рабство у Станка. Он выбрал рабство у Дороги. Оба рабства — иллюзорны. Оба пути — ведут в никуда.

Он понял, что приехал сюда получить последнее прямое указание. И он его получил.

«Тот, кто судит раба — сам раб суждения. Тот, кто видит разницу — слеп. Заводская столовая и горный монастырь — один и тот же цех по переработке душ. Единственный коан: Кто ты — станок, деталь или токарь, за этим станком?»

Honda Gyro понесла его прочь. Назад. В никуда. В везде. Он увозил с собой новый коан. Самый страшный. Коан о том, что свобода — это иная форма обслуживания своего механизма. А просветление — это осознание, что небытия не существует. Есть только вечная работа на вечном заводе мироздания.

В окно столовой, мужик за 50, доедая свою котлету и глядя на Безымянного, с тоской подумал: «Вот, на своём мопеде куда-то поехал. Свободный…» — и отогнал эту крамольную мысль глотком сладкого компота. Колесо сансары провернулось. Завод продолжал работу.