2. 5. О силе веры и вере в силу

1.
    Есть такие люди, которые обладают тенденцией видеть кругом неправоту исключительно других. Свою в упор не видеть. С этим они прут брать от жизни то, что им по жизни надо.
    Выглядеть это дело может по-разному, например, так. Допустим, живёт в некоем обществе человек, который исповедует какую-то местную веру, которую, кто не принимает, того сжигают на кострах. Но только проблемы он в этом не видит, а видит только в том, что в соседнем обществе, где исповедуют другую веру, точно так же сжигают тех, кто пытается исповедывать здешнюю. И очень сильно негодует по этому поводу, каждый день про это постоянно возмущаясь.
    Его спрашиваешь, а почему же он у себя не видит того же самого? А он отвечает «Это другое!», и объясняет, что данная вера является «правильной», а чужая «неправильной». И что кто исповедует «правильную» веру, попадёт в рай, а кто «неправильную», в ад. И в связи с этим у него получается, что когда здесь сжигают, это правильно (имеют право), а когда там, это неправильно. И что кто этого не хочет понимать, тот тоже очень сильно неправ, потому что своим непониманием мешает распространению «правильной веры».
    С такой позиции он кидает противнику свой ультиматум «Немедленно прекратите нарушать права правильно верующих людей!» А противник (ну надо же), не слушает, и ещё чего-то дерзкое отвечает. И тогда он предупреждает («по-хорошему», конечно же), что, если они не хотят по-хорошему, то будет по-плохому. А противник (ну надо же) ведёт себя так, как будто ну совсем не хочет «по-хорошему». И тогда этот идёт в поход защищать права людей на жизнь и вероисповедание, и делает всё то, чтобы «защитить права правильных людей на правую веру».
    Почему противник должен прекратить своё у себя на территории, а этот аналогичное у себя на территории не должен – такой деятель никогда не спросит. Того, что это не противник к нему пришёл свою волю творить, а он сам к нему идёт, он тоже не видит. И естественно, он не видит того, что противник отвечает именно так, как он бы сам ответил в аналогичной ситуации. Он видит только одно: вот он враг, который сжигает бедных беззащитных «правильно верующих», и вот он сам, положительный герой, который сначала по-хорошему попросил не делать этого, а когда его упорно отказались слушать, вынужден делать то, перед чем «не оставили выхода».
    Далее идёт эскалация конфликта, заключающаяся в том, что, получив соответствующий отпор, он начинает бить сильнее, а получая сильнее в ответ, бьёт ещё сильнее. И когда разгар войны доходит до ударов изо всех сил, весь этот ход он видит, как сплошной поток вражеской неправоты одна наглее другой.   
    Никакой ответственности за то, что начал эскалацию, такой деятель за собой не видит. Он видит другое: вот были бедные-несчастные там верующие – он пошёл их защищать (что в этом плохого?) Он предлагал по-хорошему, но противник сам по-хорошему не захотел (кто виноват?) Он противника легонько стукнул, чтобы спасти бедных-несчастных от его ударов (и поделом ему), а тот (ну надо же), стал его бить (его-то за что???) Он противнику, конечно же, за это отдельно дал, но противник вместо того, чтобы понять, что это всего лишь уравнивание счёта, спешит открывать новый счёт – бить ещё сильнее (вообще охренел!) Ну и дак далее, сквозь всю эскалацию конфликта – сплошной счёт вражеской неправоты.
    Возникает вопрос: а с чего такой деятель взял, что именно у него вера правая? У него есть доказательства? А доказательств, оказывается, нет; есть только вера в то, что вера правая. И требования не проверять, а верить. Тогда вопрос: а почему тогда другие не имеют права вести себя аналогично? Почему одним должно быть можно, а другим нельзя? И что будет, если каждый будет себе позволять такие вещи? А на этот вопрос ответа от него не дождёшься. Ответ будет только, что вот из-за таких вопросов все сомнения и возникают, а где сомнения, там неверия, а где неверие, там зло, которое надо выжигать огнём аутодафе.
    Тогда его спрашиваешь так: а что бы он говорил, если бы родился и жил в том самом обществе, которое он сейчас клеймит неверным – что бы он делал? Всё то же слово в слово, или зеркально наоборот, и с таким же фанатизмом ратовал бы за то, что здешнюю веру надо искоренить, а ту насадить? А на этот вопрос он вообще ничего не отвечает, и уходит, а потом возвращается, и ведёт себя так, как будто вопроса не было. И продолжает всё то же самое в своём репертуаре с усиленным рвением. Это типичное поведение для такого типа.
    Это типично потому, что если такие деятели увидят неудобные вопросы, то придётся признать, что им нечего на них ответить. А тогда им придётся пересмотреть свою уверенность в правоте. А у них установка своей неправоты не видеть. Поэтому в сторону таких вопросов они никогда поворачиваются. И когда наступает время идти в поход против чужой веры (идти с одной целью: грабить, захватывать, и порабощать), то этой цели они в упор тоже не видят. Они видят самоотверженность, праведность, и желание свою кровь проливать за спасение чужих душ.
    Вот если бы на них точно так же напал враг, и нужно было бы обосновать, в чём он не прав, тогда они бы сообразили, что нельзя творить такие вещи на основании веры без доказательств. А так нет – будут видеть только свою святость и праведность.


2.
    Откуда берётся такой тип? Причин много; и одна из них в том, что, когда ты прав, у тебя лучше получается на противника разозлиться. А чем сильнее ты разозлишься, тем сильнее будешь бить. А чем сильнее бить, тем больше вероятности победить. А чем больше побед, тем больше от жизни можно взять. Короче, хочешь от жизни больше взять – нужно быть уверенным, что ты прав.
   Если ты кругом видишь только чужую неправоту, то для себя ты всегда прав. А значит, исправляться должен не ты, а всегда другой. А ты можешь требовать своего, ждать, что тебе должны уступить. Т.е. это ещё и удобно. А ещё причина бывает в том, что для того, чтобы таким не быть, нужно напрягаться мозгами, и думать в обоих направлениях: что, если ты прав, и что, если ты не прав. А зачем напрягаться, когда можно сократить вдвое себе усилия, и всегда думать только в направлении, что ты прав (а об остальном пусть думают те, чьи это проблемы). А сэкономленные силы можно потратить на прокачку своих способностей сильнее бить. А это опять же выгода.
    Ещё может статься так, что если в окружающей среде слишком много таких, которые только так и живут (во всех сферах жизни), то в ином режиме с ними выжить окажется слишком трудно. Они тебя задавят своей неуравновешенностью. И пока ты будешь рассуждать, прав ты или не прав, они будут брать своё.
    Если хочешь удержаться, должен быть точно так же симметрично уверенным в своей правоте, и давать отпор исключительно с такой позиции. И те, кто именно так и рассуждают, побеждают в максимальном числе случаев. И выстраивают свою философию, в которой только так жить и правильно, и что кто пробует иначе, тот ничего не понимает. Потребуется быть на какой-то порядок сильнее, чтобы позволять себе в таких условиях оставаться уравновешенным. А если таких сил нет, то тогда останется либо терпеть притеснения, либо стать таким же. Короче с волками жить – по волчьи выть. И получается, в режиме «я принципиально прав» можно доминировать не только над более слабыми, но и над потенциально равными, только по-другому свои силы распределившими.
    Короче, можно жить и думать «а прав ли я», а можно переть со своим «я прав» и брать от жизни всё, что под этим лозунгом можно взять. Это даёт обретённое удовлетворение, некое счастье, смысл жизни. В этом резидент тьмы черпает стимул прокачивать дальше свои принципы и способности. В успехе черпает азарт, а азартом мотивируется дальнейшее движение. И если общество так устроено, что даёт больше преимуществ последним, то для многих это будет предпочтительнее.
    Аналогичным образом будет и во внешней политике общества: такие деятели постоянно кричат, что их общество право, а чужое нет. Потому, что им это выгодно. И ратовать такой деятель пойдёт за то, чтобы его общество победило потому, что ему так выгодно. Это такая форма эгоизма, только перенесённого на формат общественности.
    И ратовать он пойдёт потому, что утверждает такие вещи, которые словами не доказать никак. Их можно только навязать силой, и силой заткнуть неугодные вопросы. Но ничего этого такой деятель не видит – он видит только правоту себя и своего общества в том, что они делают. Потому что, если он начнёт видеть, он начнёт сомневаться, а прав ли он. А если начнёт сомневаться, он станет слабее, а стало быть, не сможет взять то, что ему надо. А ему такого не надо.
    С такой позиции он обращается и во внутреннюю политику: такие, как они, должны считаться людьми высшего сорта. А те, кто не такие, как они, должны считаться ниже сортом. И эти должны быть привилегированны, и находиться в лучшем положении за счёт тех. В этом они видят исключительно справедливость, и в этом они «несомненно правы».
    Они не прячутся за спины других; они рвутся на передовую, в самую гущу боя. Это проявление той силы, которую они в себе благодаря своей системе накачали. А заодно и потребностей в славе, подтверждении статуса праведника, и просто использования силы, которая требует реализации. Вот только силы для этого они черпают в своей системе, а не будь их системы, их таких рвущихся было бы гораздо меньше.
    Проблема таких «праведников» в том, что родись и живя они по противоположную сторону фронта, они бы точно так же с таким же рвением доказывали бы зеркально противоположное. И приводили бы такую же кучу обратных доводов с той стороны, которую с этой стороны они видеть не хотят. И все их слова и вся их вера – которая, куда нити потянут, туда плясать и будет. Вот только понимать такие детали они не спешат. Потому, что если они увидят свою необоснованность, обесточится всё то, на чём держится их сила. Поэтому они несут в своём сознании определённую тьму, в которой прячут детали, видение которых им мешает. И с этой тьмой её резиденты все века прут, и как можно громче кричат «С нами Бог!»


3.
    Если ты станешь таким же, все неугодные вопросы отпадут. Видение будет только одно: ты прав, а оппонент нет, и бей его без сомнений. И вот он ты, идущий кровь свою проливать за «правое дело», и вот он твой оппонент, который не хочет идти. Потому, что он трус, он слабый, и он предатель веры. И вот иной такой воин веры рвёт рубаху на груди, и кричит, что он праведник, а оппонент грешник. И у оппонента он видит целую кучу грехов: тот хочет спасти свою шкуру, тот не хочет спасать души других людей, тот не хочет спасать от костров братьев своих по вере, и т.д. А у себя не видит ничего.
    На самом деле всё может быть радикально наоборот. Когда враг на него не нападал, а этот напал, то это было (возможно) потому, что в тот момент в том обществе уравновешенности было чуть больше. И именно это его сдерживало, и таким же, как этот деятель, по ту сторону чуть более удачно противостояли такие, как его оппонент. Но когда он ударил, позиции их подкосило – теперь никто не хочет слушать их, а слушают тех, кто хочет точно так же идти и бить. И как только враг наберётся сил, он придёт творить то же самое, потому, что такие же, как этот (но только по ту сторону), спросят «А почему это вам было можно, а нам нет?», им не получится ответить «А потому, что никто не должен так себя вести!», потому, что этот уже своё сделал. И уже никто не послушает тех, кто так скажет; послушают тех, кто спросит, почему ему можно, а им нельзя. И присоединятся к ним в походе против него.
   И когда враг придёт, всё это будет благодаря ему, но такие деятели этого всего тоже не видят. Они видят только «провражеского агента», который настолько «слеп», что не видит врага, который то-сё-5-10…
    А путь настоящей праведности ни для кого не закрыт. Хочешь быть праведным – будь. Дай людям жить без того, чтобы их сжигали за выбранную веру. Хочешь кого-то судить – суди, только доказывай свою правоту доказательствами, а не расправами. Дай другим обществам иметь такую веру, какую считают нужным, если сам хочешь иметь таковую. Не смей делать то, чего в отношении тебя не делают. А когда придёт враг, который начнёт, вот тогда и отстаивай своё. И позволяй себе только то, что нужно, чтобы отстоять своё, а не чтобы забрать чужое. А если и приходишь к кому-то на помощь, то изволь признавать, что в аналогичных случаях и у других есть право приходить к кому-то на помощь тоже.
    Если вокруг твоего общества будет больше врагов, которые ведут себя иначе, то среди них быть таким может оказаться сложнее, чем быть такими же, как они. Они будут давить со всех сторон, а ты находи в себе силы сопротивляться. Сил может потребоваться больше, чем для другой политики, но ты смей их найти. Ты же на праведника претендуешь – вот и изволь напрягаться столько, сколько для этого потребуется. А вот когда сделаешь, то тогда можешь говорить, что ты сильный и праведный.
      Если твоё общество не такое, борись за то, чтобы оно стало таким. Если твоих единомышленников будет мало, то это может оказаться сложнее, чем идти воевать в большом войске за «праведную веру». Это может потребовать больше сил, но ты сумей их найти. Ты можешь остаться совсем один, и это потребует ещё больше сил. Потому, что выступать одному против всех требует сил ещё больше, чем нужно, чтобы в большом войске против другого войска выступить. И смерть от костра на городской площади страшнее, чем от меча на поле боя. И толпа желающих тебя оплевать будет гораздо больше, чем у «праведника». Всё это потребует сил, которых «воину веры» для его дел и не требуется.
    Впрочем, «воинам веры» видится всё обычно наоборот. Никаких мотиваций, заставляющих человека держаться за такую позицию, они не видят. Они видят только одно: трусость, продажность, глупость, и всё прочее, что можно увидеть с их уровня. А потому и проблем не видят в том, чтобы на костёр отправлять тех, кто не хочет бросить держаться за своё, и принять их веру.
    Вот так и получается у них, что костры врага для инакомыслящих они видят издали, а у самих их сколько бы сколько бы людей они за убеждения не сжигали, они проблемы в этом не видят.