Редис

Наступил новый день. Солнце билось в мои окна, а я лежал, укрываясь одеялом с головой. Время — девять утра, выходной. Куда можно быть нужным в такое время? Я не знал ответа, но для моей мамы он, похоже, был очевиден.

— Вставай, сейчас на рынок пойдем.

Я ничего не ответил. Только горечь, тягость и каша в мыслях. Вспомнился вчерашний вечер: я сидел в час ночи, думал о чем-то невероятно важном, что не давало заснуть, а утром не мог вспомнить ни одной мысли.

— Деваться некуда... — пробормотал я себе.

На кухне уже ждал завтрак. Чай и бутерброд. Чего же еще?

Через полчаса я был собран. Стоял у порога и ждал маму, которая торопилась куда больше меня. Наконец, мы вышли.

Воздух, яркий свет, толчея — все как полагается в выходной день. И от этого еще больше хотелось обратно, под одеяло.

К счастью, рынок был недалеко от дома. Достигнув дверей, мы сразу ринулись в мясной отдел, потом за овощами... В общем, за всем тем, что «нужно». Пройдя тридцатиминутное испытание очередями, мы направились за укропом.

За прилавком стояла женщина — нет, даже бабушка.

— Нам пучок укропа и редиски, — сказала мама и принялась копаться в сумке в поисках мелочи.

— Возьми пакетик, вон лежат, — кивнула мне продавщица.

Я подошел, взял пакет и замер в ожидании.

— Надя, достань из холодильника редис, — тихо сказала бабушка кому-то за прилавком.

— Да, сейчас, — послышался нежный, молодой голос.

Из-за стеллажа вышла девушка. Я до сих пор не нашел слов, чтобы описать ее – и, честно говоря, боюсь, что и не найду. Она была с огненно-рыжими волосами и очень светлой, приятной физиономией. Грубый рыночный фартук лишь подчеркивал ее хрупкость. А ее глаза... Я боялся в них смотреть. В них был взгляд — тот, чего мне не хватало, кажется, всю жизнь. Чистота, невинность и спокойная уверенность.

А я стоял и смотрел на это видение с глупым полиэтиленовым пакетом в руках. Она подошла ко мне. Сердце заколотилось, в глазах потемнело. Стало страшно — вдруг я тут же умру на месте? Надя взяла своей тонкой, изящной рукой пучок редиса и положила мне в пакет. Пальцы на секунду коснулись полиэтилена. Потом она так же молча развернулась и ушла за прилавок.

Мне отчаянно захотелось узнать о ней больше. Спросить что-нибудь. Хотя бы у той бабушки-продавщицы. Все же так знакомятся, правда? У людей это как-то получается — быть смелыми. Но я струсил.

— Ничего, — утешал я себя, — ты же не в последний раз на рынок пришел.

Мама расплатилась, и мы ушли.

Всю дорогу домой я думал только о ней. Чувство беспокойства съедало изнутри. И не зря. На следующий день я снова пришел за редисом. Но Нади там уже не было. Может, она и была, но я ее не видел. Через три дня — ее снова не было.

И вот теперь каждый раз, проходя мимо этого прилавка, я вспоминаю Надю. Не как символ упущенной любви, а как горькое напоминание о моей трусости. Показатель собственной никчемности.