Логлайн: Группа российских и украинских олигархов, чья риторика годами подпитывала конфликт, соглашается на «прорывные психотесты». Они оказываются в гиперреалистичной симуляции, где вынуждены проживать жизнь тех, кого считали «расходным материалом». Кульминацией становится виртуальная война, в которой калечат друг друга их собственные дети. Эксперимент ставит перед ними единственный вопрос: можно ли вернуться к игре в цинизм, единожды увидев в зеркале последствия своих правил?
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ОТБЛЕСКИ
Глава 1 Стекло и сталь
Кабинет был тих. Глухая, вязкая тишина, которую могут позволить себе лишь очень богатые или очень уверенные в своей власти люди. Она не была пустой — она была податливой, как хорошо замешанная глина, готовая принять любую форму, какую пожелает хозяин. Аркадий Воронов стоял у панорамного окна, за которым медленно гасла московская ночь. Огни ночной столицы простирались внизу, как рассыпанные бриллианты, купленные по дешовке. Он мысленно перевел их стоимость в тонны стали, в миллионы кубометров газа, в проценты с оборонных заказов. Так было проще. Так было честнее.
На столе из карельского гранита, отполированного до зеркального блеска, лежала распечатка завтрашней речи. Яркие маркеры выделяли ключевые моменты: «ДУХОВНЫЕ СКРЕПЫ», «СУВЕРЕНИТЕТ», «НОВОЕ ДВОРЯНСТВО — ЖЕРТВЕННОЕ СЛУЖЕНИЕ». Он бегло пробежался по тексту. Пустота. Красивая, звонкая, но пустота. Слова-призраки, не имеющие веса и смысла, кроме одного — они работали. Они заставляли миллионы людей кипеть, ненавидеть, гордиться, отдавать последнее. Они были идеальным инструментом.
В кармане его идеально сидящего пиджака беззвучно завибрировал смартфон. Личный. Тот, на который звонят меньше пяти человек в мире. Он не спеша поднес его к уху.
— Говори, — его голос, низкий и ровный, не требовал представлений.
— Аркадий Петрович, по угольным активам в Кузбассе все решено. Подписали. — Голос в трубке был подобен шороху счетной машинки. — Компания «Сибирь-Ресурс» переходит под ваш контроль. Три шахты, два разреза. Девяносто семь процентов акций.
Воронов молча смотрел на огни города. Где-то там, за тысячу километров, были эти шахты. Глухие, заброшенные поселки, засыпанные угольной пылью. Люди, которые там работали, были для него не более одушевленными, чем погрузчики.
— Условия? — спросил он.
— Стандартные. Сокращение штата на сорок процентов. Закрытие социальных программ. Вывод активов через офшорную цепочку. Местные власти улажены. Профсоюзы… не являются проблемой.
— Хорошо, — Воронов оторвал взгляд от окна. Его глаза, холодные и серые, как московский асфальт, скользнули по речи на столе. «ЖЕРТВЕННОЕ СЛУЖЕНИЕ ОТЕЧЕСТВУ». Ирония судьбы была настолько плоской и очевидной, что даже не смешила его. Это был просто порядок вещей. — Присылайте документы.
Он положил трубку. В кабинете снова воцарилась тишина. Он подошел к столу, взял в руки распечатку. Завтра он будет говорить эти слова с высокой трибуны, глядя в глаза людей, которые верили в этот бред. И они будут аплодировать. Все было правильно. Все было логично.
В этот момент на экране его ноутбука, лежавшего тут же, возникло уведомление. Не всплывающее окно с рекламой, а именно что уведомление, встроенное в систему. Простые, элегантные буквы на темном фоне.
«ФОНД РАЗУМНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА»
Приглашаем Вас принять участие в закрытом исследовании.
Цель: Оптимизация стратегического управления в условиях неопределенности.
Условия: Полная конфиденциальность. Индивидуальный подход.
Результат: Качественное преимущество.
Ничего лишнего. Никаких восклицательных знаков, никаких обещаний золотых гор. Только сухая констатация и намек на выгоду. Именно такой подход и мог заинтересовать его. Воронов коснулся пальцем кнопки «УДАЛИТЬ», но в последний момент передумал. Его палец завис в сантиметре от экрана.
«Качественное преимущество», — мысленно повторил он. В его мире, где все было куплено, продано и просчитано, это звучало как вызов.
Он сохранил сообщение.
Глава 2 Свинцовый свет
Солнце, призрачное и жидкое в киевском небе, медленно тонуло за Днепром. Оно не пылало, как московские огни, а скорее растворялось в серой дымке, окрашивая воду в цвет свинца. Дмитрий Коваль стоял у панорамного окна своей резиденции в Конче-Заспе, сжимая в руке тяжелый хрустальный стакан. В нем плескался выдержанный виски, но он его не пил. Он просто чувствовал холод стекла и вес — вес принятых решений, вес обещаний, которые он никогда не собирался выполнять.
Резиденция была не столько домом, сколько крепостью. Бункером из стекла и бетона, призванным защитить его от той самой страны, которой он, по его же заявлениям, так беззаветно служил. За его спиной, на огромном экране, тихо транслировался новостной канал. Диктор, подобранный им лично, с поджатыми губами и стальным взглядом, вещал о «героическом сопротивлении», «единстве нации» и «неизбежной победе». Коваль поймал себя на том, что мысленно редактирует текст: «увеличить паузу перед словом "победа"», «добавить больше металла в голос на слове "враг"».
Его собственный враг в этот момент был абстрактен — где-то там, на востоке, за сотни километров. Идеальный противник. Безликий, удобный.
Вибрация смартфона разорвала тишину, как нож. Не рабочий, не тот, на который сыпались отчеты и просьбы. Личный. Их было всего два. Один — для семьи. Второй — для дел, о которых не говорят вслух.
— Слушаю, — его голос был тише и выше, чем у Воронова, с легкой хрипотцой, выдавленной годами сигар и ночных переговоров.
— Дмитрий Олегович, контракт с «Объединенным Сталелитейным» подписан. Поставки для нужд ВСУ. — Голос в трубке был безразлично-четким, как бухгалтерский отчет. — Цена завышена на сорок семь процентов против рыночной. Разница, как договорились, уходит на счета «Днепровского Траста» в Кипре.
Коваль медленно повернулся от окна. Его взгляд упал на экран. Там показывали кадры с передовой — разбитая техника, закопченные развалины.
— Потери? — спросил он, глядя на стакан.
— Нашей? В приемлемых пределах. Их — значительные. — Пауза. — Поздравляю, Дмитрий Олегович. Бизнес идет хорошо.
«Бизнес». Да. Именно так это и называлось. Война была просто новым, чрезвычайно прибыльным рынком. Рынком с бесконечным спросом на смерть и с четко ограниченным предложением жизни.
— Присылайте отчет, — бросил он в трубку и положил телефон.
В тишине снова зазвучал голос диктора: «…наши воины несут свет свободы и европейского выбора…»
Выбор. У него и вправду был выбор. Сейчас, например, он мог выпить этот виски или нет. Это была единственная свобода, в которую он еще верил.
На столе, рядом с клавиатурой от ноутбука, лежала в серебряной рамке фотография. Его дочь, Алина. Снято в Лондоне, на фоне Букингемского дворца. Она смеялась, запрокинув голову, абсолютно беззаботная, абсолютно чужая этому миру тревог, грязи и патриотической истерии. Его карманный рай. Его алиби перед собственной совестью, которой, как он давно убедил себя, не существовало.
Еще один звонок. На этот раз — с того телефона, что для семьи. Он нажал на кнопку, и лицо его мгновенно смягчилось, приняв привычную, отеческую маску.
— Пап, привет! — голос Алины был звонким, как колокольчик. — Ты не представляешь, какая здесь дурацкая история! Я с Алисой Вороновой поссорилась. Она взяла мою новую сумочку без спроса! Ну представляешь? Это же нарушение личных границ!
Коваль сел в кресло, и тень усталой улыбки тронула его губы. «Нарушение личных границ». Дочка перенимала модные словечки. Где-то там, на фронте, солдаты, которых он обеспечивал завышенными в цене бронежилетами, гибли за «суверенитет и территориальную целостность». А здесь, в Лондоне, две девочки, дочери двух «непримиримых» врагов, вели свою маленькую, комичную войну за сумочку.
— Успокойся, рыбка, — сказал он, и его голос стал неестественно ласковым. — Куплю новую. В десять раз дороже.
— Обещаешь? Ты лучший! Знаешь, а Алиса в общем-то не плохая, просто вот так вышло… Ладно, я побежала, у нас вечеринка!
Он опустил телефон. Контраст был настолько оглушительным, что на мгновение в ушах зазвенело. Лондонские капризы и окопная грязь. Война за сумочку и война за… за что, собственно? За его право продавать сталь по завышенным ценам? За его виллу в Испании? За образование дочери в Англии?
Он резко поднялся и подошел к бару, чтобы налить себе виски, наконец. Его рука дрогнула, и лед в стакане звякнул.
И тут его взгляд упал на экран ноутбука. Туда тоже пришло сообщение. Такое же лаконичное, на темном фоне.
«ФОНД РАЗУМНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА»
Приглашаем Вас принять участие в закрытом исследовании.
Цель: Оптимизация стратегического управления в условиях неопределенности.
Условия: Полная конфиденциальность. Индивидуальный подход.
Результат: Качественное преимущество.
«Качественное преимущество». Те же слова. Та же приманка.
Коваль замер. Он чувствовал себя шахматистом, который видит, что противник сделал ход, который он не просто предвидел, а который был единственно возможным. Воронов, он был уверен, тоже получил это приглашение. И он, конечно, согласится. Из любопытства. Из жадности. Из желания быть на шаг впереди.
Он не мог позволить себе отстать. В его мире отстать — значит проиграть. А проигрыш здесь означал не просто потерю денег. Это означало крах всего карточного домика, который он выстраивал десятилетиями.
Он не стал удалять письмо. Он не стал его сохранять. Он просто закрыл крышку ноутбука, отрезав сообщение, как перерезают нерв. Решение было принято еще до того, как он его осознал. Оно диктовалось той самой логикой системы, рабом которой он был.
Он поднял стакан.
— За преимущество, — тихо произнес он в тишину своего бункера и сделал первый, долгий глоток.
Глава 3 Война за сумочку
Лондон встретил их тем, чего они ждали — прохладной небрежностью, не требующей доказательств. Воздух здесь пах не бензином и тревогой, как в Москве или Киеве, а дождем, старыми камнями и деньгами. Деньгами, которые были настолько старыми и настолько привычными, что уже не пахли вовсе.
Алина Коваль и Алиса Воронова вышли из бутика на Bond Street, и мир сузился до размеров их вселенной: тротуар, выложенный плиткой, витрины, сияющие как алтари, и их собственные отражения в стеклах, которые они ловили краем глаза. Они были идеально подогнаны под этот пейзаж — дорогие, ухоженные, временные.
— Ну, я не знаю, Алина, — Алиса откинула волосы, сверкнув серьгой от Cartier. — Мне кажется, твое новое платье от Dior немного too much (чересчур) для этого места. Оно нарушает... эстетический суверенитет района.
Алина фыркнула, поправляя сумку на плече. Той самой, из-за которой разгорелся их вчерашний «конфликт».
— А твои претензии на мою сумку, по-моему, нарушают мои личные границы, — парировала она. — Это было прямое вторжение в мое персональное пространство.
— Оборона — да, но не вторжение! — Алиса закатила глаза. — Я всего лишь хотела рассмотреть поближе. А ты раздула целую операцию по принуждению к миру.
Они шли, и их диалог, усыпанный модными словечками и обрывками новостей, которые они слышали от отцов, был похож на пародийную пантомиму большой политики.
— Ты ведешь себя как настоящий агрессор, Алина. Я же просто упражняюсь в праве на ответные меры.
— А я — в праве на коллективную самооборону! Могла бы и у Саманты спросить, но нет, полезла ко мне!
Они остановились у витрины нового бутика. Внутри, за стеклом, манекены застыли в надменных позах. Алина вздохнула, внезапно «устав» от конфликта.
— Знаешь, что? Давай заключим перемирие. Я признаю, что твои намерения, возможно, не были столь экспансионистскими.
Алиса оценивающе посмотрела на нее, затем на сумку.
— Только при условии демилитаризации твоей гардеробной. И свободного доступа к нему для инспекций.
— Ни за что! Это мой суверенный выбор! — Алина засмеялась, но в ее глазах мелькнула искорка настоящего возмущения. Для нее это и вправду было вопросом принципа. Принципа, который заключался в том, что ее вещи — это ее вещи.
Они пошли дальше, их шаги отмеряли ритм жизни, в которой не было ничего, кроме настоящего момента. Ни прошлого с его грязными историями обогащения, ни будущего с его призрачными угрозами. Только сейчас. Только они, Лондон и их маленькая война за статус, за внимание, за право считаться первой.
— Ладно, — Алиса сдалась, протягивая ей свою кофту. — Это в знак деэскалации. Носи. Но только на вечеринке у Чарли.
Алина взяла кофту с видом монарха, принимающего капитуляцию.
— Спасибо. Надеюсь, это положит начало новой архитектуре безопасности в наших отношениях.
Они свернули в сторону Гайд-парка, их ссора испарилась так же быстро, как и возникла. Теперь они обсуждали, кого пригласить на вечеринку и какие коктейли заказать. Их отцы в этот самый момент подписывали контракты, решавшие судьбы тысяч людей, отдавали приказы, которые вели к смерти. А здесь, в Лондоне, единственной реальной угрозой была возможность попасть под дождь без зонта.
Они были двумя полюсами одной системы — системы, в которой настоящая война и война за сумку существовали одновременно, не пересекаясь, как параллельные вселенные. И они даже не подозревали, насколько хрупка эта граница.
Глава 4. Фонд Разумного Человечества
Идея родилась не в кабинете, а на руинах. Не тех, что остаются после бомбежек, — руин доверия. Профессор, тогда еще просто пожилой ученый-кибернетик с миром нарастающего отчаяния в глазах, наблюдал, как демократический процесс, в который он верил всю жизнь, превратился в циничный аукцион. Политики, чьи души, как ему казалось, должны быть откалиброваны на служение, оказались лишь пустыми оболочками, настроенными на частоту денег и власти.
Он видел, как слова «родина», «народ», «справедливость» стирались, как стертые монеты, и менялись на лозунги, от которых пахло серой и распадом. Он понял: система не сломана. Она работает именно так, как была спроектирована её новыми операторами — на извлечение прибыли из человеческого страдания и глупости.
И тогда он перестал писать гневные статьи. Он начал писать код. Код альтернативной реальности.
Его нашли. Не он их, а они его.
Первым пришел человек, представившийся бывшим аналитиком одной из мощных спецслужб. Он принес с собой не секретные досье, а холодную, выверенную до миллиметра схему разложения элит. Он показал, как национальные интересы стали разменной монетой в частных играх, а границы государств — лишь линиями на карте, разделяющими зоны влияния олигархических кланов.
— Демократия — это роскошь, которую нельзя доверять голодному, — сказал аналитик, его лицо было маской усталой ясности. — А они проголодались. И съедят всё.
Затем появилась женщина — философ и социолингвист, изучавшая вирусы коллективного сознания. Она доказала на сотнях примеров, как риторика власти, эта «словесная порча», калечит не тела, а души, разъедая саму способность человека к сопереживанию и критическому мышлению.
— Мы имеем дело не с людьми, — говорила она, — а с носителями патологического мировоззрения. Их нельзя переубедить. Их можно только... перезагрузить. Заставить пережить последствия их же семантических конструкций на собственной шкуре.
К ним присоединились другие. Ученые, чьи открытия использовали для создания изощренного оружия. Бизнесмены, уставшие от бесконечной гонки в системе, где правила пишутся самыми бессовестными. Бывшие чиновники, сбежавшие из системы с чемоданом компромата и чувством стыда.
Они стали «Фондом Разумного Человечества». Их цель была не в захвате власти. Их цель была в корректировке курса. В возвращении обратной связи, которую уничтожила прослойка цинизма, отделившая правящий класс от народа.
Их оружием стала не пропаганда, а эмпатия, дозированная и направленная, как луч лазера. Их методом — не убеждение, а опыт.
— Они не услышат крика того, кого считают статистической единицей, — сказал как-то Профессор, глядя на голограмму будущей нейросети. — Но они услышат крик своего виртуального ребенка. Они не почувствуют боли от того, что их завод отравил реку в тысяче километров. Но они содрогнутся, когда эта же вода будет капать на лоб их виртуальному сыну.
Они создали идеальную приманку — предложение о «качественном преимуществе». Они играли на их главном инстинкте — жадности и страхе его потерять. Они знали, что Воронов и Коваль, эти два полюса одного магнита отталкивания, не смогут устоять.
Их корабль, их технологии, их ресурсы — всё это было оплачено теми, кто втайне мечтал вернуть миру хоть каплю здравого смысла. Это была не месть. Это была отчаянная попытка хирургического вмешательства в сознание тех, кто захватил руль корабля цивилизации и вел его к айсбергу.
Профессор посмотрел на готовую систему. «Эксперимент "Кухня"» ждал своих первых гостей. Он не испытывал ненависти к ним. Он смотрел на них, как врач на организм, пораженный неизлечимой, но пока еще не смертельной болезнью.
— Начнем лечение, — тихо сказал он в тишину пустого командного зала.
Глава 5 Порог
Их доставили в нейтральные воды, переносном смысле. Голограмма была включена. Белый корабль, больше похожий на плавучую крепость из стекла и титана, стоял в безлюдной акватории где-то между континентами. Он не значился ни на одной карте, и его предназначение не было описано ни в одном судовом реестре. «Фонд Разумного Человечества» умел произвести впечатление.
Первым на борт поднялся Воронов. Его встречал не человек, а безмолвный слуга-андроид с пустыми глазами из оптического стекла. Ни таможни, ни досмотра. Только бесшовные коридоры, освещенные мягким, безтеневым светом, и тишина, нарушаемая едва слышным гулом скрытых механизмов. Его проводили в каюту-люкс, убранство которой стоило больше, чем годовой бюджет того моногорода, куда он вкладывал деньги. Он проигнорировал роскошь, подошел к иллюминатору. Ничего. Только вода и небо. Идеальная пустота. Идеальная изоляция. Он почувствовал странное удовлетворение. Такую безопасность можно было обеспечить, только имея ресурсы, сопоставимые с бюджетами небольших государств. Отметил он.
Затем прибыла яхта Коваля. Его тоже встретили молчаливым киборгом. Когда дверь в его каюту закрылась, он проверил связь. Ни один из его спутниковых телефонов не брал. Впервые за много лет он оказался в полном информационном вакууме. Это вызвало у него не страх, а раздражение, похожее на абстинентный синдром. Он привык быть в центре паутины, чувствовать ее вибрации.
Потом прибыли остальные. Михаил Зверев, чья мускулатура, приобретенная в спортзалах, казалась гротескно-бесполезной в этой стерильной обстановке. Алиса Корсакова, чье лицо, привыкшее к софитам, бессознательно искало камеры и не находило их. Тихон Громов, чей взгляд непрерывно анализировал пространство, пытаясь вычислить скрытые смыслы и расставить их по полочкам будущих пропагандистских нарративов. С украинской стороны был только Егор Заруцкий, бывший «регионал», а ныне — ярый «патриот», чья физиономия выражала подобострастие, маскирующее животный страх.
Их собрали в просторной лаунж-зоне с панорамными окнами. Стол был завален изысканными закусками и дорогим алкоголем. Никто не притрагивался.
Атмосфера была густой, как смог. Она состояла из взаимного подозрения, высокомерия и невысказанной вражды. Две группы заняли позиции по разные стороны зала, как две вражеские делегации на переговорах о перемирии, которое никому не нужно.
Первым нарушил молчание Зверев. Он смерил Заруцкого насмешливым взглядом.
— Что, Егор, киевский воздух не пошел на пользу? — проворчал он. — Видок-то у тебя, прости господи, как у покойника.
Заруцкий заерзал, но тут же натянул на лицо улыбку.
— Это от праведных трудов, Михаил. А вы, я смотрю, в форме. На радость врагам.
— Моя форма — это достояние нации, — отрезал Зверев, ударив себя кулаком в грудь. — В отличие от некоторых, кто свою нацию успел несколько раз поменять.
Корсакова, томно разглядывая свои безупречные ногти, вставила с сладкой ядовитостью:
— А я слышала, в Киеве теперь такие концерты дают… политические. Сплошной перформанс. Искусство умерло, да?
Громов, не глядя на нее, произнес ровным, дикторским голосом:
— Искусство не умерло, Алиса Станиславовна. Оно было мобилизовано. Как и всё на войне. Одни мобилизуют искусство, другие — уголь. Результат, впрочем, схож. Пыль и пепел.
В этот момент в лаунж вошли Воронов и Коваль. Они появились почти одновременно из разных дверей, как дуэлянты, выходящие на барьер. Движение в зале замерло.
Они медленно сошлись в центре. Два полюса. Два зеркальных отражения одного и того же цинизма, прикрытого разной риторикой.
— Дмитрий Олегович, — Воронов кивнул, его лицо не выражало ничего. — Не ожидал встретить старых знакомых в таких… нейтральных водах.
— Аркадий Петрович, — Коваль ответил тем же бесстрастным кивком. — Мир тесен. Особенно для тех, кто его делит.
Они пожали руки. Рукопожатие было коротким, сильным и абсолютно безжизненным. Прикосновение двух скафандров.
— Надеюсь, наши девочки в Лондоне не передрались окончательно, — сказал Воронов, отпуская руку. В его голосе не было ни капли искреннего интереса.
— Детские игры, — парировал Коваль. — У них своя война, у нас своя.
— Война — это всегда бизнес, Дмитрий Олегович. Просто разных масштабов.
— Согласен. Просто у вас она называется «спецоперация», а у нас — «война». Разница в цене, не более того.
Они стояли друг напротив друга, и между ними висела вся непроизнесенная история — выжженные земли, разбитые жизни, миллиарды, заработанные на крови. Но в их глазах не было ни ненависти, ни сожаления. Было лишь холодное, профессиональное любопытство к другому хищнику.
Их свел человек, появившийся в дверях так же бесшумно, как и его слуги. Он был одет в простой серый костюм, и лицо его было ничем не примечательным. Но в его спокойных, внимательных глазах была глубина, которая заставила замолчать даже Громова.
— Господа, — сказал он. Его голос был тихим, но он заполнил собой всё пространство. — Я — Профессор. Добро пожаловать на порог. Гиперреалистичной симуляции.
Глава 6 Бездна в глазах
Они сидели в креслах, больше похожих на коконы из матового белого пластика. Ни ремней, ни проводов, только мягкое сияние, исходящее от самой поверхности материала. Комната для погружения, была столь же безликой и стерильной, как и все на этом корабле. Последний оплот контроля, который они чувствовали, таял с каждой секундой.
Профессор стоял в центре, наблюдая за ними с тем же спокойствием, с каким хирург смотрит на подготовленных к операции пациентов.
— Принцип прост, — его голос был ровным, без убеждения и без угрозы. Он просто констатировал. — Вы увидите мир. Вы почувствуете его. Вы примете решение. Мы измерим результат. Ваша задача — адаптироваться и проявить эффективность.
«Свистопляска для крыс», — подумал Воронов, сжимая подлокотники кресла. Он все еще пытался вычислить коммерческую или политическую выгоду в этой затее. Не находил. Это бесило его больше, чем возможная опасность.
«Измерить нашу прочность», — пронеслось в голове у Коваля. Он сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он вспомнил, как в детстве боялся темноты. Здесь была похожая, иррациональная боязнь неизвестности.
Зверев нервно потер ладонь о ладонь. «Главное — не ударить в грязь лицом. Показать характер». Он смотрел на Заруцкого, который, бледнея, пытался шутливо улыбаться, и чувствовал превосходство. Он не понимал, что их свели в одну категорию — подопытных.
Корсакова закрыла глаза, представляя себе овации зала. Любую непонятную ситуацию она переводила в привычный формат — шоу. Сейчас ей нужно было сыграть роль смелой, решительной женщины.
Громов молчал. Его разум лихорадочно работал, пытаясь классифицировать методологию, предугадать сценарии. «Виды неопределенности… управление в кризисных ситуациях…» Он строил гипотезы, как крепостную стену, за которой можно было укрыться от нарастающей тревоги.
— Процесс погружения может вызвать временную дезориентацию, — предупредил Профессор. — Это нормально. Ваше сознание адаптируется.
Он не стал желать удачи. Удачи не были переменной в его уравнении.
Воронов почувствовал это первым. Не звук и не свет. Тишина. Не та, что была до этого — густая и натянутая. А абсолютная. Бездонная. Звук работы его собственного сердца, кровотока, движения век — все исчезло. Его мысли, обычно острые и быстрые, как скальпель, начали расплываться, как чернила в воде.
«Это анестезия», — мелькнула последняя четкая мысль.
Коваль попытался сжать кулаки, но не почувствовал ни мышц, ни костей. Он был облаком паники, лишенным формы. Исчез запах дорогого парфюма, вкус виски на языке, вес тела в кресле. Осталось только нарастающее падение в никуда.
Зверев судорожно дернулся, пытаясь вскочить, но у его «я» не было ног. Корсакова хотела закричать — нечем. Громов пытался строить догадки, но слова рассыпались в прах до того, как складывались в предложения.
Они перестали быть олигархами, депутатами, знаменитостями. Они перестали быть россиянами или украинцами. Они стали лишь клубком незащищенных нервов, сгустком осознания, лишенным всего, что это осознание наполняло содержанием.
И в этой абсолютной пустоте не осталось ничего, кроме порога. Той самой черты, о которой говорил Профессор. Они уже не стояли на нем. Они падали через него.
Последним исчезло зрение. Белая комната растворилась, не сменившись тьмой. Она просто перестала существовать.
Их не стало.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ОТРАЖЕНИЕ
Глава 7 Чужая кожа
Первым вернулось обоняние.
Тяжелый, спертый воздух, пахнущий старыми обоями, вареной капустой и чем-то кислым, больным. Этот запах был физическим ударом по памяти, по всему существу Аркадия Воронова. Он вдохнул его, и его сознание, разрозненное и плавающее, судорожно собралось в точку.
Где я?
Он лежал на чем-то жестком и продавленном. Не на ортопедическом матраце за десять тысяч евро, а на тонком тюфяке, где позвоночник прощуповывал каждую пружину. Он открыл глаза. Потолок. Низкий, закопченный, с осыпающейся штукатуркой по углам. Паутина. Лампочка Ильича без плафона.
Сон. Кошмар.
Он попытался сесть, и тело ответило ему чужими, скрипящими сигналами. Ноющая боль в пояснице. Деревянный онемение в суставах. Он поднял руку перед лицом. Чужую руку. Жилковатую, с утолщенными суставами и грязными ногтями. На миг его сознание отшатнулось, пытаясь отвергнуть эту картинку.
Он спустил ноги с кровати. Босые ступни коснулись линолеума, холодного и липкого. Он сидел на краю кровати, дыша этим кислым воздухом, и смотрел на комнату. Убогая клетушка. Стол, заваленный пустыми бутылками и окурками. На стене — репродукция какого-то пейзажа, криво висящая в пластиковой рамке.
Это провокация. Похищение.
Мысли заработали, пытаясь цепляться за логику. Но логика разбивалась о простой факт: он чувствовал. Чувствовал зуд на коже. Чувствовал тяжесть в желудке. Чувствовал унизительную слабость этого тела.
Он встал и пошатнулся. Голова закружилась. Он увидел в углу треснувшее зеркальце над раковиной. Подошел, едва волоча ноги.
В зеркале на него смотрел незнакомец. Мужчина лет пятидесяти, с обветренным, осунувшимся лицом, запавшими глазами и сединой в немытых волосах. В этих глазах застыли страх и озлобленная покорность.
Воронов поднял свою новую руку и дотронулся до щеки. Незнакомец в зеркале сделал то же самое.
Это был он.
Тихий стон вырвался у него из груди. Он отшатнулся от зеркала, прислонился к стене, чувствуя, как холодная штукатурка впивается в спину через тонкую ткань исподнего.
Симуляция. Эксперимент.
В ушах прозвучал спокойный голос Профессора: «Вы увидите мир. Вы почувствуете его».
Черт побери, они не шутили.
Дверь в комнату скрипнула. В проеме стояла женщина — еще не старая, но измотанная, с потухшим взглядом. За ее юбку держался мальчик лет семи. Бледный, с синяками под глазами. Он смотрел на Воронова — на него — с немым вопросом.
— Вставай, Аркаша, — голос женщины был безжизненным, простуженным. — Заводской автобус через полчаса. И Сашку в садик нужно вести.
Она назвала его Игорем. Завод. Садик.
Воронов, Аркадий Петрович, олигарх и депутат, хозяин металлургической империи, стоял босой на липком линолеуме в трусах и майке, и смотрел на женщину, которая называла его мужем, и на больного мальчика — его виртуального сына.
Его мир, выстроенный из гранита, стали и абсолютной власти, рухнул, не оставив после себя ничего. Кроме этого. Кроме этой убогой кухни, на которую его выбросило, как щепку.
Он был больше не тем, кто отдает приказы. Он был тем, кто их выполняет.
И это было только начало.
Глава 8 Глина и порох
Сознание Дмитрия Коваля вернулось к нему через боль. Острая, пронизывающая боль в виске, где каска непосильно давила на череп. Холод. Ледяная, промозглая влага, пропитавшая шинель и забившаяся под одежду. И грохот. Оглушительный, бесконечный грохот, от которого дрожала земля и звенело в ушах.
Он лежал лицом в вонючей жиже, в которой угадывались запахи глины, мазута и чего-то едкого, химического. Он попытался пошевелиться, и его тело, тяжелое и непослушное, ответило волной ломоты в мышцах.
Где я? Что это?
Он приподнял голову. Тьма. Не полная, а разорванная вспышками далеких пожаров. Он лежал в глубокую колее, заполненной грязной водой. Вокруг высились темные, размытые очертания развалин. Город. Вернее, то, что от него осталось.
— Эй, Коваль, ты жив? — сиплый голос раздался прямо над ухом.
Кто-то грубо толкнул его в бок. Коваль перевернулся на спину, с трудом отплевываясь от земли. Над ним стоял, сгорбившись, человек в такой же заляпанной грязью форме, с автоматом в руках. Молодое, обветренное лицо, усталые глаза.
— Очнулся, слава богу, — солдат хрипло кашлянул. — После вчерашнего обстрела молчал как партизан. Думал, кондрашка тебя хватила.
Коваль? Мысли Коваля, тяжелые и вязкие, как эта грязь, медленно собирались в кучу. Он посмотрел на свои руки. Загрубевшие, в царапинах и синяках, с грязью под ногтями. Не его руки.
— Где… что происходит? — его собственный голос прозвучал чужим и слабым.
— А что происходит? — солдат мрачно усмехнулся и махнул рукой в сторону зарева. — Война, отец, происходит. Твоя лекция о «незалежности и европейском выборе» тут, правда, мало кому поможет. Держи.
Он сунул Ковалю в руки холодный, липкий от грязи автомат. Калашников. Вес оружия был незнакомым и отталкивающим.
Война. Лекция. В мозгу что-то щелкнуло. Он — Дмитрий Коваль, олигарх, спонсор армии. Он подписывал контракты на миллионы, обсуждал стратегические операции по видеосвязи из своего кабинета. А теперь он лежит в окопе под Бахмутом, и какой-то мальчишка называет его по фамилии и сует в руки автомат.
Это была симуляция. Та самая. Но осознание этого не принесло облегчения. Оно лишь подлило масла в огонь унижения и ярости. Они посмели. Посмели бросить его в эту грязь, в этот ад, который он сам же и финансировал.
— Вставай, — солдат снова толкнул его. — Комбат собрал всех выживших. Опять штурмовать будем, эти уроды наши позиции прощупали.
Штурмовать. Слово, которое он слышал в докладах, видел в сводках как «частичное продвижение» или «отражение атаки с потерями для противника». Теперь оно обретало новый, животный смысл. Оно означало вылезти из этой ямы и бежать навстречу пулям.
Он, Дмитрий Коваль, должен был идти в штыковую атаку.
Он попытался встать, но ноги подкосились. Солдат грубо подхватил его под локоть.
— Ты держись, Коваль. Ты нам еще про Шевченко почитаешь, как выживем.
Его поволокли по траншее, спотыкаясь о размокшие бревна и ящики из-под патронов. Он видел другие лица. Замерзшие, испуганные, опустошенные. Мальчишки. Многие моложе его Алины. Они смотрели на него с надеждой, с жалостью, с безразличием. Он был для них просто Коваль — учителем истории, мобилизованным интеллигентом. Символом того, за что они воюют.
Ирония была настолько горькой, что он чуть не задохнулся. Он, Дмитрий Коваль, ставший символом. Символом лжи, которая привела этих мальчишек в этот ад.
Где-то совсем близко с воем пролетел снаряд и с грохотом разорвался. Земля содрогнулась, осыпая их комьями грязи. Кто-то закричал. Кричал не от боли, а от страха. Животного, всепоглощающего страха.
Коваль прижался к сырой земляной стенке, закрывая голову руками. Его трясло. Не от холода. От ужаса. Это был не расчетливый риск, не игра в «геополитику». Это была настоящая, примитивная близость смерти.
И он понимал, что в этой симуляции его миллиарды, его связи, его власть — ничто. Он был просто мясом. Расходным материалом. Тем, кого он сам с таким спокойствием называл в своих отчетах — «потери».
Глава 9. Лоскутное одеяло
Пока Воронов пытался освоиться в теле рабочего, а Коваль замирал в окопе от разрывов снарядов, для остальных участников эксперимента их личные жизни-кошмары также обретали форму.
Михаил Зверев проснулся от боли. Фантомной боли в ноге, которой у него не было. Он лежал на скрипучей койке в тесной, пропахшей лекарствами и отчаянием комнате. Его могучее, тренированное тело, которым он так гордился, было чужим — истощенным, с впалой грудью и одной ногой, заканчивающейся культей ниже колена.
Он был инвалидом. Бывшим спортсменом, а ныне — обузой для системы, которую он восхвалял с трибун. Протез, который ему полагался по квоте, «затерялся» в коридорах соцобеспечения. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как ярость бьется в его горле беспомощным комом. Он, который мог одним рывком поднять двухсоткилограммовую штангу, теперь не мог без посторонней помощи добраться до туалета. Его мир сузился до четырех стен и унизительной зависимости от равнодушной санитарки.
Алиса Корсакова стояла перед потрескавшимся зеркалом в учительской разваливающегося Дома Культуры. Она смотрела на свое отражение — уставшее лицо без косметики, тусклые волосы, собранные в бесхитростный хвост, и простенькое, дешевое платье.
Она была учительницей музыки. Ее знаменитый голос, ее «дар божий», как писали в глянцевых журналах, был всего лишь хриплым шепотом после тяжелой простуды, которую она не могла как следует вылечить. В руках она сжимала несколько потрепанных купюр — свои собственные, сэкономленные на еде деньги, чтобы купить новые струны для единственной гитары в классе.
Она готовилась к утреннику, на который должен был приехать районный чиновник. Не для того, чтобы помочь, а для «смотра достижений». Она знала, что ее дети талантливы. И знала, что их таланту суждено увязнуть в этой глухомани, как и ей самой. Ее миссия «нести искусство в массы» обернулась жалкой пародией — выпрашиванием копеек и унизительной пляской перед безразличным начальством.
Тихон Громов сидел на краю разваливающегося дивана в тесной «хрущевке». Он был безработным. Его острый, аналитический ум, способный конструировать реальности для миллионов, был парализован. Он пялился в экран старого телевизора, где бушевал ураган его же собственного создания.
С экрана неслись знакомые до боли тезисы. Диктор, чью карьеру он когда-то курировал, с пафосом вещал о «происках врага», «пятой колонне» и «духовном возрождении». Раньше Громов видел в этом лишь инструмент, шестеренки в хорошо отлаженном механизме. Теперь он слышал только абсурд.
Его дочь-подросток, сидевшая рядом, смотрела тот же канал, и в ее глазах он видел заученный огонек ненависти к неведомым «они». Он попытался было сказать ей, что все это — ложь, игра, но слова застряли в горле. Он был архитектором этой лжи. Он научил ее не мыслить, а потреблять готовые смыслы. И теперь его собственный ребенок был зомбирован его же самым успешным проектом.
Он был повержен собственным оружием. Его разум, его главный инструмент, оказался бесполезен. Он мог разобрать пропагандистский конструкт на атомы, но не мог вернуть своей дочери способность думать самостоятельно. Он был не просто безработным. Он был могильщиком здравомыслия в своей собственной семье.
Четыре разных ада, четыре жизни. Четыре версии одного и того же диагноза. Система, которую они все так или иначе поддерживали, обернулась к ним своим настоящим лицом — бездушным, равнодушным и безжалостным. И это был только первый день.
Глава 10
Вода капала. Монотонно, с раздражающей регулярностью. Кап-кап-кап. Она падала в эмалированную раковину, покрытую сетью трещин, и этот звук резал слух, вонзался в виски, сводя с ума.
Аркадий Воронов — стоял посреди своей новой кухни и смотрел на проклятый кран. Смеситель был старый, советский, покрытый известковым налетом и ржавыми подтеками. Из-под его основания сочилась вода, собиралась в тяжелую каплю и срывалась вниз.
Кап.
Он закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Он заключал многомиллиардные сделки. Он рушил карьеры министров. Он определял политику целых регионов. А сейчас его величайшим врагом и нерешаемой проблемой был никелированный кусок железа с резиновой прокладкой.
Кап.
Он мысленно перебрал все ресурсы. Позвать сантехника? На его зарплату рабочего с завода «Металлург»? Смешно. Купить новый кран? Это означало бы отказаться от мяса на неделю, а может, и от чего-то посерьезнее. Он посмотрел на Марину, свою виртуальную жену, которая молча хлопотала у плиты. Ее спина выражала такую усталую покорность, что просить у нее денег на сантехника язык не поворачивался.
Остался один вариант.
Он нашел под раковиной разводной ключ. Старый, весь в заусенцах, тяжелый и неудобный. Взять его в руку было противно, как прикоснуться к чему-то мертвому.
Кап.
Воронов глубоко вдохнул. Он был инженером по образованию, пусть и давно забытому. Принцип был простым: открутить гайку, поменять прокладку. Элементарно.
Он подошел к крану, примерился. Попытался накинуть ключ. Гайка не поддавалась. Он нажал сильнее, чувствуя, как металл впивается в ладонь. Ничего. Он изменил положение, уперся, напряг все силы своего нового, незнакомого тела. Послышался скрежет, но гайка не двигалась.
Ярость, тупая и беспомощная, закипела в нем. Он — Аркадий Воронов! Его воля была законом для тысяч людей! Неужели он не может справиться с какой-то жалкой железякой?!
Он рванул ключ на себя, срываясь. Ключ соскользнул, с громким лязгом ударив по раковине и оставив на эмали свежий скол. Боль, острая и унизительная, пронзила его ладонь — он сорвал кожу с костяшек.
Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свою окровавленную руку, на несчастный ключ, на насмешливо капающую воду. Весь его мир, вся его мощь оказались мыльным пузырем, который лопнул от одного упрямого винтика.
— Давай я, — тихий голос, за его спиной.
Марина молча отодвинула его, взяла ключ. Ее движения были не сильными, но точными. Она постучала по гайке рукояткой, смочила резьбу какой-то жидкостью из пузырька, подождала минуту. Потом снова приложила ключ, сделала короткое, уверенное движение. Раздался удовлетворяющий скрип, и гайка поддалась.
Она даже не посмотрела на него, когда говорила, занимаясь прокладкой:
—Ты не привык, Аркаша. Ты же начальник. — В ее голосе не было ни иронии, ни упрека. Только констатация факта. — Вы там, в конторах, только бумажки подписываете. А тут жизнь. Она по-другому устроена.
Она починила кран. Вода перестала капать. В наступившей тишине было слышно только его собственное тяжелое дыхание.
Воронов смотрел на ее сгорбленную спину, на свои руки — мозолистые и окровавленные, на затихший кран. Впервые в жизни он по-настоящему, физически ощутил всю пропасть, отделяющую его прежний мир от мира этих людей.
Он подписывал указы, которые обрекали тысячи таких Марин и Аркашей на нищету. Он говорил с высоких трибун о «достойной жизни», ни на секунду не представляя, что такое — не иметь ста рублей на прокладку для крана.
Он был не «начальником». Он был паразитом. Существом, настолько оторванным от реальности, что даже простейшее жизненное действие было ему не под силу.
И этот молчаливый, бытовой урок был страшнее любого окопа.
Глава 11 Нищий прах
Грязь была повсюду. Она забивалась под ногти, в складки одежды, въедалась в поры кожи. Она была не просто веществом, а состоянием бытия. Дмитрий Коваль сидел, прислонившись к сырой земляной стенке окопа, и безучастно смотрел, как молодой солдат — того звали Тарас — пытался разжечь крошечный костерок из сырых щепок, чтобы вскипятить воду в помятой котелке.
Тарас был тем самым мальчишкой. Лицо обветренное, но глаза еще сохранили какую-то живость. Он был из Винницы. Студент-историк, мобилизованный полгода назад.
— Вот, Коваль, глотни, — Тарас протянул ему дымящуюся кружку с мутной жидкостью, отдаленно напоминающей чай. — С сахаром. Последний пакетик приберег.
Коваль машинально взял кружку. Горячий металл обжег ладони, но это ощущение было почти приятным — единственным источником тепла в леденящем до костей холоде.
— Спасибо, — его голос прозвучал хрипло. Он сделал маленький глоток. Жидкость была горькой и пахла дымом.
— Ничего, — Тарас пристроился рядом, с наслаждением потягивая свой «чай». — Вы тут у нас самый грамотный. С вами хоть поговорить можно, а не только про баб и войну. Хотя про войну… вы-то ее по учебникам знаете. А она, блин, по учебникам никак не получается.
Коваль молчал. Его собственная риторика, которую он заказывал для своих медиа, вертелась в голове обрывками: «Армия нового поколения», «несокрушимый дух», «историческая миссия».
— А какая, по-твоему, наша историческая миссия? — вдруг спросил он, и тут же почувствовал себя идиотом.
Тарас хмыкнул, выплевывая в сторону чаинку.
— Миссия? Моя миссия — выжить. Чтобы мать не плакала. А большая… — он махнул рукой в сторону ничейной земли, заваленной обломками и телами. — Видите это? Вот наша большая миссия. Говно и смерть. А нам по ящику рассказывают, что мы тут за европейские ценности воюем. Какие, на хрен, ценности, когда тут пахнет, как в братской могиле?
Коваль сжал кружку так, что пальцы побелели. «Европейские ценности» — это была его любимая тема в интервью западным СМИ.
— Но ведь нужно же защищать… землю… — слабо попытался он найти опору в привычных конструкциях.
— Какую землю, Коваль? — Тарас посмотрел на него с искренним удивлением. — Вот эту, глинистую, в которой ни хрена не растет, кроме снарядов? Мой дед тут еще при Союзе в колхозе вкалывал, так с него тоже патриотизмом три шкуры содрали. А толку? Я свою землю в Виннице защищать готов. А это… это просто ад. И мы здесь все — грешники, кому-то наверху отбываем повинность.
Он помолчал, глядя на чадящий огонек.
— Знаете, я на ваших лекциях был, в универе. Про национальную идею, про достоинство. Красиво. А тут приезжает к нам какой-нибудь тыловой генерал, чистенький, от него дорогим парфюмом пахнет, и начинает нам про доблесть рассказывать. А у моего друга Витька на прошлой неделе живот разорвало. Он так и умер, с криком «мама». Какое уж тут достоинство…
Слова Тараса падали, как камни, в тишину его сознания. Они были страшнее любого снаряда. Они разбивали в пыль всю его выстроенную философию, всю его пропагандистскую машину. Он создавал красивый миф для этого парня, а парень взял и умер в грязи, крича «мама». Не «Слава Украине!», а «мама».
Коваль посмотрел на свои руки, сжимающие кружку. Руки учителя истории. А в кармане его старой шинели лежала фотография Алины. Его дочь, улыбающаяся на фоне Букингемского дворца. Два мира. И он был мостом между ними. Мостом, построенным из лжи.
Он больше не был Дмитрием Ковалем, олигархом. Он был «просто Коваль», который на своей шкуре узнал, что его красивые слова, его «исторические миссии» и «европейские ценности» в реальности пахнут гнилой плотью и порохом, а измеряются в детских криках и материнских слезах.
Он поставил недопитую кружку на землю.
— Прости, — прошептал он так тихо, что только он сам и услышал.
Тарас перевел на него усталый взгляд.
—Чего, Коваль?
— Ничего, — Коваль закрыл глаза, прислонившись головой к холодной земле. — Просто нищего праха на ветру просил (молитва о том, чтобы ветер правды развеял всю ложь).
Глава 12 Ржавчина
Ярость начиналась тихо. Не как взрыв, а как ржавчина, разъедающая изнутри. Она копилась с каждой унизительной минутой, с каждой каплей чужого пота и боли.
Воронов стоял в очереди в районной поликлинике. Он держал за руку Сашку — своего виртуального сына. Мальчик был горячим, его дыхание свистело в груди. Лицо покрывала нездоровая краснота. Пневмония. Диагноз, который в его прошлой жизни лечился одним звонком и приездом лучшего педиатра страны в течение часа. Здесь же он означал многочасовое стояние в душном, пропахшем хлоркой и болезнями коридоре, чтобы получить талон к участковому врачу.
Он смотрел на окружающих. На старушек, молча переносивших боль. На молодых матерей с такими же, как Сашка, больными детьми на руках. На их лицах не было ни надежды, ни злости. Была лишь усталая покорность скоту, которого пригнали на убой.
— Талоны на сегодня закончились, — сухой, казенный голос из окошка регистратуры прозвучал как приговор. — Запись на завтра с восьми утра.
Воронов подошел к окошку. Женщина за стеклом, с накрашенными губами и пустым взглядом, даже не посмотрела на него.
— Моему сыну нужен врач. Сейчас. У него температура под сорок.
— Правила для всех одни, — она щелкала длинным ногтем по клавиатуре, глядя в монитор. — Мест нет. Приходите завтра.
— Вы что, не видите, что ребенок тяжело дышит?! — его голос, привыкший командовать, дрогнул от бессилия.
Женщина наконец подняла на него глаза. В них не было ни сочувствия, ни раздражения. Лишь скука.
— Я вижу очередь. А вы, гражданин, видимо, хотите без очереди? Все хотят. А вы кто такой?
«Я Аркадий Воронов. Я могу купить эту вашу поликлинику и всех вас вышвырнуть на улицу!» — кричало внутри него. Но он был просто Аркаша. Рабочим с завода. Никем.
Он видел, как система, которую он выстраивал годами — система бездушных правил, имитации деятельности и тотального равнодушия, — работает против него. Он был тем самым винтиком, который он же и считал расходным материалом. Ярость закипала в горле, горькая и бесполезная.
Коваль сидел на ящике из-под патронов и смотрел, как сержант, тот самый, что вчера водил их в бессмысленную атаку, разгружал ящики с гуманитарной помощью. Открыли один — внутри тушенка и гречка. Солдаты оживились, в глазах вспыхнул огонек. Открыли второй — дорогие армейские сухпайки, шоколад, концентраты.
— Это, бля, что? — кто-то из солдат ахнул.
Сержант, не глядя на них, начал откладывать дорогие пайки и тушенку в сторону, в свою палатку.
— Это не для вас, падаль голодная, — буркнул он. — Это для начальства. Вам гречки хватит.
Коваль смотрел на это, и его тошнило. Не от запахов, а от осознания. Он вспомнил свои собственные контракты на поставки для армии. Вспомнил, как его люди отчитывались о «завышенной стоимости для компенсации логистических рисков». Он знал, что воруют. Но это было абстрактное знание, цифры в отчете. Теперь он видел это своими глазами. Воровали у этих мальчишек, сидящих в окопе. Воровали у Тараса, который делился с ним последним сахаром. Воровали у того парня с перебинтованной головой, который тихо плакал от боли в углу траншеи.
Его собственная система, отлаженная и прибыльная, работала здесь, на передовой. И она крала у солдат не просто еду. Она крала у них шанс выжить, кроху комфорта, веру в то, что о них хоть кто-то помнит.
Он встал. Его трясло.
— Положи на место, — его голос прозвучал хрипло, но громко. Все замерли.
Сержант обернулся, ухмыльнулся.
— А тебе-то что, Коваль? Умник нашёлся? Иди-ка отсюда, пока цел.
Но Коваль уже подошел. Он не думал о последствиях. Он видел только воровство. Воровство, соучастником которого он был.
— Я сказал, положи на место. Это не твое.
— Ах ты, сука тыловая! — сержант бросил ящик и шагнул к нему, сжимая кулаки.
В этот момент где-то совсем рядом, с воющим звуком, врезался снаряд. Земля содрогнулась, осыпая их комьями грязи. Все попадали на дно траншеи, инстинктивно закрывая головы.
Когда грохот стих, Коваль поднялся. Сержант лежал ничком, его трясло от страха. Дорогие пайки были разбросаны и затоптаны в грязь.
Никто не смотрел на них. Все смотрели на Коваля. С удивлением. С немым вопросом.
Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на перепуганного сержанта, на разбросанную еду, на лица солдат. Ярость внутри него никуда не делась. Но теперь она нашла выход. Она была направлена не на систему вообще. Она была направлена на конкретное проявление того зла, которое он сам и породил.
Он был больше не наблюдателем. Он стал частью этого ада. И он начал в нем борьбу. Бессмысленную, смешную, но его.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: РАЗБИТОЕ ЗЕРКАЛО
Глава 13 Разрыв
Переход был настолько резким, что сознание не успело его зафиксировать. Один момент — и мир перевернулся, сменив измерение.
Алиса Воронова последнее, что помнила, — это споры с Алиной о каком-то дурацком платье для вечеринки у Чарли. Она стояла в примерочной бутика, ловя свое отражение в зеркале, довольная и слегка скучающая.
Следующее ощущение — удар в спину. Жесткий, холодный. Она не упала, а скорее рухнула на что-то твердое и неровное, ударившись коленом. В нос ударил запах, от которого свело скулы — гарь, пыль, что-то кислое и мертвенное. Она открыла глаза. Не свет софитов и не мягкий свет люстры, а тусклый, серый свет, едва пробивавшийся сквозь клубы пыли, висевшие в воздухе.
Она лежала на груде битого кирпича и щебня. Над ней — обрывок чьей-то стены с обоями, болтавшаяся арматура и клочья серого неба. Она была одета не в шелковое платье, а в грубую, пропахшую потом и горелым камуфляжную форму. В руках она сжимала холодный металл. Автомат.
Что?.. Где?..
Паника, острая и слепая, поднялась в горле. Она попыталась вскочить, но тело не слушалось, отзываясь болью в каждом мускуле.
Алина Коваль пришла в себя от звука. Грохота, который был повсюду — он исходил от земли, от воздуха, заполнял собой все пространство. Он бил по барабанным перепонкам, по нервам. Она сидела, прислонившись к чему-то бетонному, и не могла понять, как она здесь оказалась. Последнее воспоминание — смех Алисы и ее же фраза: «Нарушаешь мой суверенитет!»
А сейчас этот «суверенитет» пах порохом и смертью. Она тоже была в камуфляже. Тяжелая каска давила на голову. В руках — такая же, как у Алисы, черная и бездушная железяка.
Они оказались по разные стороны огромной площади, заваленной обломками. Две фигурки в одинаковой форме, в одинаковом аду.
Алиса первая увидела ее. Вгляделась сквозь дымку пыли. Знакомый силуэт, поворот головы… Это была Алина. Ее подруга. Та, с кем она вчера делила коктейль и смеялась над глупыми шутками.
— Алина?! — ее голос прозвучал хрипло и несмело, его почти заглушил грохот.
Алина услышала. Она обернулась. Их взгляды встретились через двадцать метров разрухи. В глазах Алины Алиса увидела тот же ужас, то же непонимание. На секунду время замерло. Они были двумя точками опоры в рушащемся мире.
И тут где-то рядом, с сухим, коротким треском, строчил пулемет. Чей-то голос, чужой и злой, просипел прямо над ухом Алисы:
— Чего встала, стерва?! Стреляй! Вон, видишь? Русня!
Русня. Слово, которое она слышала только в новостях, которые никогда не смотрела. Оно относилось к чему-то далекому, абстрактному. Но сейчас этот крик был направлен на Алину. На ее подругу.
Алина, с другой стороны, услышала свой приказ:
—Целься! Это диверсант! Уничтожай!
Они снова посмотрели друг на друга. Но теперь в их взгляде был не только ужас. Появилось что-то еще. Чужая воля, впрыснутая в сознание, как яд. Страх, который ищет выход в агрессии. Инстинкт, приказывающий убить, чтобы не убили тебя.
Алиса подняла автомат. Он был чудовищно тяжелым. Ее пальцы скользили по холодной стали. Она видела лицо Алины — бледное, искаженное гримасой страха. Она видела, как и Алина поднимает оружие. На нее.
Это был сюрреалистичный кошмар. Тот, с кем ты делила все секреты, теперь смотрит на тебя через прицел.
Палец Алисы нашел спусковой крючок. Она не хотела стрелять. Она хотела крикнуть, чтобы Алина остановилась. Но ее горло было сжато тисками.
Выстрел прозвучал неожиданно. Короткая, резкая очередь. Не от Алисы. Откуда-то сбоку.
Алина дернулась, как кукла. Ее отбросило назад, она ударилась о бетонный блок и осела на землю. Из ее плеча, чуть ниже ключицы, сочилась алая кровь, яркая и ужасающая на фоне грязного камуфляжа.
Алиса застыла, не в силах пошевелиться. Она смотрела на кровь Алины. На ее широко открытые глаза, полные боли и непонимания.
Кто-то крикнул: «Попала! Добивай!»
Но Алиса уже не слышала. Она смотрела на свою руку, все еще сжимающую оружие. Она не стреляла. Но она была готова это сделать. Эта мысль была страшнее любой раны.
Она уронила автомат и, рыдая, поползла к Алине через щебень и битое стекло. Война, которая была для нее телевизионной картинкой, обернулась кровью подруги. И она, дочь Аркадия Воронова, только что чуть не стала ее соучастницей.
Глава 14 Эхо крови
Боль была белой. Ослепительно-белой и всепоглощающей. Она вонзилась в плечо Алины, вытеснив собой всё: страх, недоумение, мысли. Мир сузился до одного-единственного ощущения — разрывающей плоти и огня, растекающегося по телу.
Она не закричала. Воздух вырвался из ее легких с тихим, свистящим стоном. Она откинулась назад, ударившись головой о бетон, и это добавило новый, тупой удар боли к острому пожару в плече. Перед глазами поплыли темные пятна.
И сквозь эти пятна она увидела Алису. Ее подругу, которая, роняя оружие, с искаженным ужасом лицом ползла к ней по щебню. Ее губы что-то шептали, но Алина не слышала. Она видела только ее глаза. Широко открытые, полные слез и того же самого, животного страха, что и у нее.
Почему? — пронеслось в ее затуманивающемся сознании. Мы же в Лондоне... мы ссорились из-за платья...
Но платья не было. Была грубая, промокшая форма, липкая от крови, которая сочилась сквозь ткань, окрашивая камуфляж в темный, багровый цвет. Она попыталась пошевелить рукой — и тело пронзила новая, столь яркая боль, что ее вырвало. Прозрачная, горькая жидкость выплеснулась на бетон.
Алиса доползла до нее, рыдая, трясущимися руками пытаясь прижать к ране какую-то тряпку.
— Держись... держись, пожалуйста... — всхлипывала она, и ее слезы капали на лицо Алины.
Алина хотела сказать, что это больно. Что она хочет домой. К папе. Но из горла вырывался только хрип. Она чувствовала, как слабость растекается по телу, а холод проникает в кости, несмотря на пылающую рану.
Где-то рядом снова загрохотало. Свист пуль, крики. Но для двух девочек это ушло на второй план. Они были в своем микрокосме боли и страха.
Дмитрий Коваль в это время пытался отдраить пригоревшую крупу с котелка. Сцена с сержантом и пайками осталась позади, оставив после себя тяжелое, невысказанное напряжение среди солдат. Вдруг его пронзила острая, иррациональная тошнота. Не физическая, а какая-то глубинная, душевная. Руки сами собой разжались, и котелок с грохотом упал в грязь.
Перед глазами поплыли красные пятна. И в них он увидел... ее.
Алину. Его дочь. Она лежала на груде развалин, ее лицо было белым как мел, а на плече цвело алым цветком ужасное, кровавое пятно. Рядом с ней, рыдая, металась Алиса Воронова.
Картинка была настолько четкой, тактильной, что он почувствовал запах крови и пороха. Он услышал тихий стон дочери.
— Нет... — вырвалось у него. Это был не крик, а стон, полный такого отчаяния, что стоявшие рядом солдаты вздрогнули. — Алина...
Он схватился за голову, пытаясь отогнать видение. Галлюцинация. Психическая атака. Это симуляция!
Но рациональные доводы разбивались о первобытный страх отца, увидевшего, как умирает его ребенок. Боль была настоящей. Ужас — настоящим.
Он отшатнулся от траншеи, споткнулся о ящик и рухнул на колени в липкую грязь. Его всего трясло.
— Что с тобой, Коваль? — над ним склонился Тарас, его лицо выражало испуг.
Коваль не мог ответить. Он смотрел в пустоту, но видел только ее. Его Алину. Искалеченную. Умирающую. В этом аду, который он..., который он...
Осознание пришло не как мысль, а как удар молота по наковальне.
Этот ад — мой ад.
Его контракты. Его риторика. Его циничное оправдание войны как «бизнеса». Все это привело сюда, в эту грязь, не только его, но и ее. Его дочь. Его ненаглядную Алину, которая должна была быть в безопасности, в Лондоне.
Он был не просто винтиком в системе. Он был одним из ее архитекторов. И система, которую он построил, дотянулась до его собственной плоти и крови.
Он поднял голову и закричал. Без слов. Долгий, горловой, животный крик, в котором смешались ярость, отчаяние и беспомощность. Крик, который рвал глотку и выворачивал душу наизнанку.
Солдаты молча смотрели на него. Они не понимали, что происходит. Они видели лишь, как их «Коваль», всегда сдержанный, бился в истерике в грязи, крича так, будто у него на глазах убивали его ребенка.
А для Коваля так оно и было.
Глава 15 Зеркальная боль
Аркадий Воронов в это время пытался растопить печку-«буржуйку». Пластины сырых дров чадили, наполняя комнату едким дымом. Он злился на эту беспомощность. Вдруг его резко, до судороги, затошнило.
Перед глазами поплыл белый свет, и в нем — как будто на гигантском экране — он увидел Алису. Свою дочь. Не в вечернем платье в лондонском клубе, а в грязном камуфляже, на развалинах. Ее лицо было залито слезами, а ее руки, дрожа, зажимали кровавую рану на плече Алины Коваль.
Воронов замер. Он видел каждую деталь: синеву губ Алины, ужас в глазах своей дочери, яркую, невыносимо красную кровь на ее пальцах. Он слышал ее всхлипы.
«Компаньон… Дмитрий… Его дочь…»
Мысль пронеслась, как удар током. Коваль. Человек, с которым он на пару делили рынки, координировали цены на сталь для военных заказов, с которым они втихаря посмеивались над «патриотами» с обеих сторон, готовыми гибнуть за их обогащение. Дочь его компаньона по этому кровавому бизнесу сейчас истекала кровью на глазах у его собственного ребенка.
Весь их циничный сговор, вся их игра, где они были не врагами, а акционерами одной большой бойни — рухнула в одно мгновение. Война, которую они считали лишь источником доходов и инструментом контроля, обернулась реальной пулей, попавшей в плоть дочери его партнера. И его собственная дочь стала свидетелем этого. Соучастником.
Он не просто увидел чужую боль. Он увидел, как система, соавтором которой он был, калечит детей его же сообщника. И его собственная дочь была в эпицентре этого.
Он отшатнулся от «буржуйки» и рухнул на колени. Его вырвало — прозрачной, горькой желчью, на грязный пол. Его трясло.
— Нет… — прошипел он. — Нет… Дмитрий…
Он представлял себе Коваля, который в этот момент, наверное, тоже видел это. Их общий цинизм, их «деловое партнерство», возведенное на костях, теперь заливала кровь их собственных детей. Они были не врагами. Они были соучастниками, этой системы, которую они создали, в конце концов, начала пожирать их самих.
Дмитрий Коваль в это время сидел в траншее, глядя в одну точку. Сцена с сержантом оставила тяжелый осадок. Вдруг его пронзило тем же самым видением. Он увидел Алину, свою ненаглядную дочь, раненую, истекающую кровью. И Алису Воронову, рыдающую над ней.
«Аркадий… Его девочка…»
Он почувствовал не просто отцовскую боль. Он почувствовал жгучую ярость партнера, которого предали. Но предали не Воронов. Предала их общая игра. Тот самый бизнес, тот самый расчет, который они вдвоем считали верхом рациональности. Они были компаньонами, делавшими деньги на крови, и теперь эта кровь была кровью его Алины. И дочь его компаньона по этому бизнесу была вынуждена держать в своих руках его умирающего ребенка.
Это было чудовищно. Это было в не любой вражды. Это было наказание, пришедшее из самой сердцевины их общего греха.
Он поднял голову и закричал. Но в этом крике была не только боль. Было осознание полного, тотального краха. Они с Вороновым не по разные стороны баррикад. Они сидели в одной роскошной ложе, наблюдая за кровавым спектаклем. И теперь сцена рухнула и погребла под обломками их детей.
Два отца. Два компаньона. И один парализующий страх, наконец-то заставивший их увидеть, что они не игроки. Они — такие же пешки в той самой бойне, которую они же и финансировали. И их королевские фигуры — их дочери — уже под ударом.
Глава 16. Возвращение
Боль была последним, что ушло.
Она не растворилась, а будто вырвалась с корнем, оставив после себя пустую, онемевшую плоть. Один момент — Аркадий Воронов чувствовал, как его виртуальное тело содрогается в рыданиях на грязном полу, вонь рвоты и дыма в ноздрях. Следующий миг — абсолютная тишина и невесомость.
Он лежал в кресле-коконе. Белый, стерильный пластик под ним был холодным и чужим. Он медленно открыл глаза. Над ним сиял ровный, безтеневый свет потолка. Ни запаха гари, ни хлопьев пепла, ни липкой крови на руках.
Он был снова, в своем теле. В своей реальности.
Он поднял руку — свою собственную, ухоженную, с дорогими часами на запястье. Он провел ладонью по лицу. Ни морщин, ни щетины, только гладкая кожа после утреннего бритья. Ничто материальное не напоминало о пережитом.
Но внутри всё кричало.
Он попытался сесть, и тело отозвалось послушно, без скрипа суставов и ноющей боли в пояснице. Это было его тело. Но оно чувствовалось как чужое, как костюм, надетый на окровавленное, израненное нутро.
Он огляделся. Другие коконы тоже медленно открывались. Из своего поднялся Михаил Зверев. Его лицо, обычно надменное и уверенное, было бледным, а глаза смотрели в пустоту, словно он все еще видел перед собой культю своей ноги и унизительную зависимость от санитарки.
Алиса Корсакова вышла из кресла, ее движения были механическими. Она посмотрела на свои руки — изящные, с безупречным маникюром. Она сжала их в кулаки, как будто пытаясь ощутить в них вес гитарных струн, которые не могла купить. Потом ее взгляд упал на Воронова, и в ее глазах мелькнуло что-то неузнаваемое — не подобострастие, а глубокое, бездонное понимание пережитого.
Тихон Громов уже стоял, опершись о спинку кресла. Его взгляд, всегда острый и вычисляющий, был расфокусирован. Он смотрел сквозь стены, словно видел перед собой не командный центр корабля, а свою дочь-подростка с глазами, полными заученной ненависти из его же телеэфиров.
Их молчание было оглушительным. Оно было густым, как смог, и тяжелым, как свинец. Никто не смотрел друг на друга. Они избегали взглядов, потому что боялись увидеть в глазах другого то же самое отражение — отражение сломленных, униженных людей, какими они были там, в симуляции.
Дверь в зал открылась. Вошел Профессор. Он был таким же спокойным, как и прежде. Его взгляд скользнул по ним, не выражая ни удовлетворения, ни сожаления.
— Сеанс завершен, — произнес он ровным голосом. — Данные собраны. Благодарю за участие.
Никто не ответил. Слова повисли в воздухе, бессмысленные и пустые. «Данные». Они только что пережили личный ад, а он говорил о «данных».
Воронов поднялся на ноги. Его колени слегка подкашивались. Он чувствовал себя невероятно усталым, как будто прожил не час, а десять лет. Он посмотрел на Профессора.
— Моя дочь… — его голос прозвучал хрипло и несмело. — Она… в безопасности?
— Ваша дочь в Лондоне, — ответил Профессор. — Она в полной безопасности. Как и дочь господина Коваля.
Воронов кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова. Облегчение не пришло. Оно смешалось со стыдом и ужасом. Он знал, что Алиса в безопасности. Но он также знал, что та реальность, которую он видел, была возможной. Она была прямым следствием мира, который он помогал создавать.
Он повернулся и медленно, как сомнамбула, пошел к выходу. Его походка была нетвердой. Он не был больше Аркадием Вороновым, хозяином жизни и смерти. Он был человеком, который только что получил прививку собственной жестокости. И она действовала.
Остальные молча последовали за ним. Они шли по белым, стерильным коридорам, и каждый был заперт в своем личном аду воспоминаний. Они вернулись. Но они ничего не оставили позади. Они принесли свой ад с собой.
Глава 17. Осколки в плоти
Первые несколько дней были похожи на выход из запоя. Мир был слишком громким, слишком ярким, слишком резким. Аркадий Воронов вернулся в свою московскую квартиру-пентхаус, но не мог находиться в ней. Слишком блестел паркет. Слишком идеально лежали складки на диванах. Слишком пахло ничем — ни щами, ни дешевым табаком, ни больным ребенком.
Он вышел в город и сел на скамейку в не самом лучшем парке. Он смотрел на людей. На матерей с колясками, на пенсионеров, на рабочих, идущих на смену. Раньше он видел биомассу, электорат, человеческий капитал. Теперь он видел их. Видел Марину, устало несущую пакеты из магазина. Видел Тараса, студента, который мог бы быть мобилизован. Видел себя — Аркашу, с его сломанным краном и безысходностью.
Он смотрел на сияющую Москву и видел теперь свою Родину, которую он сам все эти годы методично разбирал на камни, продавая врагу.
«Братские народы». Это не было для него пустым пропагандистским штампом. В симуляции он чувствовал это. Он был Аркашей — русским рабочим, и его боль, его отчаяние ничем не отличались от боли учителя истории из Винницы, в шкуре которого побывал Коваль. Их столкнули лбами, заставили ненавидеть друг друга. И он, Воронов, вместе с такими же, как он, циниками, с удовольствием помогал этому, потому что на волне ненависти и войны можно было сделать еще один миллиард.
«Западная фашистская идеология». Раньше он смеялся над этими словами, считая их пережитком холодной войны. Теперь он видел их истинное лицо. Это была не идеология в классическом смысле. Это — холодная, расчетливая машина по расчленению и поглощению. Машина, которая через подконтрольные НКО, медиа и продажных политиков взращивала на Украине бандеровских уродов, чтобы те жгли людей в Одессе и стреляли в Донбассе. А ему и его кругу втолковывали, что это «естественный цивилизационный выбор». И он верил. Вернее, делал вид, что верит, потому что это было выгодно. Они, эти «западные партнеры», не скрывали своих планов — стратегического поражения России, расчленение, уничтожение ее суверенитета. И он, Воронов, своими офшорами, выведенными в те же «дружественные» юрисдикции, своей риторикой о «глобализации», своим равнодушием к разворовыванию страны — он был их пятой колонной. Неосознанной? Теперь это не имело значения.
Он вернулся домой, подошел к зеркалу и снова посмотрел на себя. Теперь он видел не Покажу, не Аркадия Воронова, а предателя. Человека, который, получив от Родины все — образование, возможности, богатство — в своем ненасытном чреве готов был продать ее тем, кто мечтает стереть ее с карты мира.
Ярость, которую он чувствовал в симуляции, вернулась. Но теперь она нашла фокус. Она была направлена не на систему, а на тех, кто ее уничтожал. А на себя — как на их пособника.
Он резко развернулся, подошел к сейфу и ввел код. Достал запасной, ни к чему не привязанный телефон. Набрал номер.
— Сергей? Это Воронов. — Голос его был тихим, но стальным. — Мне нужна полная аналитика. Все схемы увода капитала за рубеж, которые используют наши «друзья». Все их связи с западными НКО и фондами. Все их высказывания, все их проекты, которые ведут к ослаблению обороноспособности. Да, все. И приготовьте досье на следующих лиц…
Он продиктовал список. В нем были имена его бывших компаньонов, партнеров, лоббистов. Тех, с кем он еще вчера пировал на банкетах.
Затем он позвонил своему пресс-секретарю.
— Отменить все выступления. Готовьте заявление. Я выхожу с новой законодательной инициативой.
Он положил трубку и сел за стол. Он писал. Не речь спичрайтера, а свой, выстраданный манифест. Он требовал создания чрезвычайного парламентского комитета. Комитета по борьбе с коррупцией и противодействию деятельности, направленной на подрыв суверенитета Российской Федерации. Фактически — комитета по борьбе с пятой колонной.
Он знал, что его ждет. Его назовут предателем своего круга. Обвинят в популизме. Начнут травлю. Возможно, попытаются убрать физически. Но он больше не боялся. Он видел альтернативу. Альтернативу — это Сашка, умирающий в убогой поликлинике. Это Алиса, ползущая по щебню к раненой подруге. Это Россия, превращенная в сырьевой придаток и полигон для чужих экспериментов.
Он должен был возглавить этот комитет. Только он, знавший изнутри все схемы и всех игроков, мог раздавить эту гидру. Он должен был сжечь мосты. Вернуть долг. Стране, которую он предал. Людям, которых он считал быдлом.
Он закончил писать и подошел к окну. Рассвет зажигал первые огни над Москвой. Он смотрел на этот город и впервые за долгие годы чувствовал не право владеть им, а ответственность за него.
— Прости, — снова прошептал он, как когда-то в симуляции. Но на этот раз он обращался не к нищему праху, а к живой, многострадальной земле, давшей ему все. И он знал, что слов недостаточно. Только кровь и пот искупления. Его кровь. Его пот.
Путь был выбран. Обратной дороги не было.
Глава 18. Новая реальность
Зал заседаний Государственной Думы был переполнен. Журналисты, депутаты, приглашенные — все ждали выступления Аркадия Воронова. Ожидали очередной ультрапатриотической речи, разглагольствований о «духовных скрепах» и «внешних врагах». Но когда он вышел на трибуну, в зале почувствовали нечто иное.
Он стоял, опираясь на трибуну, не как оратор, готовый зажечь толпу, а как человек, несущий тяжелый, но необходимый груз. Его лицо было серьезным, без привычной маски надменности.
— Коллеги, — его голос, обычно громкий и властный, был приглушенным, но слышным в самой дальней углу. — Мы долгое время жили в мире иллюзий. В мире, где коррупция называлась «бизнесом», где предательство национальных интересов — «прагматизмом», а разворовывание страны — «оптимизацией».
В зале повисла гробовая тишина. Он говорил то, о чем все знали, но что никогда не произносилось вслух на таком уровне.
— Я, как и многие здесь присутствующие, был частью этой системы. Я думал, что, наращивая свой капитал, я укрепляю страну. Но я ошибался. Я укреплял лишь свою крепость, в то время как стены нашей общей крепости — нашего государства — разъедались ржавчиной равнодушия, воровства и цинизма.
Он посмотрел прямо в зал, встречаясь глазами с бывшими компаньонами. В их взглядах читались шок, страх и непонимание.
— Мы стоим у края пропасти. И нас толкают в нее те, кого мы считаем «партнерами». Те, кто под маской «демократии» и «глобализации» вел и ведет против нашей страны настоящую гибридную войну. Их цель — не просто победа. Их цель — уничтожение России как суверенного государства. И они нашли себе верных помощников внутри страны. Пятую колонну, состоящую из тех, кто готов продать Родину за тридцать сребреников и право на виллу в Майами.
Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в сознание.
— Но я здесь сегодня не для того, чтобы искать виноватых. Я здесь, чтобы предложить путь. Жесткий, бескомпромиссный, но единственно возможный. Я вношу на рассмотрение законопроект о создании Чрезвычайного парламентского комитета по борьбе с коррупцией и противодействию деятельности, направленной на подрыв суверенитета Российской Федерации. Этот комитет получит широчайшие полномочия по проверке финансовых потоков, деятельности чиновников любого уровня, медиа-холдингов и неправительственных организаций.
В зале поднялся ропот. Он говорил о тотальной чистке.
— Мы должны вернуть себе право быть хозяевами в своем доме. Мы должны перекрыть каналы, по которым утекают наши ресурсы и финансируется та самая пятая колонна, и экономика Европы направленная на войну, а не мир и сотрудничество. Мы должны обеспечить, чтобы каждый рубль, предназначенный на оборону, доходил до солдата, и каждый рубль, предназначенный на медицину, — до больного ребенка.
Он закончил свою речь не громким лозунгом, а простыми словами:
— Альтернативы этому нет. Или мы очистимся, или нас сотрут с лица земли. Я выбираю очищение.
Сошел с трибуны под оглушительную тишину, которая через мгновение взорвалась криками, спорами и аплодисментами. Его карьера «системного» олигарха была окончена. Начиналась новая — лидера национального сопротивления.
В тот же день Дмитрий Коваль, находясь в своем убежище, дал единственное интервью российскому государственному каналу. Он был бледен, но спокоен.
— Я поддерживаю инициативу Аркадия Петровича, — сказал он, глядя прямо в камеру. — Я был на той войне. Я видел, как воруют у солдат. Я видел, как западные кураторы управляют нашими политиками, как стравливают братские народы. Мы должны положить этому конец. Все схемы, все каналы, все имена — я готов предоставить их новому комитету.
Это было объявление войны. Войны бывших компаньонов против системы, которую они сами и создали.
Михаил Зверев, используя свои связи в спортивном и силовом сообществе, начал формировать группу поддержки Воронова. Его авторитет «силача» и прямая, бескомпромиссная позиция, которую он занял, привлекли многих. Люди видели в нем не изнеженного депутата, а человека дела, готового рубить правду-матку, и это вызывало доверие.
Алиса Корсакова записала видеообращение, в котором объявила о прекращении концертной деятельности и создании фонда поддержки настоящего, а не пропагандистского, искусства в российской глубинке.
Тихон Громов, обладая уникальными знаниями о механизмах пропаганды, стал главным аналитиком нового комитета, разбирая технологии информационной войны по косточкам.
Алиса Воронова и Алина Коваль встретились в лондонском кафе. Встреча была напряженной. Последние недели они избегали друг друга — не из-за сумочки, а из-за нарастающей истерии в медиа, которая настраивала их «лагеря» друг против друга. Они сидели за столиком, уставившись в свои телефоны, и молчали.
— Мой отец… он вернулся каким-то сломанным, — неожиданно сказала Алиса, не поднимая глаз. — Он не звонил адвокатам, не проверял счета. Он… плакал. Говорил, что видел меня в каком-то аду.
Алина медленно опустила свой телефон.
—Мой тоже. Он сказал… что видел, как меня ранили. Что это была не просто фантазия. Он описал это так, будто… будто это было на самом деле.
Они впервые посмотрели друг на друга — не как соперницы, а как две испуганные девочки, чьи всемогущие отцы вдруг превратились в беспомощных, травмированных людей.
— Что они там делали? — тихо спросила Алина.
—Не знаю. Но… я видела в новостях, что твой отец поддержал инициативу моего. Они же ненавидели… ну, ты понимаешь. Не любили друг друга.
В этот момент на экране телефона Алисы всплыло уведомление от новостного агрегатора. «ДОЧЕРИ ОЛИГАРХОВ-СОПЕРНИКОВ ОСНОВАЛИ ФОНД». Под заголовком — их старая совместная фотография с вечеринки, улыбающиеся и беззаботные.
Они посмотрели на эту фотографию, а потом — друг на друга. На них вдруг нахлынуло осознание всей абсурдности их положения. Они сидели в безопасном Лондоне, пока их отцы, их страны и миллионы людей были втянуты в какую-то чудовищную игру, последствия которой докатились даже сюда, до их столика в кафе.
— Знаешь, — Алиса сглотнула. — А давай… давай действительно сделаем это.
—Что? — не поняла Алина.
—Фонд. Помощи. Неважно кому. Тем, кто пострадал от этой… всей этой безумной истории. Просто чтобы доказать самим себе, что мы не просто манекены для фотографий. Что мы можем что-то изменить. Хоть что-то.
Это решение не было рождено из великого сострадания. Оно родилось из страха, растерянности и бунта против той роли, которую им навязали, — роли украшений при титанах, которые вдруг оказались людьми из плоти и крови. Их первый взнос в фонд был жестом отчаяния и попыткой обрести хоть какой-то контроль над миром, который внезапно перестал быть предсказуемым и безопасным. Это было начало долгого пути, первый шаг в который они сделали не из великодушия, а из потребности выжить духовно.
Эксперимент «Кухня» был завершен. Но его последствия только начинали менять реальность. Система получила удар, который мог оказаться для нее смертельным. А бывшие марионетки, познавшие вкус чужой боли, взяли в руки нити своей собственной судьбы и судьбы своей страны.
Битва только начиналась.
Глава 19. Первые залпы
Кабинет нового комитета напоминал штаб во время осады. Сюда, в одном из зданий на окраине Москвы, обеспеченное максимальными мерами безопасности, стекалась информация со всей страны. Стену занимала огромная интерактивная карта, на которой вспыхивали и гасли сотни меток — офшорные схемы, транзакции, связи между чиновниками, бизнесменами и зарубежными НКО.
Аркадий Воронов стоял перед этой картой, чувствуя ее тяжесть. Раньше он видел бы в этом паутине возможности для маневра и прибыли. Теперь он видел систему кровообращения врага. Врага, которого он знал в лицо. Многие из этих имен были ему знакомы лично.
— Начнем с малого, — его голос был спокоен. — С того, что больно ударит по карману и выведет из равновесия. Сергей Петрович, ваше мнение.
Его новый заместитель, бывший оперативник с бесстрастным лицом, указал на одну из меток.
— «Фонд культурного диалога». Зарегистрирован в Праге. Получает финансирование от двух американских структур, внесенных в список нежелательных. Основной бенефициар — Олег Варшавский. Ваш бывший партнер по металлургическому холдингу. Через фонд он финансирует блогеров, которые под видом «экспертного анализа» ведут систематическую работу по дискредитации действий нашей армии и руководства страны. Суммы скромные, канал отлажен.
Воронов кивнул. Олег. Они вместе начинали, делая первые миллионы. Он знал его слабые места — тщеславие и патологическую жадность.
— Обнародовать схему. Весь трафик платежей, все контракты. Одновременно подать запрос в Генпрокуратуру о возбуждении уголовного дела по статье о государственной измене. Давление будем вести по всем фронтам.
В течение часа информация ушла в верные руки. Эффект был мгновенным, как удар хлыста. Вечерние новости взорвались скандалом. «Олигарх-предатель!», «Пятая колонна в действии!». Варшавский, застигнутый врасплох на своей вилле в Ницце, пытался оправдываться, но его голос тонул в хоре возмущения. Курс акций его компаний рухнул. Банки начали блокировать счета.
Это был только первый выстрел. Но он дал понять всем — правила игры изменились. Воронов играл не на деньги. Он играл на уничтожение.
На другом конце города, в уютном ресторане, трое мужчин ужинали в отдельном кабинете. Стейки остывали на тарелках, а дорогое бургундское в бокалах оставалось нетронутым. Аппетита не было.
— Он сошел с ума, — прошипел один, бывший сенатор с лицом, отполированным годами безнаказанности. — Он выносит сор из избы! Варшавский — дурак, но он наш дурак!
— Это не срыв, — мрачно заметил второй, медиамагнат, чьи каналы уже получили предупреждение от Роскомнадзора за «распространение недостоверной информации». — Это система. Он бьет не по самым сильным, а по самым громким. Создает информационный шум, демонстрирует силу. И он знает слишком много.
— Знает, потому что сам все это создавал! — вспылил третий, банкир. — Он теперь святой, что ли? А свои офшоры? Свои схемы?
— Свои он, похоже, прикрыл, — медиамагнат отпил вина. — Или готов прикрыть. Он ведет тотальную войну. И он не остановится.
Они помолчали, осознавая новую реальность. Их клуб всевластных хозяев жизни трещал по швам. Один из них перешел на сторону «врага». И этот враг знал все их тайные тропы.
— Что будем делать?
— Что? — сенатор злобно ухмыльнулся. — Бороться. У него есть комитет. У нас есть все остальное. Деньги, связи, влияние. Он объявил нам войну? Получит ее.
В это время Воронов принимал звонок. Звонил человек, чьего голоса он не слышал годами. Человек из самых верхов.
— Аркадий Петрович, — голос в трубке был ровным, но в нем чувствовалась сталь. — Вы подняли большую волну. Некоторые товарищи... нервничают.
— Цель оправдывает средства, — холодно ответил Воронов. — Мы очищаем зараженную рану. Без боли не обойтись.
— Смотрите, чтобы вместе с грязной водой не выплеснуть ребенка. И... будьте осторожны. Ваша инициатива находит поддержку, но у нее много влиятельных противников.
— Я знаю, — Воронов посмотрел на карту, где уже готовились к публикации новые метки. — Но теперь я знаю и их. И я не остановлюсь.
Положив трубку, он почувствовал не страх, а странное спокойствие. Он снова был в окопе. Только на этот раз он знал, за что воюет. И видел лицо врага.
Глава 20. Речь
Зал заседаний Государственной Думы был похож на улей перед грозой. Гул тревожных голосов, шелест бумаг, вспышки камер. Все взгляды были прикованы к трибуне, куда медленно, с видом человека, несущего неподъемный груз, поднимался Аркадий Воронов.
Он положил на трибуну не пачку заготовленных тезисов, а один-единственный лист. Его лицо, обычно бесстрастное, было испещрено морщинами усталости, но глаза горели холодным, выжженным дотла огнем.
— Коллеги, — начал он, и его тихий, но отчеканивающий каждый слог голос заставил зал замолчать. — Я поднимаюсь на эту трибуну не как депутат. Я поднимаюсь сюда как обвинитель. И как свидетель.
Он сделал паузу, обводя зал взглядом, в котором многие увидели нечто пугающее — не злость, не ненависть, а нечто более страшное: абсолютную, безжалостную ясность.
— Я обвиняю систему, которую мы с вами создали. Систему, в которой воровство называется «распилом», предательство — «прагматизмом», а развал собственной страны — «евроинтеграцией». Я обвиняю себя в том, что был ее частью. И я обвиняю каждого здесь присутствующего, кто знал, кто видел, кто молчал, и кто наживался.
В зале поднялся ропот. Кто-то крикнул: «Позор!» Но Воронов говорил поверх шума.
— Нам годами внушали, что мы — элита. Что мы умнее, сильнее, имеем право. А знаете, что я понял, глядя в глаза умирающему от пневмонии ребенку в районной поликлинике? Я понял, что мы — не элита. Мы — раковая опухоль на теле этой страны. Мы пожираем ее изнутри, пока западные «партнеры» готовят скальпель, чтобы отрезать все, что можно.
Он схватился за трибуну, и его костяшки побелели.
— Они не скрывают своих планов! Стратегическое поражение. Расчленение. Уничтожение русской государственности. И что же мы? Мы, сидя в своих кабинетах, обложенные деньгами, как стогами сена, продолжаем играть в их игру! Мы выводим капиталы в их банки, мы обучаем наших детей в их университетах, мы покупаем их люксовые бренды, пока они продают оружие тем, кто убивает наших солдат!
Его голос сорвался на крик, но не истеричный, а полный такой силы отчаяния, что даже его враги замерли.
— Я видел, как воруют у солдат в окопах! Я видел, как мать не может купить лекарство ребенку, потому что чиновник, сидящий в этом зале, украл деньги предназначенные для больницы! Я видел, как наших детей стравливают в братоубийственной войне, которую нам навязали, а мы приняли своим цинизмом и жадностью!
Он выпрямился, и его следующие слова прозвучали с ледяной четкостью:
— Этому приходит конец. Либо мы сами, своими руками, начнем выкорчевывать эту чуму, либо нас сметут. И тогда наши виллы и счета не спасут ни нас, ни наших детей. Потому что тех, кто предает свою землю, не жалеют нигде.
Он посмотрел прямо в зал, встречаясь глазами с каждым.
— Я знаю всех вас. Знаю, чьи счета горят в офшорах. Знаю, кто получает деньги от зарубежных фондов. Знаю, кто крышует воров и коррупционеров. И я даю вам последний шанс. Шанс очнуться. Шанс вспомнить, кто вы и чья земля вас вырастила.
Он отступил от трибуны, оставив в воздухе вибрирующую тишину. А потом добавил уже почти шепотом, который, однако, услышали все:
— Или мы вернем себе свою страну. Или мы умрем. Третьего не дано.
Он не стал ждать аплодисментов или освистывания. Он развернулся и сошел с трибуны. Его шаги гулко отдавались в абсолютной тишине.
Он прошел по проходу, и люди расступались перед ним, как перед прокаженным или пророком. Он вышел из зала, хлопнув тяжелой дверью.
А внутри в этот миг начался хаос. Крики, обвинения, требования ответов. Его речь, как раскаленный нож, разрезала привычную реальность на «до» и «после». Одни метались в панике, другие смотрели на экраны с застывшими лицами, третьи пытались звонить, но их руки дрожали.
Воронов же вышел в пустой, прохладный коридор, прислонился к стене и закрыл глаза. Он сделал это. Он сжег все мосты. Теперь пути назад не было. Только вперед. Сквозь огонь и пепел старого мира, к тому, что должно было прийти ему на смену.
Он не знал, что ждет его завтра. Арест? Покушение? Но впервые за долгие годы он чувствовал не тяжесть власти, а странную, горькую легкость человека, нашедшего, наконец, свое настоящее дело. И свою последнюю черту.
Эпилог. Отражение в воде
Прошел год.
Белое кресло-кокон в стерильной комнате было пустым. Проект «Эксперимент "Кухня"» завершил свою работу, собрав достаточно данных. Корабль-лаборатория растворился в нейтральных водах, а его создатели перешли к новым этапам своих исследований. Их работа была невидимой, но ее последствия изменили ход истории.
В Москве, в том самом пентхаусе, Аркадий Воронов стоял у панорамного окна. Вид города был прежним, но он смотрел на него другими глазами. Его комитет не смог за год перевернуть страну. Коррупция не была искоренена, пятая колонна не уничтожена полностью. Но первый, самый тяжелый камень был сдвинут.
Были арестованы несколько ключевых фигур из его старого окружения. Десятки коррупционных схем были обнародованы и пресечены. Началась медленная, мучительная чистка государственного аппарата. Его называли и спасителем Отечества, и предателем своей касты, и сумасшедшим. Он больше не был олигархом Вороновым. Он стал символом. Символом раскола и надежды.
Он получил три пули на одном из выездов. Две прошли навылет, третью хирурги извлекли в нескольких миллиметрах от сердца. Он выжил. И продолжил работу. У него не осталось друзей, но появились последователи. И страшная, холодная ясность в душе.
Дмитрий Коваль так и не вернулся в большую политику. Он жил в скромном по его меркам доме в Подмосковье, под круглосуточной охраной. Его показания и предоставленные документы стали основой для десятков уголовных дел. Он был главным свидетелем обвинения против системы, которую когда-то строил.
Иногда он звонил Воронову. Они не обсуждали бизнес или политику. Они говорили о дочерях. И в эти минуты в их голосах не было ни стали, ни цинизма. Только усталая нежность и общая боль, которая навсегда связала их.
Михаил Зверев возглавил общественный совет при новом комитете. Его сила была теперь не в мышцах, а в авторитете честного человека, который не боится говорить правду. Алиса Корсакова так и не вернулась на эстраду. Ее фонд строил новые Дома культуры в глубинке, и она находила в этом больше смысла, чем в овациях тысяч людей. Тихон Громов стал главным редактором нового, честного медиахолдинга, который разбирал технологии лжи, а не создавал их.
Алиса и Алина продолжили руководить своим фондом. Их жизнь в Лондоне стала другой. Исчезли бесконечные вечеринки и покупки. Их работа была трудной, порой опасной, но реальной. Они видели последствия войны, которые пытались залечить. И в этом они нашли себя. Их отцы, глядя на них, понимали, что, возможно, это и есть главный результат всего случившегося — новое поколение, не отравленное цинизмом.
Однажды вечером Воронов приехал на тот самый завод в моногороде, где он был Аркашей. Он прошелся по цехам, поговорил с рабочими. Он не боялся больше смотреть им в глаза. Он видел не «биомассу», а людей. Людей, которые с надеждой и опаской смотрели на него.
Он подошел к обшарпанной пятиэтажке, где жил Аркаша. Он не стал подниматься. Он просто постоял во дворе, глядя на темные окна. Оттуда доносились звуки жизни — крики детей, лай собаки, голос Марины, звавшей Сашку ужинать.
Он сел в машину и попросил водителя просто ехать. Куда-нибудь. За город.
Они остановились на берегу большой, темной реки. Воронов вышел и подошел к воде. Луна отражалась в черной глади, разбиваясь на тысячи осколков.
Он смотрел на свое отражение, колеблющееся в воде. Он видел в нем и Аркадия Воронова, и Аркашу. И олигарха, и рабочего. И грешника, и того, кто пытается искупить вину.
поднял голову и посмотрел на другую сторону реки. Там, во тьме, лежала страна, которую он предал и которую теперь пытался спасти. Долгий путь был еще впереди.
Но первый шаг был сделан. Самый тяжелый. Шаг через порог собственной души.
Он развернулся и пошел к машине. Ему нужно было возвращаться. Работа ждала.
Конец.
Зеркало эксперимент кухня
© Copyright: Ибрагим Рахимов Якубович, 2025
Свидетельство о публикации №225110701503
Свидетельство о публикации №225110701503
Рецензии