Любовник моей жены

 

…а вчерашний воскресный вечер омрачился его неожиданным появлением, и я понял, что мне придётся смириться и потесниться; пожертвовать своим покоем и достоинством; может, даже уступить этому наглецу своё ложе. Уже не раз она говорила, что он вот-вот прибудет – со дня на день; она подготавливала меня, оповещала, как оповещают приговорённых к смертной казни, – так для меня это звучало.

Но к такому сюрпризу невозможно подготовиться, всё звучит словно в первый раз: снова и снова нанося по голове удары неподъёмной кузнечной кувалдой. Никакие мои аргументы не действовали, и я смиренно смотрел на исполнение приговора…

Нас было двое – я и она. Никто не нарушал нашу элегантную, бурно цветущую, такую интимную, семейную идиллию; ни разбросанная по разным городам приставучая родня с обеих сторон, ни верные, но учтивые друзья, обладающие хорошими манерами, – это был наш личный райский сад, куда по злой иронии она сама впустила змия. Целый год любви (включавший в себя медовый месяц, как положено), страсти, лёгких ссор, свойственных большинству супругов, и тут нас стало неприлично много для молодожёнов – трое. Три… Коварная нечётная цифра, не позволяющая разделить счастье пополам.

Счастье – это то, с чем мы чаще всего идём на компромисс. А чем сложнее формы, которые оно принимает, тем большую цену за него приходится платить. Что касается моего… то есть, нашего, да, нашего счастья (так будет вернее), оно такое хрупкое и чувствительное… За ним нужен постоянный уход, как за оригиналами Рубенса, Фрагонара или Герена. Вместе с ней мы спрятались за музейное стекло, сквозь которое не смогли бы пробиться ни дурные слухи, ни сплетни, ни клевета, ни прочие острые, ядовитые предметы, беспощадно отравляющие супружескую жизнь. Не идеальную, конечно, но счастливую, а это – главное. Счастье… Ах, ну зачем, зачем нужно было так скоро и так жестоко подвергать его испытаниям?..

Я сижу и пишу в своём кабинете, переваривая троянского коня спустя сутки. Она уже в постели, наверняка листает под лампой свой томик английских поэтов-романтиков, спонтанно купленный мною в старой книжной лавочке и подаренный ей просто так, потому что она любит поэзию, а я люблю её. Но вот он, он, он, он, такой своевольный и разнузданный, может быть где угодно: шаркать по ковру в прихожей, подъедать на кухне недоеденное, мять своей тушей диван в гостиной или – самое худшее – лежать подле неё, моститься к ней и распускать свои грязные во всех смыслах лапы, а она будет не против. Первую ночь я пережил с трудом, всё пытался свыкнуться со всем этим; я постоянно оглядывался, ведь мне казалось, что он стоит в дверном проёме и буравит нас своим завидующим вожделенным взглядом, предвкушая сладкие минуты, когда меня не будет дома и ему удастся захватить всё её внимание. Что будет сейчас?

Сейчас уже одиннадцать. Давно я так не засиживался.

Я больше не могу думать об этом, каждая новая мысль давит мне на голову. Всё, хватит на сегодня, и вина, и всего остального. Пойду спать. Посмотрим, что будет дальше.

21 марта 1932

 

Сегодня утром произошёл один курьёз: я заметил, как наш нарциссический смутьян (повторно, уже после умывания) заворожённо разглядывал в гостиной своё отражение, чуть ли не целовался с ним, и в какой-то миг одна из моих шляп, мирно гнездившихся на верхней полке, подумала совершить первый (в данном случае – неудачный) полёт, который в своё время делают все подросшие птенцы, и приземлилась прямо ему на темя, а он дёрнулся и стукнулся лбом о стекло. Это подняло мне настроение – я хихикнул, и на меня упал его возмущённый взгляд, затем он так же возмущённо поплёлся на кухню, слегка сгорбившись и насупившись, но со смирением в движениях. Это на него не похоже; чаще всего он суетливо мечется из одного угла в другой, словно пытается поймать видимых ему одному духов этого дома.

Прощаясь, я поцеловался на пороге с женой и тревожно всмотрелся в глубь коридора – он стоял в конце, ехидно улыбался, сощурив глаза, и как бы говорил мне своим взглядом: «Иди-иди, мы вдвоём не соскучимся». И я ушёл… Я всё равно ушёл. Я знаю, что он не причинит ей вреда, возможно, развлечёт её, но каждый раз мне всё равно не по себе.

Работалось хорошо, ничего необычного.

Вечером меня ждал сырный суп с сухариками; простенькое, но вкусное блюдо, но вот его… До сих пор он питался его любимой индейкой, лёгкими салатами и лососем, однако сегодня ему досталось настоящее гастрономическое чудо, столь изысканное для здешних краёв – фуа-гра. Он уплетал этот деликатес с неподдельным удовольствием и вряд ли задумывался над тем, каким бесчеловечным путём он был добыт, впрочем, как и все мы, когда речь заходит о том, что мы предпочитаем скрывать от себя, наслаждаясь блеском алмазов, теплом меховой шубы и борьбой умов во время игры в шахматы из слоновой кости, чтобы лишний раз не разочароваться в самих же себе. Со словами «иногда нам всем можно» она оставила и мне кусочек на завтрак, правда, теперь я не могу отделаться от чувства того, что и во мне, как в каком-то ни в чём не повинном бедном гусе будут всё больше и больше расти опухоль ревности и киста зависти, словно перекормленная печень.

Казалось бы, ну не должен я ревновать из-за такой баснословной ерунды, тем более к такому, если так можно выразиться, существу; это глупо. Мы с ней вообще ни разу не давали друг другу поводов для ревности, раз уж зашла об этом речь, хоть и в столь необычном контексте моего положения. Мы оба любим друг друга, я в этом нисколько не сомневаюсь. Просто его… наличие в нашем доме, мягко говоря, не устраивает меня. Ох, за что она так со мной? Я ведь стараюсь быть примерным мужем для своей обременённой лишь благородной (с которой она безупречно справляется) ролью домохозяйки жены, не запрещаю ей ничего, никогда не задаю лишних вопросов и ни в чём её не укоряю, делаю всё для нас, а она всё равно взяла и притащила в дом этого взбалмошного нахлебника, место которому, по-хорошему, в закрытом санатории для буйственных умалишённых.

Она простила ему разбитую фарфоровую чашечку из сервиза, подаренного её сестрой на свадьбу. Она ухаживает за ним, кормит его, поит, а в ответ он что делает? Просто существует, так охотно пользуясь своими привилегиями, будто он здесь уже самый главный…

Прощай, моя честь, с тобой было приятно иметь дело.

Желание думать и писать испаряется. Пойду спать.

4 апреля 1932

 

Я веду записи только в те дни, которые заставляют меня о чём-нибудь задуматься, а в остальные дни я счастлив. С его появлением количество задумчивых дней заметно увеличилось. Это уже четвёртая глава моей «адюльтерной» летописи, достойной среди плеяды прочих простых бытовых глав отдельного сюжета.

Накануне мы весь выходной провели с ним вместе; она убежала к своей незамужней подруге, ещё и покормить его попросила. Абсурд. Находились, в основном, в разных комнатах, большую часть времени я почитывал в кабинете газету, разбирал почту (ничего важного) и листал Бодлера. Чертог моей души безбожно осквернён; кощунство, оргия и смерть – со всех сторон. День так бы и прошёл более-менее спокойно, но никому не нужной кульминацией послужило наше внезапное столкновение на кухне. Глядя друг на друга с недоверием и лёгким презрением, мы молча уселись по разные концы стола. Не сводя с него взгляда, я поразмыслил над некоторыми деталями его внешности, вызывающими у меня наибольшее отторжение: хитренькие зелёные глаза, неизвестным образом способные довести мою жену до смехотворного умиления; любопытный до всего нос и наконец – эти тонкие тараканьи усики, как у несозревшего юнца; а ведь меня она просит регулярно бриться, щетину я стригу чаще, чем газон… Я зову его «любовником», хотя он значительно проигрывает даже самому юному и неопытному голодранцу с улицы, ведь, как известно, бедный любовник – плохой любовник. Оттого мне непонятнее всего, что она в нём нашла. Чем он её поразил? Что он вообще может ей дать? Неужели весь секрет этого неотёсанного беглого преступника, нашедшего под её крылом надёжный приют, в вышеозначенных приметах? Хотел бы я знать.

Так и продолжалась бы наша зрительная дуэль, если бы не звонок в дверь – моя любовь вернулась. Вечер прошёл нормально.

Я не нашёл в себе силы взяться за перо, поэтому пошёл спать. Ложась, я не мог избавиться от ощущения, что его вездесущий призрак всё ещё ненасытно бродит по комнатам и готовится проникнуть в нашу спальню в тот злополучный момент, когда моё сознание, лишившись сил, отключится. Это неописуемое элегичное чувство было схоже с моими уже привычными переживаниями (допускаю, что порой надуманными), вроде воспроизведения в голове сцены, где он лобызает её руки, ноги и Бог знает что ещё, когда меня нет дома. Предчувствие беды не давало мне заснуть, но утомлённость и память том, что завтра надо идти на работу, взяли своё. Однако в предрассветные часы мы резко проснулись – ощущалось так, будто на нашу кровать сбросили авиабомбу: плюхнувшись с её стороны и вальяжно рассевшись, он разбудил нас обоих; я еле сдерживал своё недовольство, а она лишь улыбнулась и позволила ему лечь рядом с собой, отвернувшись и заставив меня отодвинуться чуть ли не на самый край, чтобы освободить им место. Даже не знаю, какой из вариантов – в абстракции или конкретности – хуже: что он лёг бы между нами или что она отвернулась к нему (по итогу, как видно, так и сделала); наверное, равносильно.

Утро прокисло, как молоко, поэтому весь сегодняшний день я чувствовал себя мерзко. Не хотелось идти на работу и вообще что-либо делать, но день пролетел быстро. Ужинал плохо, едва не расстроил её, но нашёл отговорку – сказал, что начальство загрузило, и улыбнулся, чмокнув её в щёчку, придвинувшись; этот гад маячил снаружи, теперь он ясно даёт мне понять, что не любит трапезничать со мной, это взаимно.

Из-за него я возвратился к курению; пока пишу и думаю, догорает пятая сигарета. За ней, наверное, последует и шестая, с каждой страницей их число может увеличиться. Учитывая необходимость излияний, которыми я ни с кем не могу поделиться, моё здоровье (на сей раз не только душевное) может сильно пошатнуться – это факт. Но никогда нельзя забивать себя до предела – ни плохим, ни даже хорошим. И сколько ещё записей предстоит мне внести в свой дневник, чтобы избавиться от нужды писать?

11 апреля 1932

 

Сим вечером ему хватило дерзости стащить из моей пачки одну сигарету, которая в итоге пришлась ему не по вкусу. Он игнорировал все мои требования и упрёки в свой адрес, так и не убрав за собой с дивана всё, что от этой сигареты осталось. Очередной укол по моему статусу.

Иной муж на моём месте давно бы в порыве ярости вышвырнул его на улицу, но даже на него я бы ни при каких обстоятельствах не поднял своей руки – на это нахальное, беспутное, но всё же живое создание. Таков уж я, и это хорошо.

Запах табака не идёт нашему дому. Это не тот запах, которым пахнет счастье.

Боже правый, чего… ну чего же ей ещё не хватает? Отчего она решила завести себе этого любовничка? От пустоты внутри, со скуки ли?.. Я же не завёл себе кого-то подобного. Я ведь даже не заполняю пустующие места на полях дневника всякого рода человечками, голыми дамами, зверьём, башенками, батальными сценами, паутинкой или растительным орнаментом; никто не скачет между моих строк, кроме моей боли; мне с головой хватает всего написанного. Другое дело – по уму заполнить жизнь; свою, или что ещё труднее, – дорогого тебе человека.

С наступлением ночи, когда приходит время подытоживать содеянное и неосуществлённое, обдумывать сказанное и несказанное, додумывать за каждой увиденной тобою подозрительной мелочью и преувеличивать её значение в немыслимых масштабах, я прилагаю все усилия на то, чтобы смотреть и оценивать трезво, быть непредвзятым и честным с самим собой и всем, что вокруг. Не озлобляться и не брюзжать, любить жизнь и все её проявления.

Надо всегда представлять, что живёшь вечным днём.

К несчастью, ночь почти во всём честнее дня, ибо в её молчании таится невыразимая тайна, укутанная в саван одиночества, располагающего к болезненной правде о себе и мире, в котором ты родился и умрёшь.

Я не хочу скандалов и ругани, он совершенно не заслуживает быть главной причиной всего этого.

Гостям он нравится, и её родители не против него, может, это со мной что-то не так?

Я не знаю…

В субботу обязательно сходим с ней в театр. Хоть там отвлечёмся.

Ох, как бы я хотел нарушить своё основное дневниковое правило и внести в устоявшийся записной уклад исключения, ознаменовавшие благоприятные перемены и в моей душе, и в нашей жизни.

25 апреля 1932

 

Сегодня говорили с ней о детях…

Я знал, что рано или поздно о них зайдёт речь. Наши взгляды на дату зачатия первого (сошлись на тридцать четвёртом году), на их воспитание и дальнейшие делишки, связанные с ними, совпадают, как и на многое в этой жизни (в ином случае вряд ли мы были бы вместе). Про то, кого мы больше хотим – мальчика или девочку – особо не говорили, тут от наших желаний всё равно ничего не зависит (я – девочку, она – мальчика; интересно). Мы хотим стать молодыми родителями, и это хорошо, я считаю; благо, наше положение, которое за два года только улучшится, позволяет, о финансовой стороне вопроса чрезмерно переживать не стоит, через год я точно вступлю в более высокую должность.

Господи, я так разволновался, чуть не потерял самообладание и не растрогался, будто она уже беременна – перед моими глазами простёрлась наша грядущая, обновлённая семейная жизнь, полная безграничного счастья: ребёнок будет видеться с бабушками и дедушками, расти окружённым нашей любовью и заботой и ходить в хорошую школу неподалёку, заведёт друзей… Эти мечты вполне осуществимы, у нас есть время, чтобы тщательно подготовиться к его рождению. К тому моменту мне надо будет полностью распрощаться с вином и коньяком, заняться пробежкой и, конечно же, бросить курить.

И радость обрушит свои лимонадные потоки на наш дом. И ничего, ничего лишнего, кроме…

Какое место он займёт в нашей семье в связи с таким коренным изменением в её структуре? Приму ли я его, в конце концов, как её полноправного члена? Будет ли он представлять угрозу для детей или, наоборот, станет их первым лучшим другом? Может, моя супруга сама выдворит его за порог и сошлёт куда подальше. Может, он сам захочет уйти, когда мы оба ему надоедим, это заложено в его натуру.

Жена говорит, что я люблю всё приукрашивать. Наверное, так оно и есть, иначе я не думал бы обо всём этом с выпученными глазами. Ах, Боже, как бы я хотел прогнать прочь всю свою тревогу и расслабиться. Мои с ним отношения уже не такие напряжённые, как в первые дни; сейчас он неплохо вписывается в наше отъюстированное зефирное убранство, да и мне стало лучше.

Конечно, не один раз я ещё вернусь к своим размышлениям; снова и снова будет сладко кровоточить моё верное, продолжающее меня самого перо; многое переживём мы с женой, но я уверен, что мы со всем справимся, и я очень надеюсь, что со временем моё возмущение утихомирится, и я продолжу спокойно жить, безропотно лелея целительную надежду на то, что когда-нибудь я всё-таки смогу окончательно привыкнуть к её коту.

23 мая 1932

 

Опубликовано в электронном журнале "Новая Литература" № 9 (2025)