Пурга

Скроют пурги, и метели, и вьюги               
Чувства былые на белом снегу.


                ***

– А морозец-то прихватил! Снежная будет, хороша зима! – говорил, стоя посреди сельской дороги, Фома Ерёме вечером числа начального, месяца предновогоднего.

– Главное, гляди-то, чтоб не гололедица потом!

– Ох, да тут и не переживать стоит. Снегу лишь валить и дело!

– Даст Бог, Фома Еремеич, даст Бог! Вон, погляди, не пуржить ли, в самом деле, начинает...

– И в правду-то метелица, Еремей Фомич, вьюжит ещё как! Давай-ка, пора б уж расходиться-то...


                I

В городе валил снег. В воздухе кружили снежинки, отовсюду сыпались белые хлопья, легко падающие на крыши домов, дороги и тротуары. На лицах горожан можно было разглядеть едва виднеющиеся, мягкие, скромные улыбки. Замело дорогу к банку; каждые полчаса дворник сметал снег, расчищая путь для выходящих из здания заёмщиков и вкладчиков. Шёл пятый час дня, близился вечер; завершалась суббота, а впереди уже поджидало воскресенье; работники стали покидать свои места, одеваться в шубы и небольшими группами расходиться по домам. Стрелка часов второй раз за день пересекла шестое деление циферблата, закончился и рабочий день Павла Ивановича Сотского, занимавшегося бумажными делами.

– Эх, бюрократ, – раздался голос начальника банка, – погляди, уж все ушли давно! Уходил бы тоже раньше, а то приходишь ни свет ни заря, домой – также, с утра до ночи работаешь да работаешь.

– Да мне и не в тягость вовсе, больно работу люблю работать! Да и вон, сторож всю ночь сидит, ему, что ж, теперь тоже уходить-то раньше! – отвечал Павел Иванович, на лице которого вырисовывалось счастливейшее выражение.

Павел Иванович и впрямь, как он сам говорил, любил «работу работать». «Бери, вон, бумажки себе перекладывай, что уж тут сложного!» – проговаривал он себе с утра, после чего приступал к обязанностям. Работа, и правда, была непыльная: нужно было сортировать договоры вкладчиков и заёмщиков, коих собиралось огромное количество, собирать банковские отчёты и прочую бюрократическую документацию, накапливаемую в течение квартала, разбирать доставленные почтой бумаги. Рабочий день Павла Ивановича начинался в девять утра, с половины первого до двух продолжался обеденный перерыв; рабочая неделя составляла, как и для большинства банковских работников, шесть дней, с понедельника по субботу. Платили деньги небольшие, оплата шла почасовая, да и того на жизнь вполне хватало.

Павлуша Сотский рос скромным, тихим и послушным ребёнком. На него не возлагали больших надежд, хоть он и не был глуп: неплохо ему давались точные науки, а главное – он отлично знал родной язык. Как только юноше исполнилось двенадцать лет, он был отправлен в училище для мальчиков, откуда выпустился с отличием на семнадцатом году жизни, затем поступил в институт на юридический, по окончании которого устроился работать в адвокатскую контору, где продержался лишь пару месяцев, а после уже и пришёл работать в банк, где стал заведовать бумагами.

Сотский был самым обыкновенным человеком; настолько его обыкновенность выделялась среди других, что по нему одному можно было бы составить среднестатистический портрет, подходящий для любого российского жителя; жизнь Павла Ивановича была, как и он сам по натуре своей, спокойной и размеренной, ничего примечательного в ней не было.

Павел Иванович надел новокупленное пальто, двери банка захлопнул на ночь сторож. Заведующий по бюрократическим делам вышел на улицу и негромко удивился:

– Эка, как метёт, настоящая вьюга!

Сотский остановился, немного помолчал, любуясь падающими с неба снежинками, и ещё тише, чем в первый раз, прошептал:

– Метёт уж, да… Хотя и не мудрено оно, зима-то как-никак!


                II

– На Центральной есть кто? Никто у банка не будет выходить? – раздавалось по трамваю. Не получив утвердительного ответа, машинист уже хотел пронестись мимо заснеженной остановки, но всё же остановился, увидев поднятую вверх руку высокого мужчины в пальто.

Павел Иванович зашёл в трамвай и приютился в хвосте вагона. Был тёмный снежный вечер, клонило в сон каждого. Машинисту трамвая было сложно справиться с подбирающейся дремотой, а пассажиры уж давно были охвачены неслабым сном. Сотский представлял, как доберётся домой, размышлял на некоторые философские темы, презирал в мыслях окружающих повсюду его подлецов и лицемеров, изредка зевал.

Картина за окном представала умиротворённой и, как никогда, спокойной. Павел Иванович принялся считать падающие снежинки одну за другой: «Одна, две, три, четыре… Семь, девять, десять… Пятнадцать, шестнадцать…»

Снег заметал улицы, не оставляя следов прохожих, вид за окном был бел, как ясный день, хоть время и шло к глубокой ночи. Каждая снежинка удивляла взор своей необычайной формой, не похожей ни на одну другую, хотя казалось, что у неё непременно должен быть близнец.

Вдруг трамвай опустел. Ни единого человека не возможно было отыскать, за исключением лишь машиниста. Сотский вышел на первой попавшейся остановке. Здесь не было ничего. Ни единого столба или здания, только старый, завалившийся фонарь, тускло покрывавший своим бело-серым светом округу.

– Напасть… Ещё и эта не перестающая никак пурга! Где я? Что это вообще за пропасть?

– Вы, верно, заблудились, – раздался позади таинственный басистый мужской голос.

– Да уж, вы правы! Не подскажите, это случаем ли не Новый квартал? Я там никогда не бывал, вот, думаю, мало ли, вдруг заехал ненароком! – без капли удивления отвечал Павел Иванович.

– Ох, друг мой! Да вы уж давно совсем в другой стороне от города! – с небольшой насмешкой произнёс незнакомец.

– Да? Никак уж не мог бы предположить, что сюда что-то доходит! Вот это да, вот так раз…

Метель становилась всё сильней. Трамвайные пути не были видны под слоем снега уж давно. Смеркалось. Близилась тёмная загадочная ночь.

– Стоит мне вам помочь? – спросил негромко незнакомец.

– Да, было бы славно! Я Павел Иванович, а вас как?

– Что ж, меня обычно зовут Странником, но для вас готов быть Кондратием Евсеичем, Павел Иванович.

– Очень рад знакомству, Кондратий Евсеич!

– Скоро ночь. Вам бы ночлег, Павел Иванович. Путь ко мне не близок, но могу довести вас до одной деревушки, тут поблизости – там и переночуете. Там живут очень хорошие люди, уж поверьте!

– Да я бы поверил сейчас во многое, только бы оказаться под кровом, в тепле.

– С этим уж проблем не будет, пойдёмте. Дом Фомича всегда открыт, думаю, он вас примет.

– Было бы очень хорошо. Спасибо вам, Кондратий Евсеич, я останусь ваш должник.

– Бросьте, на моём месте помог бы каждый!

– Ах, позвольте…

Между путниками разгорелась жаркая дискуссия. Накрывала ночь, пробирал сон, ноги еле несли, усталость была накоплена до предела. Предстоял нелёгкий путь.


                III

– Что же, вас кто-нибудь ждёт дома, Павел Иванович?

– Ох, да! Жена и двое ребятишек…

– Волноваться будут теперь…

– Ах, да что уж поделаешь здесь…

Подбиралась глубокая ночь, уж было не видно ни зги; снежные хлопья сыпались всё меньше, а вокруг всё становилось темнее и темнее.

Кондратий Евсеич остановился и замер в ступоре. Он немного расчистил часть рельса и тяжело вздохнул. Павел Иванович несколько напрягся.

– Что же вы остановились, Кондратий Евсеич?

– Я думаю, Павел Иванович, – отвечал он, – нам следовало бы немного взять на север.

– Зачем же это ещё? – пребывая в лёгком волнении, спрашивал Сотский.

– Мы с вами движемся в направлении Большого лога. Боюсь, продолжив идти по такой дороге, мы с вами, Павел Иванович, упрёмся в опушку. Деревушка, куда нам следует направляться, немногим севернее здешних лесов, потому, думаю, нам с вами надо бы выйти на другую дорогу, что как раз в нескольких градусах отсюда по отношению к Полярной.

– Ну, что же, Кондратий Евсеич, в таком случае не будем задерживаться. Давайте ступать далее.

Луна озарила в три солнца небосвод. Метель понемногу стихла, и теперь казалось, что всё стало ещё светлее, чем прежде. Яркие, белоснежные сугробы блестели на лунном свету, а вдалеке мерцала прокладывающая странникам путь Полярная звезда. Воцарилось безмолвное спокойствие.

«А вдруг он меня заведёт невесть куда? – промелькнуло в мыслях у Павла Ивановича, – Мало ли куда он вообще путь держал в такое позднее время. А может, он вообще преступник какой, а я ему так просто доверился? Да и не налгал ли он мне про трамвай? Уж никак поверить не могу, что так далеко трамваи ходят! Да и прок-то какой ему от того, что он мне помогает? Ох, не в деревню, видно, мы идём вовсе, заведёт меня куда-то, заведёт. Ведь сказал же, что дорогу хорошо знает, а сам вдруг взял и с курса сбился, это как такое? Ох, хитёр он, видно-то сразу по нему, а я поначалу и не подметил. Да вон он, заметить не трудно: идёт, улыбка до ушей, уже думает, что со мной делать будет…» – размышлял ещё долго так Сотский, подозрения усиливались с каждым шагом. Хруст под ногами стал громче, завьюжило, вновь запорошил снег.

– Вы, кажется, напуганы, Павел Иванович. Что вас так тревожит? – спросил Кондратий Евсеич.

– Да я… Я просто переживаю, уж час поздний, семья волнуется дома… Нам долго ли ещё идти, Кондратий Евсеич? Уж ноги не несут совсем.

– Да немного уже осталось, полчаса ходьбы от силы. Главное, не переживайте, Павел Иванович, всё будет хорошо! Представьте только, как ваша жена с детьми обрадуется, когда увидит вас после всех этих приключений!

Павел Иванович утвердительно кивнул.

– Пурга…

– Стелется зимний ковёр белоснежный…

– Разве вам нравится такая вот погода? – с удивлением спросил Сотский.

– А чего же в ней плохого? – отвечал Кондратий Евсеич.

– А как же! Холод, сугробы…

– Трескучий мороз…

– Вот-вот, вы и сами отлично знаете!

– Да разве есть что-то ужасное в чистом, прохладном, морозном воздухе, которым так легко дышится? Или в блестящих сугробах, не дающих сбиться с пути? Или в ледяной дымке, согревающей своей изящностью душу?..

– Это какая же ещё в ней согревающая изящность?

– Да вы только гляньте, Павел Иванович! Вот только посмотришь – и сама душа в пляс пускается, греет тебя изнутри; вздохнёшь, пропустишь сквозь себя лёгкий морозец, и сразу пурга превращается в невесомый пушистый снегопад…

«Пожалуй, уж соглашусь с ним, – подумал Сотский, – мне станет от этого только лучше».

– Да, вы, верно, правы, Кондратий Евсеич. Быть может, и не так уж метель плоха.

– Во всём нужно замечать красоту этого мира, Павел Иванович, во всём! Уж поверьте мне, вот мой вам совет…

Кондратий Евсеич начал рассказывать Павлу Ивановичу про красоты здешних мест, про то, как прекрасен валящийся пушистый снег, про добрейшей души живущий здесь народ и много про что ещё. Сотский его не слушал, его голову окутывали пустейшие мысли. Наступила полночь.


                IV

Вьюга стихла, небосклон ещё ярче озарила луна. Путники близились к деревушке, вдалеке виднелись тусклые огоньки, походившие на маленькие звёзды, мерцала обочина сельской дороги.

– Вот уж почти и пришли! – воодушевлённо восклицал Кондратий Евсеич, – Всего-то ничего осталось, Павел Иванович!

Сотский расслабился, ноги пустились в путь с новой силой, на лице появилась лёгкая морозная улыбка. С небес падали едва ли заметные снежинки, на ветвях деревьев серебрился хрустальный иней.

– А вы сами отсюда ль, Кондратий Евсеич? – спросил Павел Иванович.

– Можно сказать и так, хотя не совсем, конечно. Я из местечка неподалёку, там всего-то три двора.

– А живёте вы здесь сейчас?

– Да нет, всё там же. Как говорят у нас, где родился, там и пригодился! – улыбаясь, произнёс Кондратий Евсеич и немного ускорил шаг.

– Уж соглашусь с вами! Я сам всю жизнь на одном месте: дом – работа, дом – работа, снова дом – снова работа. Скучная жизнь, однако, а тут, вон, хоть какие-то приключения!

– Да не всегда и приключения идут на пользу. Да вот даже вас взять: семья теперь за вас беспокоится, вы сам не свой. Чего уж в таком странствии хорошего-то?

– Быть может, и ничего…

Снова запорошил серый снег, луна скрылась за мраком облаков. Пугающая печаль и терзающая изнутри тревога охватили Павла Ивановича. Путники вошли в дряхленькую деревушку, оставив позади повалившуюся околицу.

– На другом краю дом Еремея Фомича, – промолвил Кондратий Евсеич, – он должен впустить.

– Это было бы хорошо. Это было бы даже очень хорошо… – отвечал с робостью Павел Иванович.

«Ну и глухомань… – стал размышлять Сотский, – Дворов двенадцать здесь, не больше. Дома какие-то все покошенные, старые, вон, некоторые уже совсем повалились. Хотя скот, наверно, большой люди держат, да и птица есть. А вот впереди крыльцо чьё-то, красивое, статное, богатый, видно, кто-то проживает…»

Кондратий Евсеич остановился.

– Пришли, Павел Иванович! Вот он и дом Еремея Фомича!

– Ух ты! – удивился Сотский, – Какова красота! Да ещё и резное всё!

– Мы другого и не строим! А если же и строим, то тотчас ломаем и вперёд по-новой, пока такой красоты не получится! Здесь все по слесарному делу мастера, с самого детства с деревом, что с игрушкой! – с улыбкой сказал Кондратий Евсеич и начал стучаться в запертую дверь.

«А если нет никакого Еремея… – встревожился Сотский, – А если он меня сейчас затащит, не пойми куда, а если он задумал нечистое, а если ещё что-то…»

– Павел Иванович, вы как-то побледнели. Вы чем-то встревожены? Переживаете за свою семью?

– Да, вы правы, Кондратий Евсеич. Всё думаю, как там они без меня…

Небольшое крыльцо невысокой избы освещал тусклый свет оставленной лампадки. Подул вьюжный ветер, началась метель.

«Ещё и эта пурга!» – прошептал Сотский, выдувая серебрящийся пар.

– Вы что-то сказали, Павел Иванович? – спросил Кондратий Евсеич, продолжая биться в дверь с просьбами впустить.

– Нет-нет, всё в порядке… Холодная ночь уж нынче!

– Да уж, с этим и спорить не приходится!

«Может, убежать? – подумал Сотский; волнение брало верх, терзала изнутри тревога, мысли были скомканы, – И зачем я только согласился с ним пойти? Верно, паника взяла своё – я даже не помню, как оказался на той проклятой остановке! Нужно было просто вернуться, следуя по рельсам в обратном направлении, да и только делов! За что же мне всё это, Господи…»

Вдруг послышались шаги, затрещали половицы; Кондратий Евсеич что-то радостно пробормотал себе под нос; снег повалил ещё сильнее прежнего; заскрипела старая дубовая дверь.


                V

«Вот и всё! Пришла моя гибель!..» – растерянно вздохнул Сотский.

Дверь распахнулась.

– Евсеич, дорогой! Ах, ты ли, собственной персоны! Сколько ж зим, сколько ж лет! – раздался сонный голос хозяина.

– Здравствуй, Еремей Фомич! Примешь ль нас? Мы уж совсем замёрзли.

– Не вопрос, конечно! А с кем это ты, познакомишь ли?

Сотский с облегчением выдохнул, но решил, что всё же ещё не время расслабляться.

– Знакомься, это Павел Иванович, – нерасторопно произнёс Кондратий Евсеич.

– Очень приятно, Павел Иванович, меня – Еремей Фомич!

– Приятно познакомиться, Еремей Фомич, очень рад встречи с вами!

– Ну, что же мы стоим? Пойдёмте в дом, прошу вас! Павел Иванович, заходите, не стесняйтесь!

Сотский зашёл прямо за Кондратием Евсеичем. Еремей Фомич просил на кухню.

– Не стесняетесь, садитесь, Пал Иваныч! Чувствуйте себя, как дома!

– Благодарю вас, Еремей Фомич. А печка-то есть у вас? А то уж шапка совсем промокла, такой снегопад за окном!

– Конечно, как не быть! В соседней комнате, прямо за стенкой!

– А что же кухня не там у вас тогда?

– Да места там – и одному не разместиться толком! Давайте шапку вашу, отнесу обогреть.

– Спасибо вам, Еремей Фомич, держите.

– Я уж и затопил-то, вот только дровишек маловато будет, надо бы поднатаскать, – задумчиво сказал Еремей Фомич, поднимаясь из-за стола, и повернулся в сторону Кондратия Евсеича, расположившегося по другой край стола, – Не поможешь ли, старик?

Сотский  хотел было предложить свою помощь, но хозяин жестом руки указал на то, что не стоит беспокоиться об этом, и приказал оставаться внутри. Кондратий Евсеич вышел вслед за Еремеем и начал что-то рассказывать. Павла Ивановича всё никак не покидали беспокойные мысли; он пытался ухватиться за штурвал разума и преодолеть разбушевавшуюся бурю своих переживаний, но каждый раз спотыкался в полуметре от капитанского мостика, падал и начинал по-новому ступать с одной на другую дощечку палубы корабля своего внутреннего «я».

За окном всё сильнее валил снег, оконца озарял ночной свет бледной и хмурой луны; Павел Иванович достал карандаш и блокнот, отыскал свободную страницу и принялся писать: «Дорогая Аннушка! Петруша, Гриша! Если вам довелось читать это письмо, значит, вы можете быть уверенны, что со мной всё хорошо. Со мной приключилась необычайная история, мне пришлось остановиться у очень добрых людей, которые обогрели и приютили меня на ночь. Я уже в пути домой, ждите, скоро буду. Ваш Павел». Дверь распахнулась, Кондратий Евсеич и Еремей Фомич притащили охапку, что, как показалось Сотскому, хватило бы до конца зимы. Павел Иванович мигом вырвал листок, свернул его и сунул во внутренний карман.


                VI

– Ну, что же мы так и будем сидеть тут всю ночь! – раздался голос Еремея Фомича, – Давайте, Пал Иваныч, пора бы уже на печь. Я вам постелю на кухне, вы не возражайте?

– Нет, конечно, нет! Какие же могут быть возражения-то? Я уж итак вам обязан за ночлег…

– Бросьте, какие обязанности! Разве же кто бы другой-то вас и не принял?

– Да всякие люди-то бывают!

– Как знаете, Пал Иваныч, как знаете, я уж и никогда не встречал…

Еремей Фомич постелил Сотскому у самого окна, выдал тёплый шерстяной плед и удалился в другую часть дома. Кондратий Евсеич не пожелал оставаться на ночь, сказал, что пришлёт на утро Фому Еремеича, которому как раз было надобно в город, и отправился за околицу. Начиналась пурга, серебрились на тусклых лунных бликах снежинки, оконце покрывал морозец.

Сотскому долго не спалось. Тревога никак не отпускала. Павел Иванович и сам понимал, что это беспокойство – совсем пустое, ненужное; понимал, что люди вполне могут быть поистине добры и милосердны, и, не потому что боятся какой-то небесной кары да знают, что под Богом ходят всю жизнь, а, потому что душа их на грех не способна, потому что живут они не по правилу, а как сердцем велено – праведно, благочестиво, а внутри себя имеют негаснущий огонь душевной теплоты и доброты, и таких людей, быть может, впервые Сотскому довелось встретить именно сейчас, здесь, в какой-то неведомой, забытой Господом глуши, где души людей не омрачены лицемерием, не пропитаны подлостью, а сердца их бьются ради других, и живут они сами не ради собственного блага, а ради общечеловеческого счастья. Сотский выдохнул, на душе ему стало как-то непривычно легко. Сон окутал прежние мысли, изнурённое тело его растворилось в одеяльном пуху.

Прошло по ощущениям часов семь, может быть, восемь. Ночь осталась позади, утро тоже, и время уж близилось к обеду. Сотский поднялся с постели; комнату озарял белый солнечный свет. Никого не обнаружив в доме, Павел Иванович забрал с печи шапку, оделся и вышел на крыльцо. Тут же стояли и Еремей Фомич с Фомой Еремеичем, благодарящие за что-то Бога.

– Утро доброе, Пал Иваныч! Как вам у нас спалось?

– Доброе! Славно спалось, сказать больше и нечего! – задорно отвечал Сотский на вопрос Еремея Фомича.

– Ну, так, знакомьтесь, это Фома Еремеич.

– Очень приятно, меня – Павел Иванович.

– Наслышан о вас, Павел Иванович! Рад познакомиться!

Сотского что-то смутило. Во-первых, лицо Фомы Еремеича ему показалось до боли знакомым. Во-вторых, не ясно, откуда этот Фома его знает.

– Проходите на кухню, Пал Иваныч, вы, верно, голодны! – сказал нерасторопно Еремей Фомич.

– Вы очень любезны! – с благодарностью ответил Сотский, ступая на порог.

Небо затянулось, солнце скрылось за пепельными клубами облаков, с неба начали падать серые хлопья мокрого снега; Еремей Фомич и Фома Еремеич остались на крыльце.


                VII

– Слыхал, Еремеич, что мне Евсеич поведал-то? – спрашивал несколькими часами ранее Ерёма Фому, стоя посреди сельской дороги.

– Да откуда ж мне слыхать-то, Фомич!

– Так вот, слушай. Возвращался Кондратий Евсеич из городу да уж вышел на дорогу. А вьюга-то страшная! И ночь уж близко, темнеет быстро-то как! Да и вот, уж взял он по прямой, тут глянет: а под ним-то пути!

– Что за пути такие ещё?

– Да трамвайные, видно! А метель-то, эх, страшная, а он и подумай, что пути-то дороги железной! Ну и думает, мол, идти так дальше можно, конечно, да долго вот только, а сам глянет: пред ним-то человек!

– Какой ещё человек?

– Да таки и Пал Иваныч!

– Тот, что к тебе Кондратий Евсеич ночевать привёл-то?

– Да он самый! Как раз, видно, проснётся скоро, так что давай-ка уж ко мне и пойдём. Ты, кстати, ли не в город идёшь? Заодно не проводишь-то нашего гостя, Еремеич?

– Иду, как же! Да и провожу, конечно, почему бы не проводить-то!

– Ох, уж спасибо, выручил!

– Да ладно, что уж там!

– Ох, чуть не забыл-то!

– О чём не забыл!

– Да про Пал Иваныча! Ну, так вот, подходит к нему Евсеич, а он-то ему и говорит, что…

– Кто говорит? Евсеич?

– Да Пал Иваныч! Так вот, и говорит ему, мол, он заблудился в здешней стороне. Ну, а Евсеич и предложил-то ему тогда до нашей деревушки добраться. Прошли они несколько вёрст, да только тогда-то Кондратий Евсеич и вразумил, что не железная дорога под ними-то! А метель занесла уж пути, что и не видать-то ничего, ну, и принялись они искать дорогу, да вот только, про то, что пути-то, видно, трамвайные были, Евсеич Пал Иванычу и не сказал так!

– Ах, вот тебе, как оно! И как же только добирались они так, по такой-то непогоде!

– Да хорошо, хоть добрались, а то и закоченеть могли где-нибудь, и кто бы их там нашёл тогда!

– Ох, и не говори! Слава Господу, хоть целы остались!

– И не говори! Слава Богу!


                VIII

Павел Иванович вошёл в кухню, достал помятый листок и как бы невзначай оставил на полу подле стола. Спустя четверть часа зашли Фома Еремеич и Еремей Фомич.

– Я уже печь растопил, Пал Иваныч. Скоро будет кушать подано!

– Вы и впрямь очень любезны, Еремей Фомич! Я ваш должник!

Сотского окутал ещё больший страх, чем прежде. За окном началась метель, солнечные лучи едва пронзали небесные гущи.

– Придётся вам, видно, призадержаться у нас, Пал Иваныч! – произнёс Фома Еремеич.

– Почему же это так? – взволнованно спросил Сотский.

– Да вон, какая вьюга за окном! Так и метёт, и метёт…

– Ах, да! Вы правы! Да я уж и не против остаться ещё погостить. Не затруднит вас это, Еремей Фомич?

– Нет-нет, конечно не затруднит! Гостите, Пал Иваныч, сколько душе угодно! – ответил Еремей и удалился в соседнюю комнату.

– Ну, а вы чем вообще занимаетесь, Фома Еремеич? – спросил у своего новоиспечённого путника Сотский.

– Да чем же здесь-то можно в деревне заниматься?

– Ну, как же это, да чем угодно!

– Ну, вот, видите-то, вы и сами знаете, чем мы тут и занимаемся!

Павел Иванович напрягся ещё больше, выражение его лица было настороженным и с тем же немного испуганным. За окном пурга становилось всё сильнее, редкий луч света едва касался заснеженной дороги. Сотский уже давно позабыл прежние мысли о человеческой доброте, ему казалось, что вот-вот с ним случится непоправимое. «Убьют, не иначе, убьют, – не сходило из головы, – или ещё чего похуже сделают… Ой, всё, не жить мне теперь, точно не жить…»

Вернулся Еремей Фомич и выставил на стол три горшочка, в коих запекался картофель. Сотский принялся есть не сразу, даже попросил хозяина поменяться с ним блюдами. Павел Иванович ел быстро, глотал едва ли прожёванные куски пищи – всё дабы скорее закончить трапезу.

– Ну, спасибо, Еремей Фомич, за угощенье! Пора бы нам и в путь!

– Ох, да к спеху ль вам отправляться, Пал Иваныч? Задержались бы ещё немного!

– Нет, не стоит! Я итак ваш должник. Правда, Фома Еремеич, вам ли не самому надо в город?

– Надобно, конечно, надобно… – отвечал нерасторопно Фома.

Путники стали собираться в путь. Прощание затянулось ещё на три с малым четверти часа, Еремей Фомич никак не хотел отпускать гостя с пустыми руками.

– Возьмите ещё парочку солений, Пал Иваныч! Вас не утянет!

– Бросьте, Еремей Фомич, куда же столько-то? Это ещё больше я вам должен быть обязан!

– Нет, берите уж! Мне ни капли не жалко, от сердца даю, право, Пал Иваныч!

– Я точно ваш должник, Еремей Фомич!

– Да бросьте!

– Ну, правда, Еремей Фомич, спасибо вам огромное за всё! Эх, ладно, пора нам уже!

– Пойдёмте, Пал Иваныч, путь, конечно, не близкий, но добредём, время пройдёт – не успеете оглянуться! – сказал с лёгкой долей задорности Фома Еремеич, и путники отправились в дорогу.

Метель ослабла, на небосклоне показалось желтеющее солнце. Беспокойство Сотского немного стихло, он был счастлив в глубине души не то от того, что, наконец, покинул эту деревушку, не то от того, что все его догадки оказались неверны. «Хотя не время расслабляться… – промелькнуло в мыслях у Павла Ивановича, – Путь не близок, неизвестно, сколько мне ещё придётся провести с этим Фомой Еремеичем. Ох, очередные приключения…»


                IX

Прошло более семи четвертей часа. Снова замела пурга, продлившаяся не столь долго, как прежде. Постепенно стихало. Уже смерклось, хотя час был отнюдь не поздний. Впереди стелилась знакомая, но всё та же непростая и длинная дорога. Идя, Павел Иванович замечал, словно одетые в белоснежные морозные платья деревья клонятся не так сильно, как ему до этого виделось, ветер насвистывает более спокойную, даже убаюкивающую песнь, а хлопья кружат всё грациознее. Всё казалось таким упоительным, будто находишься в каком-то забвении, и клонит в сон, и ночь плавно окутывает свои мягким и тёплым пледом.

Павла Ивановича пробирала дремота. Успокаивающий снежный вальс не давал подступиться тревоге и беспокойству. Казалось, вот-вот покажутся знакомые рельсы, по которым неспешно проедет грохочущий трамвай, дорога приведёт, наконец, домой, а всё произошедшее забудется, как какой-то неприметный сон, однажды приснившийся в детстве.

Фома Еремеич, в отличие от Сотского, был полон сил, и спать ему ничуть не хотелось. Он то и дело подгонял полусонного Павла Ивановича, говорил, что надо бы поторопиться, пока совсем ещё не стемнело, иногда останавливался свериться, не сбились ли они с пути, а как только вдали показались едва приметные крыши невысоких домов, расположенных на подступах к городу, он и вовсе чуть не пустился бежать в их сторону, но тотчас же вспомнил о своём неспешном попутчике и замедлил ход. Боле снижать темп уже было невыносимо, и Сотского снова пришлось поторапливать; спустя четверть часа, на подходе к окраинным кварталам, к месту, откуда начинают свой путь главные городские трамвайные маршруты, Фома уже не просто подгонял дремавшего Павла Ивановича, а уверенно тащил его на своих плечах. Едва путники успели миновать депо и расположиться на выцветшей деревянной скамье неподалёку от остановки, как Сотский окончательно погрузился в сон. Дремота постепенно подбиралась и к Фоме Еремеичу.

Начало порошить; тяжёлые бледные комья, чуть блестящие на лунном свету, засыпали недавно очищенные дороги и тротуары. Ложившийся на рельсы снег вскоре начинал таять, нагреваясь от раскалённых путей, по которым каждую четверть часа отходил трамвай, и на широких железных прутьях, тянущихся из одного конца города в другой, оставался лишь лёгкий бархатистый пушок.

Трамваи сменяли друг друга один за другим. К небольшой оледенелой платформе снова подошёл тёмно-синий вагон, одетый в серебристое снежное платье. Фома Еремеич вновь спросил у Павла Ивановича, не его ли это трамвай, и, когда в очередной раз не получил никакого ответа, опустелый вагончик грустно уехал куда-то вдаль. Сотский улыбался сквозь сон: очевидно, ему представлялась его семья – жена и двое ребятишек. Юные сорванцы, верно, как и всегда, не хотели укладываться в кровать, а отец всё успокаивал их, читал какую-нибудь сказку, и вскоре, когда дети уже дремали, а жена, сидя в гостиной, ещё дочитывала недавно купленную книгу, освещаемую тусклым светом старенькой лампадки, засыпал и сам… Но стоило только Павлу Ивановичу задремать во сне, как он в ту же секунду проснулся в реальности.


                X

За окном сыпал некрупный серый снег; солнце опустилось ниже; завьюжило. С момента, как Еремей Фомич отправил в путь Сотского и Фому Еремеича, прошло не более семи четвертей часа, как вдруг раздался короткий стук в дверь.

– Здравствуй, Еремей... – протяжным голосом сказал Кондратий Евсеич и, не дожидаясь ответа, ступил на порог избы.

– Евсеич, дорогой! Заходи, будь добр! – неторопливо произнёс Фомич, распахивая во всю ширину входную дверь.

– Благодарю, ты, как и всегда, радушен…

– Чем буду обязан? Может, отобедаешь? Али чаю? Ты только скажи, я поставлю!..

– Нет-нет, не стоит, ничего не нужно. Ты мне скажи лучше, не оставлял ли у тебя чего Павел Иванович? Не забывал ли чего-нибудь?

– Да не припомню уж ничего такого. Что он тут мог забыть-то?! Я сам-то ему в дорогу пару закаток всучил ещё, а он-то… главное, всё говорил, мол, не надо, не стоит, в должники ко мне записался, да вот оставлять-то ничего и не оставлял!

– Странно… – едва слышно произнёс Кондратий Евсеич. – Еремей Фомич, а поставь-ка чаю, будь добр, уж больно в горле пересохло!

– Сейчас-сейчас, одну минуту!

– Не торопись, Еремей Фомич, спешить нам с тобой некуда!..

Еремей Фомич ушёл к печи; Кондратий Евсеич окинул взглядом кухню. «Странно… – подумал он, – Ведь что-то же здесь его держит… Только вот что…» Кондратий Евсеич было хотел вновь обратиться к хозяину с вопрос о том, не осталось ли чего после Павла Ивановича, к примеру, там, у оконца, где ему стлали на ночь, но вдруг передумал, понимая, что небезовнимательный Еремей Фомич не стал бы скрывать наличие у него дома кем бы то ни было забытых вещей и непременно бы рассказал о них (ежели у него действительно что-нибудь оказалось) Кондратию Евсеичу при первой же возможности. А потому старик решил оглядеться сам, дабы просмотреть наиболее неприметные места и наконец отыскать то, что так не давало ему покоя.

Кондратий Евсеич, призадумавшись, потупил взгляд в пол. Подле одной из ножек резного обеденного стола он разглядел клочок бумаги, верно, оставленный невзначай. Кондратий Евсеич поднял его и уже было хотел выкинуть прочь, чтобы поскорее отправиться осматриваться к окну, как в то же мгновение ощутил какое-то необычайное чувство спокойствия. Развернув помятый листок, он принялся читать написанный впопыхах текст письмеца, едва слышно произнося себе под нос отрывками: «Дорогая Аннушка… Если вам… необычайная история… у очень добрых людей… уже в пути… скоро буду… Ваш Павел…» Дочитав последнюю строчку, Кондратий Евсеич ещё пару минут вглядывался в послание Сотского, после встал, прокричал Еремею Фомичу, что ему необходимо куда-то спешить и, не дожидаясь ответа хозяина, спешно вышел на крыльцо, откуда быстрым шагом устремился к околице.

Уже спустя четверть часа прямо на той скамье, где расположились Фома Еремеич и Сотский, неведомым образом оказался и Кондратий Евсеич. К тому времени сошёл на нет начавшийся около получаса назад снегопад и уже оба странника погрузились в чрезвычайно глубокий сон, а потому никто уж и не замечал проносившиеся один за другим трамваи. Верно, даже в полусне Еремеич бы узнал своего старого знакомого Евсеича, но в состоянии беспробудном этого сделать уж было никак нельзя, а потому Кондратий Евсеич спешил посадить Сотского в трамвай, пока оба путника спят, а после, по видимости, рассчитывал остаться, ожидая пробуждения Фомы Еремеича, дабы всё ему разъяснить и отправиться вместе обратно.

Наконец подошёл очередной вагон. Ледяные двери распахнулись, и Кондратий Евсеич, прилагая все возможные усилия, поднял спящего Сотского, затащил в трамвай и посадил на свободное место в центре. Вагончик тронулся и спустя всего пару минут скрылся за наклонившимися стволами заснеженных деревьев. Рассеялись облака; бледная луна вновь озарила небосвод; на землю опустилась лёгкая дымка.


                XI

– На следующей, будьте добры! – разносился чей-то голос по трамваю.

Только приоткрыв глаза, Павел Иванович подскочил с места и, протирая стекло оконца возле своего места рукавом пальто, стал вглядываться в проносящиеся городские окрестности. «Вроде Площадь только. Не пропустил, кажись…» – с облегчением произнёс Сотский и снова занял своё место в центре вагона, – «Сейчас уж доберёмся, ещё чуть-чуть – и дома».

Уж давно смерклось, за окном, казалось, не было видно ни зги; трамвай освещала пара стареньких тусклых ламп, расположенных над передними и центральными дверьми вагона. В воздухе парили лёгкие и нежные, как первые мартовские цветы, снежинки; проплывали мимо невысокие и тяжёлые белые сугробы, грациозно освещённые сиянием спящей луны; атмосфера спокойствия и умиротворения пронзала собой всё вокруг.

Каждый в вагоне думал о своём: кто-то просто глядел в окно, кто-то всё хотел поскорее добраться домой, кто-то вспоминал прошедшую метель, а кто-то ему в ответ гадал, не будет ли завтра или на неделе вьюги ещё сильнее. Павел Иванович думал о жене, о детях, о хозяйстве и много о чём ещё... Размышления его прервал разговор сидящих неподалёку пассажиров, невольным слушателем которого он стал.

– Видели, какая пурга вчера была-то!

– А как же! Намело так, думал уж сегодня из дома-то и не выйду!

– И не говорите! Столько снега и впрямь навалило!

– Как бы и завтра чего такого не повторилось…

– Ох, и не говорите…

«Пурга… Вчера… Ничего такого не припомню…» – с удивлением размышлял про себя Павел Иванович, – «Да и какой сегодня вообще день? И который сейчас час? И как я очутился в этом проклятом трамвае?..»

– Подскажите, уважаемый, – обращаясь к впереди сидящему мужчине в возрасте, с заметной сединой и морщинистым лбом, робко спросил Сотский, – который сейчас час?

– Без четверти семь!

– Благодарю вас. А не подскажите ли, – спустя пару секунд с ещё большей робостью переспросил Павел Иванович, – сегодня ль первое число?

– Да, вроде как, с утра второе было! – с долей насмешки ответил всё тот же мужчина преклонных лет и, не дожидаясь реакции Павла Ивановича, ехидно спросил вполголоса, – Что же это у вас ни часов, ни календаря нет что ли, уважаемый?

– Да как же это! Есть, конечно.

– А что же вы ими тогда не пользуетесь?

– Да как же! Ещё как пользуюсь.

– А как же тогда так получается, уважаемый, что и календарь у вас есть, и часы имеются, а вы-то и не знаете, который сейчас час да какое сегодня число?

– Да знаете, я уж и запамятовал совсем… Даже вспомнить не могу, что вчера со мною происходило… Да что уж вчера… Спросите меня, что со мной сегодня было – и то ничего не припомню… А вы мне тут про часы да про календари…

– Вы, верно, пьяны? – ещё тише, чем прежде, спросил впереди сидящий мужчина.

– Отнюдь ли... Я, знаете, и пить-то не умею…

Мужчина окинул взглядом пустовавшие сиденья, на которых расположился Сотский, и, тихонечко вздохнув, негромко и на сей раз нисколько не саркастично сказал:

– Вы, ежели почувствуете, что вас недуг какой настиг, душевный или прочий, вы не стесняйтесь, обращайтесь ко мне. Я доктор, Кондратий Евсеич Зоринский.

– Рад знакомству, Кондратий Евсеич. Я Сотский, Павел Иванович.

– Вот, возьмите. Здесь мой адрес. Вы обязательно заходите.

– Центральная улица? Я ведь как раз там работаю в банке!

– Вот и отлично! Буду вас ждать, Павел Иванович.

Трамвай остановился, двери распахнулись, и мужчина, представившийся до боли знакомым Сотскому именем в мгновенье исчез. «Какое странное ощущение! Будто бы я и впрямь знаю этого мужчину…» – думал про себя Павел Иванович. За окном запорошил скромный снежок, лунный свет яркими бликами отражался от ледяных кристаллов; в вагоне перегорела одна из ламп; пронесли мимо кварталы Старого города.


                XII

– На Лесной выходят? – раздался полусонный голос машиниста.

– Да-да! – прокричал в ответ Сотский.

Трамвай остановился. Павел Иванович вышел через переднюю. Двери вагона захлопнулись. Старый столбовой фонарь проливал на заснеженные пути свой тусклый свет. Сотский замер.

Вдали, во мраке, уж скрылся силуэт опустевшего трамвая. Казалось, рельсы тянулись в самую глубь леса, окутанного леденящими сумерками. «Какой-то необычный трамвай… – стал размышлять Павел Иванович, глядя в след ушедшему алому вагону, – Другие трамваи и окраски другой обычно, и по форме другие будут, а этот всё какой-то не такой, не как все…» Сотский простоял так, витая в своих мыслях, ещё четверть часа, хотя ему показалось, что прошло всего несколько секунд.

Чуть ярче засветила фонарная лампа. На тёмном небосводе, растворившись среди полупрозрачных облаков, бледнела луна, едва освещавшая кусочек дороги, ведущей к небольшому дворику, по обе стороны которого располагалось по паре двухэтажных домов. В одном из этих домов жил и Павел Иванович со своей женой и парой ребятишек.

Смесь света луны и света от фонарных ламп ложилась на землю тонкой линией, ведущей прямиком к первой двери во втором доме слева. Пройдя по этой линии и зайдя в дом, Павел Иванович поднялся на второй этаж и постучал во вторую дверь справа. Старая деревянная дверь распахнулась, на пороге квартиры Сотского встретила его жена Анна. На лице Павла Ивановича показалась лёгкая улыбка. Едва переступив порог и захлопнув за собой дверь, Сотский первым делом отряхнулся и снял обувь. Аннушка не могла сдержать скромную женскую улыбку, а по щекам её катились слёзы. Она бросилась на плечи своему мужу, прижимая его к себе изо всех сил, что только было мочи. Сотский обнял жену, словно придерживая её хрупкие плечики. Супруги смотрели друг на друга точно так, как при их первой встрече: они будто только что разлюбили друг друга раз и навсегда, чтобы в тот же момент влюбиться снова, полюбить друг друга ещё сильнее, чем прежде. Они стояли так с четверть часа, и простояли бы и целый час, и два, и даже три, но в переднюю вбежала пара сорванцов.

– Папа! – прокричали в один голос мальчишки.

– Петруша! Гриша! – воскликнул Сотский, наклоняясь к своим ребятишкам, – Как же я рад вас видеть! – Павел Иванович обнял детишек и велел им идти в свою комнату, пообещав вскоре тоже прийти в детскую. Он разделся, повесил в аккурат новенькое пальто и прошёл в гостиную. Он ещё раз обнял жену, с лица которой не пропадали слёзы и, опускаясь на софу, тихонько спросил: – Что же ты плачешь, дорогая? Видишь: всё хорошо, я дома… Ну, подзадержался маленько, с кем не бывает-то!

– От радости… от счастья плачу, дорогой! ¬– отвечала со всей искренностью Аннушка, – Я получила записку от тебя, мне передал её какой-то необычный человек… Хотя, впрочем, оно уже и неважно! Тем более она затерялась куда-то… Ты лучше проходи на кухню ужинать, а то голодный совсем, наверно, не ел же, поди, ничего теперь там… Ты же вон какой у нас скромный!..

Сотский остался в недоумении: «Про какую это ещё записку она говорит… И что за необычный человек ей её передал… А впрочем… да и чёрт с этой запиской, главное – всё хорошо, я дома…»

– Любимый! Иди скорее есть, остынет!

– Уже бегу, любимая!

Поужинав, Сотский поблагодарил Анну и отправился в детскую. Уложив спать ребятишек и прочитав им какую-то сказку, он направился в прихожую, по пути снова обнял жену, читавшую под лампадкой книгу, и, опустившись в кресло, спустя несколько минут уснул.

Потухла лампадка, воздух пронзили тишина и спокойствие; за окном слегка запорошил снег, но пурга так и не началась; а каждый уголок квартиры, где жил со своею семьёй Павел Иванович, точно насквозь оказался пропитан любовью, со всех сторон окутан этим прекрасным чувством, и точно каждая пылинка благоволила супругам и их детям, и, верно, сам Бог их всех создал друг для друга...


                ЭПИЛОГ

Через несколько дней, в очередной раз выходя с работы, Сотский вдруг вспомнил про Кондратия Евсеича, с которым он познакомился однажды вечером в трамвае. Достав из кармана пальто визитку, Павел Иванович прочитал указанный в ней адрес и направился вниз по улице. Дойдя до нужного места, Сотский ненадолго остановился, сверил адреса и прочитал на прибитой к двери табличке: «Доктор К. Е. Зоринский». Войдя внутрь, Павел Иванович поприветствовал доктора.

– Ах, Павел Иванович! Необычайно рад вас видеть! Очень хорошо, что вы не забыли. Ну-с, рассказывайте, как самочувствие, на что жалуетесь?

– Да я, собственно говоря, Кондратий Евсеич, ни на что и не жалуюсь…

– Так это же просто прекрасно, Павел Иванович! Давайте тогда с вами просто побеседуем, по-дружески, так сказать! Вот, выпейте чаю с сушками, угощайтесь, пожалуйста!

– Благодарю вас, Кондратий Евсеич, но…

– Никаких возражений! Прошу, угощайтесь, не стоит стесняться!

Новоиспечённые друзья принялись пить чай с сушками. Сотский и Зоринский разговорились: Павел Иванович рассказывал о том, какая у него прекрасная жена, какие подрастают замечательные дети, где он работает и сколько получает. Доктор его слушал, почти ничего не говоря, а когда Сотский закончил рассказывать о своей неприхотливой должности в банке, внезапно предложил:

– А не хотите ли стать моим помощником, Павел Иванович? Работа у меня также несложная, а оклад почти в два раза больше. Оформлю вас хоть завтра!

Сотский немного смутился. По итогу решили встретиться снова в следующую пятницу, недельку оставили, так сказать, на подумать. Всё тщательно осмыслив и обсудив с женой, Павел Иванович всё-таки решился уволиться из банка и стать помощником доктора. В следующую пятницу, как и предполагалось, Сотский был принят на новую работу. Первым рабочим днём должен был стать понедельник, в субботу перед ним Павел Иванович забрал свои документы из банка.

Работа у доктора и впрямь оказалась совсем несложной, даже проще, чем в банке. Зарплату выплачивали исправно, в срок. Сотский и Зоринский окончательно сдружились.

Прошло двенадцать лет. Павел Иванович всё так же работает помощником доктора, который называет Сотского своим давним другом. Дети Павла Ивановича уже давно отучились, устроились на работу и даже успели обзавестись собственными семьями: Петруша стал работать в школе и живёт неподалёку от родителей,  Гриша же пошёл в банк и переехал на другой конец города.

Всё шло своей чередой. Как вдруг одним снежным вечером числа начального, месяца предновогоднего Григорий Павлович Сотский, как обычно, вышел из банка, сел в свой трамвай и… проснувшись, увидал, что в вагоне, кроме машиниста, нет ни души. Он вышел на первой попавшейся остановке и стал жаловаться на начинающуюся пургу, как вдруг услышал чей-то голос, который спросил его, притом ничуть не удивив:

– Вы, верно, заблудились?

– Да уж похоже на то… Подскажите, это какой район города?

– Ох, друг мой! Да вы уж давно совсем в другой стороне от города! – нерасторопно и слегка насмешливо ответил незнакомец.

– Да? Даже не мог себе представить, что здесь хоть что-то ходит! Вот так раз, вот это да…

Всё сильней становилась метель. Уж давно не были видны под слоем снега трамвайные пути. Вечерело. Приближалась очередная таинственная ночь.

– Стоит мне вам помочь? – негромко уточнил незнакомец.

– Да, уж было бы славно! Меня Григорий Павлович звать, а вас как?

– Что ж, для вас готов быть Кондратием Евсеичем, Григорий Павлович, хотя обычно меня зовут Странником…


31 декабря – 31 мая 2023 – 2024 гг.