Ансамбль

Введение

Дорогой читатель! Этот текст написан с расчетом на то, чтобы по ходу повествования ты сам постепенно вникал, что здесь происходит, и предполагал значения слов. Ощущение непонятности и загадки - один из замыслов автора, так что я рекомендую сначала прочитать историю. А если термины слишком уж мешают твоему восприятию текста, ты можешь заглядывать в глоссарий, объясняющий некоторые неочевидные понятия и механизмы работы данного мира. Глоссарий находится в конце текста, после последней главы. Однако этот текст можно читать и не заморачиваясь, ведь самое главное находится на поверхности! Приятного чтения!

Глава 1

"Вера не должна заменять знаний. Это ошибка.
Вера - это то, почему я строю дорогу,
хоть и знаю, что не доживу до завершения.
Я Верю, что другие продолжат моё дело.
Верю, что они его закончат.
Иначе я бросил бы всё прямо сейчас.
Храни наше наследие."
- Мастер Сфорца (Несколько прыжков назад)

[Параллель X, год 6 - ветка 12.1]
Я быстрым шагом шел по узким петляющим проходам, ощущая пульс в висках. Меня почему-то слегка подташнивало. От волнения? Да нет, не впервой, просто репетиция. Может, дело в том, что завтра мой второй настоящий концерт? Не знаю…
Дойдя до нужной двери, я повернул ручку и вошел в зал.

Остальные музыканты были уже на местах. Скрипач Архипов дремал, сидя на стуле и низко свесив голову. Его коричневый клетчатый костюм, какие лет эдак шестьдесят уже никто не носит, явно не предназначался для подобных поз и был неестественно перекошен. Архипов приходит раньше всех и частенько засыпает в ожидании.

Я попытался закрыть дверь тихонько, придерживая её, но она всё равно звучно хлопнула о косяк - видимо, из-за сквозняка. Дирижёр Шлоссер повернул ко мне сердитое лицо. Остатки волос чёрным лавровым венком обрамляли его голову, а желтоватый лоб блистал под светом ламп. Шлоссер ткнул в мою сторону пальцем руки в чёрной перчатке. “Ты почти опоздал. Давай, давай, на место”. Я почтительно кивнул ему и двинулся к сцене.

Контрабасистка Стрелецкая бросила на меня свой внимательный взгляд. Её прямые блестящие чёрные волосы, длиной почти до пояса, даже от совсем лёгкого движения слегка перетекли по плечам и складкам одежды. Этими волосами можно любоваться как тёмным горным ручьём, честное слово! А барабанщик Бормин смотрел на меня с высоты своей ударной установки, казавшейся просто огромной рядом с миниатюрной фигуркой владельца. Ленинская кепка забавно смотрелась на нём, в ней он похож на грибочек. Бормин улыбался своей обычной странной улыбкой. Сперва, когда я только вступил в коллектив, улыбка Бормина казалась мне надменной. Он как бы восседал на своём троне и ухмылялся, глядя на все сверху вниз. А по факту он просто немного на своей волне, улыбается собственным мыслям.

Я поспешил занять своё место справа, рядом с Куницыной. Она нарядная сегодня. Короткое серебристое платьице, почти белые волосы изящно уложены назад, тонкая диадема-корона с прямыми лучами, подаренный мною кулон - звёздочка с тонкими лучиками, очки-невидимки, браслетики, и, как обычно, босые ножки. Когда я подошёл, она слегка коснулась моей руки. Это у нас такой жест нежности и приветствия... Бровь Шлоссера слегка дрогнула, но он ничего не сказал.
У нас с Куницыной странные отношения: здесь, в границах ансамбля, мы с ней вроде бы влюблённая пара, но вне границ коллектива мы ни разу не пересекались. Кто мы друг другу? Вопрос.

Я достал из футляра складной фагот и стал его собирать. Скучавший без инструмента Караваев хрипло закашлялся, его толстые бока, обтянутые зелёной футболкой, студенисто затряслись. Неужто он опять заболел накануне концерта? В прошлый раз он тоже точно попал в дату премьеры! От громкого звука кашля, Архипов встрепенулся и стал озираться с безумным видом. Стрелецкая положила руку ему на плечо, успокаивая.

Когда все были готовы и Караваев кончил кашлять, Шлоссер кивнул, блеснув своим лбом. “Начинаем?” - спросил он, окинув нас слегка угрожающим взглядом. На самом деле, это был не вопрос, а приказ - начинайте!

Первыми зазвучали тарелки Бормина: “Так-так-так, тсс-тсс-тсс”... Потом подключился глубокий, на грани инфразвука, контрабас Стрелецкой. Спустя несколько тактов, когда из отдельных нитей звука, стал образовываться узор, я поднес фагот к губам… Чёрт. Во рту пересохло. Надо было попить, сухость не способствует хорошей игре. Чёрт! Не успею. Ладно, между моими партиями есть достаточная пауза, чтобы пригубить воду, предусмотрительно положенную поверх прочего содержимого рюкзака.

Я заиграл. Шлоссер мерно поводил дирижерской палочкой, закрыв глаза и излучая умиротворение от звучащей мелодии, написанной им же самим. Он был в восторге от собственной музыки, и я не мог его за это судить - музыка хороша. Кроме того, высокий потусторонний “звёздный” голос Куницыной обладал чарующим эффектом, хоть и служил в данном произведении едва слышимым фоном. Да, определённо - всё дело в чарах Куницыной. Ну или нет.

Наконец, я закончил свою первую партию, достал бутылку, сделал пару долгожданных глотков и прикрыл глаза от удовольствия…

Но что-то не так. Слишком тихо. Чего? Почему? Я моргнул. Никто не играл. Почему перестали? Я осмотрелся. Архипов, сгорбившись, спал. Я чувствовал дезориентацию.
Раздался нездоровый кашель Караваева, Архипов вздрогнул. Стрелецкая успокоила его, взяв за плечо. Это всё уже было!

“Начинаем?”, - спросил Шлоссер, окинув ансамбль слегка угрожающим взглядом. “Так-так-так, тсс-тсс-тсс”, - зазвучали тарелки Бормина. Потом подключился тихий, на грани инфразвука, контрабас Стрелецкой. Спустя несколько тактов, когда мелодия начала собираться из нитей звука, я потянулся за фаготом, но его не оказалось. Я поперхнулся минералкой и закашлялся.

Шлоссер бросил на меня вопрошающий взгляд. “У меня… кхх-кхх… у меня инструмента нет”, - сказал я. “Врёшь. Всё у тебя есть”, - ответил он. Я посмотрел на бутылку. Куницына шепнула: “Всё оки. Играй”. Я приложил губы к бутылке и извлек звук. Это бутылка не с водой, а с фаготом… Тьфу, нет, конечно! Это сам фагот, собственной персоной. Блин, какой ещё персоной? Ну и каша у меня в голове! М-да. Куницына понимающе улыбнулась своими голубыми глазами. Что именно она понимала, хотел бы я знать!

Шлоссер сердито проворчал: “Можешь ведь, когда захочешь! Начинаем?” … “Так-так-так, тсс-тсс-тсс”, - снова зазвучали тарелки. Вступил контрабас, по залу пошла вибрация…

“Так, стоп!” - сердито прикрикнул Шлоссер и снова ткнул в мою сторону пальцем. “Кротов! То одно, то другое! Ты почему на газоне”? Я посмотрел вниз. Под ногами и вправду зеленел поросший травкой участок земли. “Предметы ландшафта должны быть снаружи! Забыл?” - “Я не заметил. Извините!” - ответил я, пытаясь смотать газон в трубочку. Газон не сворачивался: это был не тот тонкий коврик, какими облагораживают городские парки, а самая настоящая трава, на толстом слое почвы, уходящем вглубь пола. Я выпрямился и озадаченно почесал затылок.

“Это я натворила, прости”, - шепнула Куницына мне. Её горячее дыхание приятным дуновением коснулось моего уха и щеки. Она ловко свернула блинчик газона в трубочку - никакой почвы не было - дождалась, пока Шлоссер отвернётся, и метнула рулон в кучу реквизита. В полете он распрямился и плавно приземлился на гипсовую голову Аристотеля. Получился отличный зелёный капюшон. Стоявший рядом Сократ сердито хмурился: ему капюшона не досталось. “Смотри-ка!” - я выдержал паузу, - “Аристотель под травкой!” - и мы с Куницыной прыснули, стараясь не заржать в голос. Архипов неодобрительно покачал головой.

Куницына шепнула: “Я хотела потанцевать с тобой на траве, вот и перенесла её сюда. Где мы могли бы”. Её улыбчивые голубые глаза на мгновение блеснули тоской. Я посмотрел под ноги. Никаких следов земли - сухой и чистый пол. Это странно. Порой кажется, что я совсем псих. Ха, как будто я и раньше этого не знал…
Раздался басовитый голос Фрайзера: “Вот блин! Я не смогу играть! Я сегодня не пришёл”. Я обернулся на голос и увидел пустое место. Шлоссер закатил глаза: “Вопиющая безответственность! Это генеральная репетиция, или что”? Он гневно махал рукой в перчатке в нашу сторону, задержав указующий перст там, где должен был быть Фрайзер… “Но я-то вас знаю! Я был к такому готов”!

Шлоссер потянулся к стоявшей рядом сумке, подозрительно похожей по стилю на контрабас Стрелецкой, и выудил из неё сперва огнетушитель, потом продолговатый прямоугольный серый камень с какими-то гравировками, потом саксофон, потом залез обеими руками поглубже и извлёк долговязого верзилу, заросшего неопрятной бородой - непосредственно, Фрайзера. На том была яркая голубая пижама, он прижимал к груди большого плюшевого зайца.

Поставив заспанного парня на пол, Шлоссер грубо выбил игрушку из его рук и всучил ему саксофон, чуть не заехав инструментом по бородатому лицу. Фрайзер хотел было подобрать своего зайца, но Шлоссер процедил: “Стоять! Игрушку получишь, когда мы закончим!”. Бедный нежно-жёлтый заяц лежал в пыли мордой вниз, среди какой-то арматуры, и был похож на труп. Фрайзер захныкал, а Шлоссер продолжил ругаться: “Так и выступай, в пижаме, позорище”! Архипов проворчал: “А он и завтра не пришёл. Имейте в виду”, - и неодобрительно покачал головой.

Пристыженный и расстроенный, Фрайзер, сгорбившись, засеменил на своё место. Слёзы текли по его щекам и нестриженной бороде. Он так вцепился в свой саксофон, что побелели костяшки пальцев.

Стрелецкая величественно поднялась с места и, постукивая короткими каблуками, пошла за игрушкой. Высокая, статная, длинный приталенный тёмно-синий пиджак похож на красивое лёгкое пальто. Шлоссер проводил её недовольным взглядом. Подняв зайца, Стрелецкая отряхнула его от пыли, без спешки вернулась на место и посадила игрушку на пустующий стул рядом с собой. “Кока посидит со мной, ладно? Не плачь. Я верну. Даю слово”, - сказала она Фрайзеру ласково. Тот утвердительно замычал, шмыгнул носом и утёр сопливые усы тыльной стороной широкой ладони.

Шлоссер строго сверлил взглядом коллектив, ожидая, когда все, наконец-таки, угомонятся. Архипов вскинул дрожащую руку. “Ну что ещё?!” - дирижёр уже был близок к впадению в ярость, его лоб порозовел и утратил глянцевость. “Я… Кажется, я не умею играть”... “Ба-дум-тссс”, - сделал Бормин. На лбу Шлоссера забилась жилка.

На прошлых репах такой проблемы не стояло. Скрипичная партия то и дело без спросу менялась, но всегда была вполне сносной. “Так, меняйтесь”, - Шлоссер яростно ткнул пальцем в сторону Стрелецкой, - “вот с этой вот! Она вечно играет лучше чем надо, из-за этого своего… Чуда инженерной мысли!” - “Сами вы - чудо инженерной мысли”, - негромко парировала Стрелецкая, но подчинилась.

Они с Архиповым вцепились в его старую скрипочку и стали тянуть её в разные стороны. Послышался угрожающий треск. Можно было подумать, что каждый силится отобрать скрипку у другого, но это не так: просто нужно было растянуть её до контрабаса, чтобы Стрелецкая смогла играть. Скрипочка плохо переносила такое с собой обращение и трещала по швам, поскольку лет эдак шестьдесят уже должна была быть экспонатом музея. Треск был такой, что Фрайзер пару раз даже вскрикнул, от резкого звука. Чёрный контрабас, тем временем, скукоживался сам, автоматически. Качественный инструмент. Чудо инженерной мысли.

Куницына схватила меня за руку, убеждаясь, что я тоже наблюдаю зрелище трансформации контрабаса. А Архипов явственно не был в восторге - он взял инструмент лишь тогда, когда тот уже был изящной чёрной скрипочкой, и держал с видимой опаской, словно это было заряженное оружие. Бедолаге нужно будет весь концерт стоять с этой штукой в руках, пока она сама исполняет партию, и просто не вмешиваться в процесс.

“Начинаем?” - с ещё большей угрозой спросил Шлоссер, когда канитель с инструментами закончилась. “...так-так-так-тсс-тсс-тсс…”, - едва слышный звук тарелок раздался откуда-то издалека. “БОРМИН!” - заорал Шлоссер так, что с потолка спустилось несколько струек пыли, а у Куницыной треснула линза очков. Бормин растерянно поднял глаза и сдвинул кепочку чуть на затылок. Он сидел с палочками на полу, а его внушительная барабанная установка каким-то образом оказалась на другом конце пустого зрительного зала, у самых дальних рядов. “Ой”, - воскликнул Бормин, вскакивая на ноги. Он спрыгнул со сцены и побежал за инструментом.

Тут я заметил, что Фрайзер и Кротов тоже в зрительном зале. Наглым образом режутся в карты. Фрайзер щеголял волосатым торсом - видимо, парни играли на раздевание. Детский сад! Постойте, так Кротов - это ж я!

Я отбросил карты, пожертвовав выигрышной комбинацией, и обернулся к сцене. Куницына, казавшаяся отсюда серебристой куклой, делала большие глаза и обеими руками указывала на мое пустующее место. Чёрт! Только бы Шлоссер не заметил. Я беззвучно скользнул между сидений в центральный проход между рядами и стал красться к сцене. На фоне чёрного пола сияли мои белые носки и худые ноги. Я что, без штанов?! Чёрт!

И тут, как назло, на моей руке запищали наручные часы. …Часы? Часы. Смешные детские наручные часы с красным ремешком и выпуклым циферблатом. По всей видимости, это часы Фрайзера, которые я только что выиграл в карты. Выигрыш пронзительно пищал, возвещая, что... “Витаминки!” - воскликнул Фрайзер, хватаясь за косматую голову своими лапищами, - “Надо выпить витаминки, а я их забыыыл!”
Шлоссер медленным механическим движением, как поворачивается камера наблюдения, обернулся на нас - двоих полуголых идиотов, крадущихся по залу. Его ледяным голосом можно было резать прошлогодние пряники: “Так теперь и ходите! Дегенераты! Позорище!” - цедил он сквозь зубы.

Не голос, а скрежет какой-то. Архипов неодобрительно покачал головой. Странно: Шлоссер уже замолчал, а скрежет всё ещё продолжался. А, это маленький Бормин волок свою ударную установку через весь зал, царапая пол. “Скрр-БУМ! Скрр-БУМ!” - противный скрежет прерывался ударами каждый раз, когда массивный инструмент соскакивал с очередной ступеньки.

“О! Да! Идеально! Да-да, продолжай!” - Шлоссеру так понравился новый звук, что его голова вернула привычный оттенок, став снова похожей на восковое яйцо с черным венком редких волос. Он подал сигнал Стрелецкой, та кивнула, волосы опять закрыли ей лицо, она нетерпеливо откинула их назад, вдохнула, выдохнула, и начала задумчиво и нежно гладить струны бывшей скрипки Архипова своим золотистым смычком… Беззвучно.

Вернее, её не было слышно за грохотом и скрежетом. Шлоссер, решив не прерывать музыку, просто взял пульт и убавил громкость скрежета. Другое дело! Стрелецкая даже из старой растянутой скрипки извлекала вполне достойные контрабасовые звуки. Я загляделся на её шелковистые волосы цвета воронова крыла и чуть не пропустил свою вторую партию, но Шлоссер вовремя запустил в меня туфлей. Я пригнулся, туфля глухо ударилась о драпировку позади меня. “Ай!” - пискнула драпировка. Шлоссер выстрелил в её сторону взглядом. Драпировка поняла намёк и утратила одушевлённость, как и положено драпировкам.

Я поднес фагот к губам, звук полился, подобно ручью волос, струившихся по плечам Стрелецкой, потом он взмыл печальным воем наверх, к воображаемой мною Луне. Потом, под игривые звуки саксофона, Караваева громко стошнило. Шлоссер оттопырил большой палец - звук рвоты был его свежей задумкой. Ударные внезапно смолкли.
“Всё, я не могу больше”, - возмущённо заявил Бормин, швырнул свою кепку на пол и топнул ногой. Его русые волосы были мокрыми от пота, как и бежевая рубашка. В пространстве посреди зала зияла дыра, а сам Бормин был вообще уже непонятно где. Дело в том, что проход между рядами давно закончился, и несчастному Бормину, чтобы продолжать спуск инструмента по ступеням, пришлось создать в пространстве “кротовую нору,” превратив проход в бесконечное кольцо. Естественно, он устал одновременно волочь такую тяжесть и сгибать пространство.

Плюс, центр гравитации немного сместился, так что красивые длинные волосы Стрелецкой опять спадали ей на лицо и висели немного вперед. Она пару раз попыталась откинуть их назад, но тщетно. Хотя и зрелищно.

Архипов, тем временем, совсем постарел, у него выросла борода и запуталась в струнах скрипочки. Звуки бороды сильно портили мелодию - такое лет эдак шестьдесят уже никто не слушает. Скрипочка перестала играть и попыталась аварийно трансформироваться обратно в контрабас, растягиваю бороду несчастного старика в разные стороны. Его крики тоже выбивались из гармонии. Я отметил про себя, что страхи Архипова перед технологиями оказались в общем и целом оправданными.

Шлоссер жестом остановил нас. Музыка стихла. Архипов вопил благим матом, Караваев продолжал блевать и громко кашлять. Талантливый Бормин мог бы и из этого сделать неплохую музыку, добавив ударную импровизацию, но он медленно вращался в неестественно изогнутом пространстве зала. Шлоссер пультом убавил громкость источникам шума.

При этом он как-то неловко топтался на месте, ему было явно неудобно от отсутствия туфли, но он, похоже, этого не осознавал. Он сердито ткнул пальцем в сторону искривлённого Бормина: “Чего ж ты сразу не сказал, дурила”? Тот потупился, однако, вид его остался возмущённым: “Вы бы тогда ругались!” - “Я? Я никогда не ругаюсь! Убирай вот это всё! Сингулярность, или что это”! “Червоточина”, - буркнул Бормин себе под нос.

Караваев где-то достал огромную винную пробку и заткнул себе рот. Затем его глаза округлились от ужаса и он поспешно заткнул пальцами уши - видимо, из них тоже могло потечь. Полуголый Фрайзер, воспользовавшись суматохой, умыкнул своего Коку и теперь с нежностью обнимал его. Стрелецкая пилила бороду Архипова большим ножом-кукри, взятым из кучи реквизита, стараясь отделить свой инструмент от головы старика прежде, чем кто-то или что-то серьёзно пострадает. Бедолага беззвучно кричал, не в состоянии даже привычно покачать головой.

Шлоссер продолжал переминаться с ноги на ногу. Бормин обиженно распутывал пространство. Куницына крикнула ему: “Бормин, ты клёвый, не кисни! Червоточина - супер! Повторишь для меня?” - и Бормин немного повеселел. Я надел туфлю Шлоссера. Нефиг бросаться обувью, хам... Куницына улыбнулась одним уголком рта. Это такой жест одобрения.

Я поймал умоляющий взгляд Фрайзера - он слегка подрагивал от холода, и даже Кока не мог помочь: понимаете ли, игрушечные зайцы не теплокровны, и с этим ничего поделать нельзя. Я вытащил из рюкзака его голубую пижаму и хотел было кинуть её владельцу, но, внезапно, откуда-то из-за кулис, по сцене с перестуком покатились конфетки, мигрируя в сторону червоточины. Конфет Караваев принёс, судя по всему, очень-очень много, для всех, даром, чтобы уж точно никто не ушёл обиженный, и теперь они целым потоком омывали нам ноги. Хлоп - крен пространства с громким звуком выпрямился - это Бормин таки закрыл аномальную нору. Конфетки замерли.
“Что ж за день такой”, - пробормотала Стрелецкая, очищая струны своего дорогого инструмента от клочков Архипововой бороды, - “не припоминаю столько флуктуаций в одном месте”. Шлоссер кивнул: “Полный дурдом! Не ансамбль, а цирк с конями и не очень-то смешными клоунами!” - он широким жестом указал на всех нас, - “Чувствую себя дрессировщиком!”. Но Стрелецкая только покачала головой.

Бормин жестом подозвал Куницыну, и вдвоем они, как-то уж очень легко, подняли здоровенную ударную установку на сцену и водрузили на место. Вроде странно для такого дела просить помощи у хрупкой девушки, а вроде и…
Вдруг, дверь в зал распахнулась. В проёме стоял виноватый Фрайзер в помятом чёрном пиджаке и с саксофоном без футляра. “Босс, ты только не ругайся, я проспал!” - прогудел он. Другой Фрайзер, который стоял сейчас со своим зайчиком на сцене, раскрыл рот от удивления и недоумения.

“Ребята, все замрите на месте!” - сказала Стрелецкая странно натянутым голосом с плохо скрываемой ноткой испуга. Она поднялась на ноги, напряжённая, как солдат, заметивший засаду. Мы послушно замерли и не двигались. Фрайзеры тоже замерли и не двигались.

“А ты, иди-ка домой, дружочек!” - велела она новоприбывшему Фрайзеру всё тем же натянутым голосом. “Правда? Можно? Не наругаете?” - обрадовался он. “Иди, иди!”- почти крикнула она и махнула рукой, как бы прогоняя его, и Фрайзер, не скрывая радости, скрылся за дверью, совсем как школьник, которого внезапно отпустили с уроков. Стрелецкая выдохнула.

“Все вспоминайте, откуда сегодня пришли”, - её голос стал немного тише и подрагивал. Откуда-откуда… Из дома. Или нет? Она посмотрела на меня: “Кротов. Я очень надеюсь, что ты спишь. Проснись!”

[Последствия непроизвольного вылета на транзитный участок успешно устранены]

Глава 1 часть 2

"Впереди стеклянный ветер.
Впереди черное небо.
Впереди вечная зима.
Эта ветка кончается,
будь она проклята.
Когда? Не знаю. Скоро.
Подозреваю худшее:
это может быть аттрактор.
Отсюда надо уходить."
- Архипов (Параллель X, год 1)

[Параллель X, год 6 - ветка 12.1a]
Тогда-то я и проснулся. Ну и сон! Я сделал глоток воды из бутылки и плотнее завернулся в своё одеялко. Дыхание было неровным, как после пробежки. Проспал концерт! Чёртов лунатизм. Надеюсь, мой автопилот справился с партией.

Судя по всему, очень даже справился - зал заходился овациями, а Шлоссер купался в лучах триумфа. Несколько зрителей подошли вплотную к сцене, держа огромные букеты. Мы низко поклонились. Одеяло мешало. Галстук Архипова, которому сегодня лет 13, был ему велик и коснулся пола, в отличие от волос Стрелецкой, которые та предусмотрительно собрала в пучок, закрепив своим золотым смычком. Вид у неё был порядком уставший. Видимо, пришлось-таки, как объясняла мне Куницына, “мотать трек”. Что-то вроде редактирования участков времени, я в этом ничего не понимаю, мне “рано”. Говорят, я могу набедокурить, если буду слишком много знать. Слишком бесконтрольны мои таланты.

Обстановка, тем не менее, не была идеальной: Фрайзера, теперь в ярко-розовой пижаме, слегка колотило. Караваев прикрывал рот салфеткой и в целом выглядел нездоровым. Куницына почему-то стояла у меня за спиной и я её не видел. А жаль.
Словно прочитав мои мысли, она шепнула мне в самое ухо: “Привет! Всё было оки, ты классно играл! Только мне пришлось весь концерт придерживать твоё одеяло. Повезло, что руки свободны”. Я, чуть обернувшись к ней, спросил: “Что это такое было вчера?” - я не совсем понимал, что из этого мне приснилось, а что было в самом деле. Она помолчала немного: “А знаешь, это интересный вопрос! Я… не помню. Вроде была репа, но вспомнить не могу, всё как после попойки”. Она чуть подтянула моё одеяло. Я заметил на белом носке налипший фантик от карамельки.

А зрители толпились у сцены. Эффектная блондинка, из тех, что принесли цветы, протянула Караваеву пышный букет. Интересно, это ему как артисту в целом, или только рвотной партии? Толстяк отнял от лица салфетку и принял подарок, с легким удивлением, как бы спрашивая: “Правда мне”? Девушка игриво блеснула серыми глазами и задрала футболку до самой шеи, озарив нас дивным светом своей безупречной красоты.

Ооо, просто чудо! Я ощутил прилив сил и тепло благодарности. Куницына провела ногтями по моей спине: она знала, как жадно я пью этот свет. Нет, она не ревновала, она не особо подвержена таким чувствам. Напротив, она тоже сейчас поглощала эту красоту и давала мне об этом знать. Как хорошо, что она такая же, что она понимает!

А Стрелецкая устало прикрыла Архипову глаза рукой. Фрайзер сам испуганно прижимал огромные ладони к глазам. Архипов протестовал мальчишеским голосом: “Эй, я уже большой, дай посмотреть!”, и силился скинуть руку Стрелецкой со своего лица. Куницына наклонилась и что-то шепнула мальчику. “Честно-честно”? - спросил он. “Честно-честно”, - ответила она весело и слегка потрепала его шевелюру. Юный Архипов довольно кивнул и прекратил борьбу. Караваев хлопал большими глазами, улыбка раздвинула его пухлые щёки, лицо порозовело, приняв почти здоровый вид, он даже будто бы стал красивее и увереннее в себе. Блондинка подмигнула, опустила футболку и послала рдеющему толстяку воздушный поцелуй, а он уже протягивал ей невесть откуда взятую огромную плитку шоколада в красной обёртке. Я на секунду прикрыл глаза, переваривая полученное впечатление. Кажется, дар этой девушки будет радовать меня весь вечер. Бормин ткнул Фрайзера в бок - мол, глаза можно открывать.

Когда занавес опустился, Архипов поднял на меня любопытные глаза: "Дядь, чего это ты вчера устроил? Не надо так, мы могли потеряться!". Куницына изумилась: "Что?", а Стрелецкая вдруг схватила мальчика за плечо и чуть резковато сказала: "Замолчи". Удивление Куницыной сменилось пониманием: "Так вот оно что... Ты заставила нас о чём-то забыть? Но зачем? Что случилось?"...

Стрелецкая, поколебавшись немного, со вздохом прикрыла глаза: "Да так, небольшая авария, ничего особенного. Не хочу, чтобы вы зря волновались". "Ты лишаешь людей памяти из-за ничего особенного?" - в голосе Куницыной была мягкая ирония. На мгновение, всего на мгновение, Стрелецкая опустила глаза. "Пожалуйста, не спрашивай. Так было надо", - промолвила она. Юный Архипов ещё слегка уменьшился и звонко возразил: "А я вот всё помню. И всем расскажу!" - но Куницына положила руку ему на голову и ласково сказала: "Не нужно, малой. Наша Стрелецкая знает, что делает. Её лучше послушаться". Тут голос её стал немного заговорщицким: "Давай так, ты ничего нам не расскажешь, а я тогда уже сегодня выполню наш уговор!". Архипов потупился: "Лааадно", - но сразу мечтательно улыбнулся.

Стрелецкая устремила на Куницыну свой острый внимательный взгляд: "И что вы такое задумали? Опять хулиганство какое-нибудь?", на что Куницына хихикнула и шутливым тоном ответила: "Пожалуйста, не спрашивай!". Стрелецкая тихо усмехнулась, её взгляд стал мягче. А я задумался. Так значит, это был не сон... Но что тогда это было? И почему, интересно, Стрелецкая не потёрла память Архипову? И мне? Значит, я должен помнить этот случай. И почему она велела проснуться, если я не спал? В этом точно был какой-то смысл, Стрелецкая ничего не делает зря.

Она, тем временем, многозначительно посмотрела мне в глаза и едва заметно кивнула. Я бы даже подумал, что она прочла мои мысли, но уже знал, что это не входит в спектр её возможностей. Проницательность? Не уверен. Я так же едва заметно мотнул головой давая понять, что не понял. Она явно не готова была сказать это вслух, а намёков я, увы, не понимаю. Конечно, кроме намёков любимой... Потом спрошу…

Стрелецкая ещё на пару мгновений задержала свой взгляд на мне, снова кивнула и отошла в сторону стульев. Она села, вынула из волос смычок и её вороные локоны вновь заструились по плечам. Шлоссер обернулся к нам, его лицо сияло даже ярче лысины. “Головокружительный успех! Я сделал это! Моя мечта, наконец, исполнена! И да…” - выдержал паузу и… “Фрайзер! Ты уволен!” - внезапно рявкнул он, указав на того пальцем.

“Чего?!” - прогудел Фрайзер, а Бормин возмущённо затараторил: “Это ты почему, из-за сраной пижамы? Нечестно! Малыш круто играл! Он тащил весь концерт! Эй, да если б не он”!...

Куницына, по всей видимости, воздела руки к небу, потому что моё одеяло соскользнуло, а я остался лишь в старых трусах с танцующими мишками. Куницына тотчас же схватила меня за задницу, отвлекшись от воздевания к небу рук. Стрелецкая тяжело вздохнула, нехотя встала и двинулась к Шлоссеру. Я, уже в который раз, отметил для себя, какие красивые у неё волосы, какая она высокая, статная… Ой! Куницына усилила хватку, я ощутил коготки… Да, она вновь поняла, что у меня на уме, но её коготки не были ревнивыми - просто она тоже восхищалась прекрасной Стрелецкой, которую, без преувеличения, обожала, а коготки были призваны мне об этом напомнить.

Бормин продолжал громко возмущаться. Фрайзер, почувствовав в нём своего защитника, пытался спрятаться за его спиной. Это выглядело крайне потешно, учитывая их значительную разницу в габаритах. Шлоссер громко расхохотался: “Шучу я, шучу”! Фрайзер с облегчением выдохнул и выпрямился, возвысившись над Борминым на целых полметра. Стрелецкая на миг остановилась.

Шлоссер продолжил: “На самом деле вы ВСЕ уволены! Я ухожу на покой на пике славы и успеха! Гастроли окончены!” - он опять захохотал, подобно заправскому злодею. Накопленная Шлоссером энергия обрамляла его фигуру почти видимым светом. Караваев закашлялся, его вырвало прямо в букет и он грязно выругался. Бормин в сердцах бросил свою кепку на пол, махнул рукой и отправился за кулисы. Фрайзер так и стоял столбом в своей пижаме и был похож на персонажа из детского мультика.

Стрелецкая опять устало вздохнула, в два шага подошла к странно смеющемуся Шлоссеру и вставила свой золотой смычок ему в грудь, прямо в отверстие для перезагрузки. Выглядело это так, словно она герой, что золотой шпагой пронзает сердце злодея. Свечение исчезло. “Протокол 107-2. Форсировать. Снять задачу. Выйти из системы. До востребования. Исполнить”, - отрывисто и чётко проговорила она и вынула шпагу из сердца побеждённого. Его глаза погасли и закрылись, только рот остался неестественно растянутым гримасой злорадства.

Я ощутил отсутствие коготков. “Ну сколько можно? Это потому что он типа достиг цели?” - с ноткой истерики пропищала Куницына. “Да. Моя ошибка” - упавшим голосом ответила Стрелецкая. “Что теперь? Будешь опять переписывать алгоритм”? Стрелецкая медленно, нехотя, ответила: “Нет. Либо я слишком криворукая, либо программа портится под влиянием местной психосферы, которую этот”, - она легонько пнула ногу Шлоссера, - “очень уж эффективно впитывает. Знаешь, лучше я сама всех вытащу. Я справлюсь. Даю слово.”

Глава 2

"Но почему нет? Почему?!
Всё равно мы рано или поздно вернёмся в самое начало и всё исправим!
Мы исправим вообще всё, мы устраним всё зло мира!
Мастер в это верил!"
- Нильсен (Параллель X, год 3 - ветка 2.3)

[Параллель X, год 6 - ветка 12.2]
Я бежала по узким петляющим проходам, шлёпая босыми ногами по холодному паркету. Сердце колотилось, его стук ритмично посвистывал у меня в ушах. Меня немного мутило, будто от волнения. Чего волноваться-то? Мы же сто раз это проходили! Просто очередная репетиция. Концерт будет завтра. Моё серебристое платье слегка промокло от пота и противно кололось. Ну и ладно, ну и оки.

Дверь казалась размытой из-за запотевших очков. Трещина в линзе почти не мешала. Кстати, в упор не помню, откуда эта трещина! Фух, успела. Я чуть помедлила у двери, чтобы отдышаться, затем распахнула её.

Ребята уже были на своих местах. Бедолага Архипов спал - видимо, опять пришёл слишком рано. В руках его было ружьё, с которым он был похож на ночного сторожа.
В финале композиции будет выстрел - это Бормин придумал. Выстрел - стопудовый всплеск энергии. Это не такая энергия, которую я люблю потреблять, она грубая, но зато плотная и сытная. Мы хотим проверить - вдруг её заряда хватит, чтобы перескочить хотя бы один транзитный участок.

Конечно, мы не собираемся никого убивать! Убийство ведёт только в те ветки, где ты убийца. Горький опыт резни, которую от отчаяния устроил Нильсен в одном из старых циклов, дорого нам обошёлся. Стрелецкая не приняла полученную энергию, хотя её с избытком хватило бы для пары прыжков. Вместо этого мы потратили всё и даже больше, чтобы отредактировать общую реализацию, уничтожить страшные новые ветки, вырезать каждую смерть, чтобы не осталось причинённого горя. Мы потратили два года на это. Нет, никакой больше крови!

Два года жизни - это два года жизни, из нас всех только один Архипов не подвластен времени в привычном смысле. Два года, чтобы исправить последствия одного поступка… Наш прошлый лидер и наставник, мастер Сфорца, мечтал, что когда-нибудь наши потомки отредактируют вообще всё, изменят сам корень реальности, так чтобы все без исключения ветки и параллели стали прекрасны, чтобы в них не осталось самой возможности для зла и горя. Он создал некое "послание" - каменный брусок с нашим логотипом-скрипочкой, на котором были зашифрованы некие числа. Мы пока не знаем, что это, но нам завещали оставлять копии бруска в каждой обитаемой параллели. Сфорца не успел объяснить нам смысл этих чисел, но считал, что Стрелецкая без труда догадается, раньше или позже. Но пока что Стрелецкая не догадалась. Кроме того, когда стало понятно, что мы плотно забуксовали, она перестала носиться с идеей всеобщего исправления Вселенной - стало не до "посланий", оставлять которые просто негде, и тем более не до "изменения корня самой реальности". Выбраться бы сперва отсюда... Попасть бы в какой-нибудь пригодный для жизни мир... А потом уже ставить безумные цели на миллионы лет вперёд.

Чтобы собрать побольше энергии с грядущего концерта, Бормин предложил, чтобы в конце кто-нибудь, в качестве развязки, бабахнул в воздух из ружья. Это может сработать.

Автор идеи, которого было едва видно за контрабасом, встретил меня рассеянным взглядом из-под жокейской кепки и улыбкой. Такая славная улыбка, такая загадочная. Сколько мы уже с ним вместе пережили, а я так и не разгадала тайное сообщение этой улыбки.

Я присмотрелась, кто из наших на месте. Не вижу Караваева и Фрайзера. Фрайзеру Стрелецкая позволила свободное посещение репетиций - он способен играть, просто прочитав партитуру. Гений есть гений. Захочет - придёт. И он приходил. Приходил чаще, чем при обязательных посещениях.

Я аккуратно придержала дверь, но порыв сквозняка больно выдернул дверь у меня из рук и она с грохотом захлопнулась, эхо прокатилось по залу. Архипов подскочил и вскрикнул, уронив ружьё. Ружьё, упав на пол, опасно лязгнуло. Интересный звук. Его эхо дополнило саундскейп тревожным гулом. Великолепная акустика! - мелькнула мысль, пока гул растворялся в слегка пыльном воздухе.

Стрелецкая повернула ко мне бледное усталое лицо. Её обычно не накрашенные губы синевато отблескивают чёрной помадой. Так странно. Но красиво. Хотя взгляд её от этого казался ещё пронзительнее. В этом взгляде сейчас звучали нотки легкой - совсем лёгкой - укоризны. Я почувствовала, что краснею. Мне очень не хочется её подводить. Никого не хочется подводить, но её - в особенности.

И я не подведу. Я твёрдо решила! Видно же, она работает на износ, то и дело мотает треки туда-сюда, корректирует внешний таймлайн, нас просит наоборот ничего не трогать, кроме своего приватного - никаких обрезок, склеек, прыжков, аномалий…
Стрелецкая молча указала взглядом на свободное место рядом с Кротовым.
Я осмотрела правую руку, которая немного болела. Ноготок мизинца был сломан, виднелась капелька крови. Ну и оки, у меня ещё девять целых ноготков. Все красиво мерцают серебром. Сама делала. Я молодец.

Когда я заняла своё место, Кротов, не оборачиваясь, легко коснулся моей руки. Это наш с ним жест приветствия: “Я рад тебе”, - почти услышала я сообщение, вложенное в это прикосновение. В моём животе серебристо зазвенел своими крылышками мотылёк, и я улыбнулась.

Внимательный взгляд Стрелецкой зафиксировал наше прикосновение, затем слегка задержался на моем лице. “Береги это. Вложи в музыку”, - почти услышала я сигнал этого взгляда. Ответив улыбкой “Оки”, - я достала и ловко собрала фагот. Я молодец.

Архипов рассеянно вертел в руках ружьё и недовольно покачивал головой. “Можно мне будет играть самому? Импровизировать?” - спросил Бормин, похлопав ладонью по корпусу контрабаса. Как я и думала, Стрелецкая слегка кивнула - не пропадать же таланту!

На всякий случай, я проговорила то, что, как мне казалось, было недосказанным: “Только, пожалуйста, без аномалий”. Глаза Стрелецкой поблагодарили меня, она снова кивнула и волосы шторкой сползли ей на лицо. На самом деле, без аномалий было скучно. В прошлый раз они никак не помешали нам собрать хороший урожай, так почему нельзя?

Невозмутимый Шлоссер, тем временем, тихо сидел за барабанами. После перезагрузки он ничего не помнил о том, как сжёг почти весь наш улов, доставшийся немалым трудом. Оставшихся крох не хватило даже на минимальный рывок в нужном направлении. Стрелецкая использовала их, чтобы вернуть нам часть потерянного времени, но в процессе координаты немного сбились: я смутно помнила, что в прошлом цикле не играла на фаготе. Впрочем, я давно уже неплохо владею всеми нашими инструментами. Немного скучаю по гитаре Нильсена…

А Шлоссер послушно ждал команды, и лишь на словах про аномалии стрельнул в меня многозначительным взглядом. Я не услышала слов в его взгляде. Нет синхронизации. Не интересно. Как был гомункулом, так и остался, о чём мне с тобой.

Зато визуально он похорошел - носит теперь шляпу с прямыми полями! Это добавило его образу причудливый нуарно-мафиозный мотив. Это Кротов предложил шляпу. Цитата: “Чтоб не отсвечивал”. Получилось хорошо, гармонично, действительно не отсвечивает, и даже пригодно для моего питания: приятно смотреть. Да, у Кротова есть вкус. Вкус.

Я улыбнулась и шепнула ему на ушко одну из понятных нам обоим кодовых фраз: “Вспомни моё имя”. Я почти услышала довольный сигнал, лёгкой вибрацией пробежавший по его коже в ответ на эти слова. Приятный резонанс. Обоюдные мурашки.

Я вспомнила своё давнее потаённое желание выйти вместе с ним наружу. Просто на улицу. Вдвоём, вместе.. Сердце подскочило. Я мало чего боюсь, но это… Почему мы до сих пор этого не сделали? Это его родной мир. Вдруг у него тут своя жизнь, а я - так?..

Я мотнула головой. Не хочу знать! Мне ни в коем случае нельзя терять веру. Вот выберемся, а потом… Потом и выбора не будет - придется принимать решение.
Только выбраться нам надо до того, как станет слишком поздно… Даже Архипов не знает, сколько осталось до катастрофы. Это может произойти в любой момент.

Я посмотрела на Стрелецкую. Вид у нёе был хуже с каждым днём. Как же я могу ей помочь? Она поймала мой взгляд, кивнула Шлоссеру, одним движением руки откинула волосы назад… Я поймала момент, замедлила свой личный трек таймлайна, распахнула двери восприятия. Чёрная волна шикарных волос веером взмыла в воздух, на одно мгновение став чёрно-пламенным гребнем, затем мягко обогнула окружность её головы, и, разбившись о спину, медленно растеклась по плечам. Волосы легли так красиво, будто это была свежая укладка, а не результат небрежного взмаха рукой.
Я вернула прежние настройки трека и слегка ухватила Кротова за запястье: уверена, он сейчас тоже широко распахнут. Пусть не забывает, что и я.

А усталые глаза Стрелецкой скользили по нашим лицам, обращаясь к каждому. “Вы справитесь, вы молодцы. Всё получится”, - почти слышала я слова этих глаз.
Нет, что-то не так. Да всё не так. Чем она вообще питается? Мы с Кротовым только что неплохо зарядились от одного лишь её движения, я вообще всегда сыта. После того танца на голове Аристотеля я могла бы неделю светиться без подзарядки. А она?.. Выглядит всё более истощённой. Ещё и держится столько лет без…без одного весьма надёжного источника силы. Я же чувствую, что ей это тоже важно, что оно тлеет внутри, что сердце и тело просят, просят... Да я бы и сама, не будь она такой правильной… Нет, хватит об этом думать.

В прошлом цикле Стрелецкую хотя бы подпитывала игра на контрабасе, даже была видна к нему особая нежность. Теперь она отдала его Бормину. Я обернулась и встретила его рассеянный скучающий взгляд. Сказала глазами, что он хорошка. Кажется, он услышал и беззвучно мурлыкнул уголками глаз.

Нет, очень странно расставлены фигуры. Даже бот в прошлом цикле справлялся лучше. Бормин очевидным образом энергоизбыточен на этом месте. Зачем ему контрабас? Зачем он контрабасу? Стрелецкая, что ты задумала? Зачем было обещать то, чего явно не можешь выполнить? Если ты угробишь себя до того, как мы выберемся, я сама тогда всё тут размотаю, в других ветках, даже в нижних параллелях буду тебя искать, слышишь? Потрачу себя всю, сдохну, но найду! А может, этим ты и занята? Готова сдохнуть? Ради нас? Ради кого-то, кто уже потерян? Почему ничего мне не рассказываешь? Дура!

Мои глаза увлажнились. Мне не свойственны плохие мысли, но сейчас… Нельзя, нельзя терять веру, меня это убьёт. Откуда-то я точно это знаю. Может, во мне говорит шальной фрагмент погибшей параллели, где так и случилось. Потеряв веру, я навсегда лишусь возможности светить. Уставший стриж, одна из быстрейших птиц, упав на землю, уже не может снова взлететь.

Оттуда же, из какой-то погибшей параллели, долетела мысль: а что если бы Стрелецкая просто не стала держать своё слово? Что где-то была другая параллельная она, которая даже не постаралась? Жуткий, совсем уж несвойственный холодок пробежал по спине. Теоретически, такая параллель возможна. Пожалуйста, только бы в ней не было аттрактора!

Кротов почувствовал мои тревоги и взял меня за руку. Я чуть сжала пальцы, чтобы послать сигнал: “Чувствую тебя. Спасибо, что ты рядом”. Жаль, что не могу рассказать ему. Он пока ничего не поймёт - ещё учиться и учиться…

Дверь открылась и в зал, наклонившись, дабы не удариться головой о косяк, вошёл весёлый Фрайзер со скрипкой, развел руки в широком приветливом жесте и громогласно возвестил: “Я - пришёл!”. Я помахала ему обеими руками, браслетики тонко зазвенели. Миг - и он оказался рядом. Телепорт. Ну Бормин, ну, сказано же было… А Фрайзер широко и беззаботно улыбался: “Ну шо вы?”
“Не начинали пока, Караваева ждём. Он за хлебом пошёл”, - ответил Кротов, - “а мы - пока без происшествий.”

Да, кстати о происшествиях. Давненько не было никаких скачков и странностей в исполнении нестабильного Кротова, который их тупо не контролирует. В прошлом цикле он регулярно перемешивал наши треки, его мотало туда-сюда, а сейчас - ничего. Это тоже подозрительно - уж не подавляет ли его силу какая-то другая? Не вырезает ли “кто-то” из таймлайна каждый неверный шаг или глюк?

Так, сегодня после репетиции я точно изловлю Стрелецкую, заключу в свои лучшие объятия - очень надеюсь, что она таким питается - и буду задавать много-много прямых вопросов по существу. Всё. Я так решила! Страшновато впервые подходить к ней так близко, но… Я ведь не буду одна? Я вцепилась в руку Кротова, чтобы задать ему прямой вопрос по-существу…

Но тут в дверях появился Караваев с несколькими огромными пакетами продуктов. Кротов со смехом крикнул ему: “Вот так вот ты купил хлебушка, да?”,  -  “Не хлебом единым жив человек”, - усмехнулся в ответ Караваев, - “вечерком состряпаю вам кой-чего, пальчики оближете”!

Он заковылял за кулисы, избавился там от своей ноши и вернулся с саксофоном к нам. Я тепло улыбнулась ему, он, столь же тепло, улыбнулся в ответ.
Стрелецкая подняла тонкую бледную руку с золотой дирижёрской палочкой: “Момент истины! Готовы?… Три… Четыре!” - скомандовала она.

Шлоссер улыбнулся, прикрыл глаза, и, покачивая своей новой стильной шляпой, с видимым наслаждением застучал по тарелкам: “Чи-ки-цсс, чи-ки-цсс”...

Глава 3

“Только представь, во скольких мирах мы прославились
и сразу бесследно пропали!
И ни в одном из них не было ни следа других экспедиций.
Везде меня считали пророком, чудотворцем.
Но это ведь не я придумал.
Лишь немного развил наследие Предтеч.”
- Мастер Сфорца (Много прыжков назад)

[Параллель X, год 6 - ветка 12.2]
“Тум-тум-тум, ба-ту-тум тум-тум”... Хорошо!.. Я - поток, я - Сердце всех Нас! “Тум-тум-тум”, стучу, стучу, быстрее, быстрее, иииии - “Тссссс”... Передышка.

Открываю глаза. Свет режет их, я улыбаюсь, щурюсь. Вот Фея - чертовка! - блестящее мини-платье даже короче обычного, серебряно-полосатые чулки при отсутствии обуви... Она отдаёт инструмент Колдуну, сегодня щеголяющему чёрным плащом до самого пола и треуголкой с большим красным пером. Моя улыбка стала шире - я так и знал, готовится волшебство: Фея будет петь.

Начало пел Колдун - неплохо, но и не прекрасно, а голос Феи меняет мир вокруг, меняет ткань пространства. Сегодня Хрипун на саксофоне, на нём необъятный светло-зелёный бархатный фрак. Вот в синем домашнем свитере Малыш - он сегодня на скрипке, а за мозг снова отвечает Робот - Берегиня не пришла. Пропала!

Робот щеголяет новой шляпой, покачивая в такт движениям палочки в его руке… Зато я снова на своём месте, в самом сердце, и у меня палочек две! А контрабас - контрабас и сам знает партию: хозяйка так владела инструментом, что научила его справляться без себя самой. Я лишь слегка отстукиваю - “так-так, тсс-тсс”, - поэтому могу думать.

Берегиня вчера после репетиции сбежала так быстро, не посмотрев на нас, не попрощавшись, сорвалась и сбежала, как от погони. Фея была сама не своя, цеплялась за Колдуна, хотела броситься вдогонку, в погоню, так остро нуждалась что-то сказать Берегине, но не успела. Я никогда не видел Фею такой, ей так нельзя, она сгорит, станет пеплом и сажей. Обнимали её с Колдуном. Плакала, сотрясаясь всей своей тонкой фигуркой. Фея! Плакала! Событие невероятной редкости. Не считая слёз смеха, слёз счастья, восторга… И Хрипун был расстроен, что его шикарный ужин вот так наложился на горе.

Сегодня с утра Фея так ждала Берегиню, как будто в огне горела, глаза как тарелки, полные слёз. Нарисованная на лбу вертикальная линия, её сегодняшний грим, морщилась от залегших морщин, была ломаной и неправильно угловатой, как аритмия на кардиограмме. Подбежала ко мне, дышала часто, схватила мои обе руки: "Что будем делать, что делать?", - "Конечно, играть", - говорю.

Хоть не показываю, но я и сам переживаю. Где, где наша Берегиня? Конечно, мы справимся, мы и сами с усами - Робот пожал плечами, пошёл сам дирижировать, потому что он может. А я - сразу сюда, вместо Робота. Ух, отлегло. Не хотел пропадать, сидя без дела. Здесь моё место, здесь я - Сердце!

Продолжаю легкий ритм, пока скрипка Малыша пляшет соло под волшебный звон голоса Феи. Фея - славная - переживает, слышу дрожь в чистом полотне её звёздного звона. Буду считать, что это вибрато!

Почти уже кончилось выступление. А Берегини всё нет. Пусто-чёрное вместо нашей всеобщей… эх, Матери, вот оно - нужное слово. Мы ведь все ей как дети, хоть и не сильно она старше меня…

Но, хэй-хэй - я ускоряю биение, да! Не унывать! “Тум-тум-тум, ба-ту-тум”, - я ведь Сердце!

А вот и пример: здоровяк Малыш не унывает, он сияет, играет, но … он не понимает. Пока передышка, он вертит своей головой - на меня, на Фею и Колдуна, а я - закрываю глаза, звучит-течёт Колдун-река своими звуками фагота, а я стучу, стучу-стучу, я бьюсь, разливаюсь вокруг, заполняю всё, дрожит пространство от продолжения рук! Как хорошо! “Бум! Бубум-бара-бум!” - и вниз водопадом, стремительно - разбиваюсь - “Бах-бах-бабабабаба-бамм!” - и, наконец, - ”ти-ту-тссссс”... Остановился я, только колотится сердце, моё сердце, сердце моего тела…

Открываю глаза. Вот Робот отходит в сторону вместе со стойкой, Малыш вскидывает огромные руки, зал кричит и рукоплескает, я даю дробь - “Тр-р-р-р-р-р-р”, - Вот оно!..

На сцену, в её самый центр, выходит Хроник с моей старой двустволкой, он в костюме охотника из далекой эпохи Королевы. Зал ревёт, Хроник вскидывает ствол, матовый, черный ... “БАБАХ” - мне заложило уши, тонкий писк - … ещё раз: “БАБАХ”! С неба падают утки, хэй, ну Фея даёшь, Гениально!

Я хохочу, зал взрывается криками, смехом, всё как будто вдали - в ушах ещё вата и писк от стрельбы, но всё ближе и ближе - возвращается слух - все кричат и хохочут, кто испуган, а кто возмущён, недоволен - что, не оценили? Иные - в восторге, а кто бежит прочь, кто-то уток хватает! Ну, Фея, шутница - ха-ха! Забавный сюрприз! Аномалия, кстати!

Толпа копошится, ликует, скандирует что-то, Малыш весь светится, его грива встаёт от заряда, он - Лев, и Робот сияет как лампа, заряжен, в этот раз без приколов, спокоен, устойчив... Как хорошо нам!

Я снова стучу - “Ту-ду-дум, ба-ду-дум”, - и сердце моё тарахтит - “Хэй!” - кричу, и стучу - “Тум! Тум! Тум”, - я - Сердце! “Бам-бам! Тсс-тсс-тссссс!” - и встаю, вскинув руки! Ух, как много во мне!

Все кричат и свистят и несут нам цветы, и дарят нам уток! Хрипун смеётся, в руках держит по утке, а Хроник не знает куда деть ружьё, я кричу: "Эй, давай сюда, сюда, мне!" - он протягивает, я хватаю, цепляю ремешок за сиденье, а Хроник бежит к краю сцены - он хочет букет!

И вот он, охотник, в охотничьей шапке, стоит и ликует с цветами, довольный, он оборачивается, я до ушей улыбаюсь…

Хэй, а вот и она, вот Снежинка! Она снова пришла, и опять к Хрипуну. Она кладёт свой букет на край сцены… И - делает вспышку, красивую, долгую вспышку - эхей! Смелая, смелая девушка, здесь мало таких! Малыш покраснел, отвернулся, а парочка - прям как подсолнушки - тянутся, светятся, Колдун поглощает Снежинкину вспышку, так одержимо-безумно, и Фея раскрыла тарелки-глаза - ха-ха-ха, ну чего вы не видели там? Каждый раз - первый раз!

Но ей явно полегче, я рад, что на время забыла волнения: она перестала дрожать, у неё резонанс с Колдуном. Это сильная связь: то ли сердце у них одно на двоих, то ли это сердца-близнецы, после вечной разлуки, друг друга нашли среди всех параллелей, и бьются теперь, как одно.

А я до ушей улыбаюсь. Мы всё же смогли!

Опускается занавес.

Глава 3 часть 2

“Чтобы сделать всё как он хотел,
нужны тысячи, а может и миллионы шагов.
А я так и не сделала ни единого.”
- Стрелецкая, (Параллель X, год 5 - ветка 10)

[Параллель X, год 6 - ветка 12.2]
Хроник снимает охотничью шапочку, вытирает пот со лба, приглаживает редеющие волосы, расстегивает пиджак - упарился. Я тоже весь мокрый, сердце бьется - бам-бам-бам - плюхаюсь на сиденье. Хрипун - сипло дышит, уток сжимает за шейки, махнул мне одной из них, мол - пойду освежусь, и потопал за кулисы. Малыш одаривает нас светлой улыбкой, он заряжен, исполнен, он пульсирует солнечным током.

А Фея отчаянно льнёт к Колдуну, словно хочет в нём спрятаться и раствориться. На неё не похоже - в другой раз она бы бегала в припрыжку, прыг-скок, радостно пищала, и каждого бы обняла, и не по разу. Она оборачивается, смотрит мне в сердце. Спиной почуяла мои мысли о ней. Её глаза - как мигалки-сирены. Глядит прямо в душу, терзая вопросом. Качаю головой - Фея, нет, я не знаю ответа.
Она - к Малышу, берёт и трясёт его за плечи: "Фрайзер, миленький, где она, где она?" - Малыш смотрит непонимающе, испуганно, тихо. "Где Стрелецкая, дружочек, ты её слышишь?" - Малыш вздрагивает: он теперь понял. Он озирается. Слушает что-то. Закрывает глаза. Мы все затаились - ни звука, лишь из-за занавеса гомон толпы-суеты.

Малыш многое Слышит, он может услышать далеко-далеко ритм знакомого сердца. А он стоит неподвижно, лишь поворачивая медленно мохнатую голову. К ним подходит Колдун. Миг напряжения. Сердце моё отмеряет секунды - тук, тук, много туков, пока Малыш не открывает глаза, они с Феей смотрят, смотрят друг на дружку. Он ясно напуган. В глазах Феи мольба и надежда. Я наблюдаю, волнительно.
Одно слово ответа: "Нету", - качает Малыш головой, удивлённый. "Что, совсем нет? Нигде?" - голос Феи падает куда-то вниз, срывается в бездну. "Совсем-совсем нет", - басит гулко Малыш.

Значит, нет её сердца. Её нет. Умерла? Растворилась? Ушла? Или может…собой запитала всё это?.. Ой. Да, энергии собрано много. Её подозрительно много!
Хроник тихо качает головой, его бородка седеет на глазах. Фея падает на колени, прижав руки к лицу. Колдун присел рядом, кладёт нежно руку ей на макушку. Я спрыгиваю, спускаюсь к ним. Хроник нервно ходит по сцене. Робот просто смотрит стоит, слегка играя челюстями.

Фея поднимает глаза на меня. В глазах страшный-страшный вопрос. Я говорю: "Нам надо дальше. Я думаю, она так и хотела. Она отдала нам всё, всё нам устроила. Чувствуешь? Столько собрали!". "Куда мы без неё?" - в глазах и сердце Феи - ужас, в теле - трепет. Пожимаю плечами: "Куда и хотели! Она же маршрут нам составила?". Робот кивает шляпой: "Она задала координаты с запасом, на десять прыжков вперёд. Ресурса нам хватит сразу на два, а то и три прыжка”, - Робот собран и твёрд, и даже будто рад, - “Больше того, она оставила нам инструкцию. Цитирую: Бегите" - он слегка ухмыльнулся, - “Кратко, ёмко, доходчиво. Как всегда”. Я потрясён, не сдерживаю восклицания: “Чего ж ты молчал, едрить тебя?!” - а в ответ получаю: “Велено”.

Пауза. Перевариваю. На Феино потрясённое лицо трудно смотреть. Затем говорю, горячо и сердечно, пытаясь до неё достучаться: "Значит, Берегиня так всё и задумала. Хотела всех нас отправить вперёд, подальше от гиблого места, спасти". Фея сердится, слёзы в глазах, и кричит: "Значит, ПЛОХО подумала! Она должна была знать, что я без неё никуда! Ни на два прыжка, ни на три, ни на десять! Почему она сделала так? Почему?!"

Малыш прижимает руки к груди, пятится от Феиного крика. Никогда она прежде так не кричала.

Фея поднимает глаза, полные мне непонятного чувства: "Ты в курсе, Бормин, что я могу одна куда угодно сместить свою реализацию? Почти в любую из соседних параллелей! Мне нипочём местные плёвые зоны транзита! Мне одной, чтобы вырваться с этой дыры, нужны не годы, а пара недель! Ты это знаешь?! Я даю не чтобы получать, а чтобы давать! Чтобы я у вас была, понимаешь? И торчу я здесь с вами не потому, что без вас не могу пойти дальше, а потому что не хочу!" - исступлённо кричит она, глядя глазами-мокрыми-озёрами снизу вверх то на меня, то на других, а над озёрами застыла белая молния, которая раньше была прямой линией...

Нет. Тук-тук-тук.. Я такого не знал... Все эти годы не знал. Ничего себе. Вот это новость. Сердце бьется, перекачивает услышанное по моему нутру. Так вот почему ты - Такая…

А Фея - тянет себя за волосы, бьётся в рыданиях. Колдун неуверенно гладит её - никогда она прежде так не рыдала.

Вдруг, она затихает. Поднимает лицо. “Молния” распрямилась над синими озёрами, вновь превратившись в столб света. И с холодным спокойствием: "Мы вернёмся за ней. Лет на пять или шесть. Туда, где старик Сфорца умер и она решила заменить его автоматоном. Где с нами ещё не было Нильсена. Я только сейчас поняла. Она всё это время винила себя во всех наших неудачах. В том, как все мы с тех пор буксуем. В том, что не смогла контролировать хаос, как это делал Сфорца. Контроль! Вот почему - никаких аномалий! Нам надо вернуться за ней”...

Я не знаю, что сказать. Пульсируют-спорят мои мысли-ответы. Брови Робота движутся вверх, пока Фея вещает - ты серьёзно, мол? Хм, а помнит ли он, что андроид?
Фея встряхивает растрепанной головкой, поднимается на ноги: "Мы примем ответственность. Переиграем всё заново, лишь бы она осталась с нами… Сделаем петлю, начнём новую ветку. Не станем брать Нильсена, зря не поедем в южный тур, забьём на злосчастную нижнюю параллель…” - она говорит холодно и ровно, будто и не было истерики, - “Плюс, мы помним все ошибки в программе, не дадим Стрелецкой повторить их. Переиграем всё заново, лучше, лишь бы она была с нами. И я не позволю ей быть гордой и отстранённой, любить буду громко и слышно".

Пронзительный взгляд её глаз скользит по всем нам. Будто глаза Берегини...

Робот открывает рот, я кладу руку ему на плечо: "Протокол 90. На паузу. Исполнить", - и рот закрывается.

"Ты правда так хочешь?" - спрашиваю я осторожно и нежно. "Да. Ты со мной? Кто со мной?"... Сейчас среди нас нету главных. С Робота сняты его полномочия. Малыш вообще ничего не поймёт. Хроник - очень ведомый, всё примет. И, чего уж, не шибко умён.. Колдун только учится. Хрипун не захочет такого решать - ему тяжело. Значит, только Фея и я. Такая ирония. Ведь и сама Берегиня никогда не хотела быть главной. Но лишь она - могла.

Я считаю, что нам надо дальше, раз Берегиня так всё подготовила, но... Подхожу к Фее ближе, беру за руку, за кончики пальцев. Шепчу: "Но родная, шесть лет назад ещё вот чего не было - Вас", - киваю на Колдуна. Фея вздрагивает. Резко бледнеет. Она и Колдун столкнулись глазами. "Что?" - вопрошает Колдун. "Если… Если идем дальше - то без Неё", - в лице Феи ни кровинки, глаза посерели - "а если назад … без Тебя".

Теперь вот бледнеет Колдун. Он застыл. Фея чуть пошатнулась, тогда Колдун снова ожил, прижал её к себе, к сердцу, крепко. Даже Хроник замер на месте.
Чувствую сердце Колдуна - оно бьётся, рвётся наружу, к Фее, внутрь неё, хочет внутрь неё... Чувствую сердце Феи - почти что совсем остановилось. Всё же два разных сердца, просто тесно друг с дружкой повязаны.

Колдун поднимает обмякшую Фею на руки, как ребёнка, уносит со сцены, мы - за ним, кроме Робота. Пусть стоит, он не нужен сейчас.

Колдун - бережно - в мягкое кресло сажает свою Фею, встаёт на колени у ног, берёт её руки в свои.

Запах жареной утки! Усмехаюсь тому про себя, на лице неуместно проступает моя улыбка. Хроник плюхается в кресло рядом, достает трубку - хочет курить. Я машу на него - не сейчас! И не здесь! Он хмурится, трубку небрежно бросает на столик - бряк!

Фея открывает глаза, веки красные, шмыгает носом и долго-долго смотрит в глаза Колдуна... "Мне нужен твой совет", - тихо молвит она. Я стою, не смея шелохнуться. "Вернее, ответ... Ты отпустишь нас? Только, милый, тогда… Я тебя ещё встречу, другого тебя… А ты меня - уже нет", - в её глазах бьётся нечто такое, чего бы я никому не желал, даже близко. Никому. Никогда. Обойти, миновать и даже не знать. Да, хотел бы я этого просто не знать. "Я не должна, не должна тебя о таком просить", - шепчет сквозь слёзы. Колдун каменеет, но сердце его в ужасе ухает-ухает, слышу. Я не могу больше на это смотреть, это слышать, я не хочу это чувствовать, знать, с этим быть. Но я должен, я - с ними, но, но, но - у меня самого вместо сердца стал бледный холодный комок, который так сжался, что биться не может, и от этого холодно венам. Как сказал мне однажды Хрипун - истина в неведении. Теперь понимаю, в чём смысл.

Иду в комнатушку рядом, где электроплита, стол и мягкие кресла. Тут суетится Хрипун в марлевой маске, он жарит уток на всех четырёх сковородках: "Ща покушаем" - кивает он мне. Он не знает ещё. Счастливчик в неведении. Заходит Малыш: "Ой, я тоже хочу", - густо басит. "Конечно, дружочек, скоро будет готово. С жареным рисом - пальчики оближешь! А то ж вы у меня вчера и не поели толком"... В неведении…

Эй, запах сраного табака! Возвращаюсь к ребятам, считая шаги - тук-тук-тук... "Так, выйди вон!". Хроних хмурится и, недовольный, выходит. Надымил же, зараза. Кашляю от мерзкого дыма.

Фея-Колдун обнимаются-жмутся на кресле, целуются жадно, пьют друг друга, забылись от мира вдвоём. Я порываюсь уйти. Фея поднимает на меня почти уже сухие серо-синие глазищи: "Бормин, стой... Сбережёте заряд до полуночи"? Я киваю, спрашиваю тихо: "Скоро будет покушать, хотите"? Она мотает головкой, прижимается к Колдуну: "Нам остался всего один вечер, понимаешь? Мы всё решили... Поддержишь меня? Ты со мной?". Тук. Тук. "Я с тобой”, - говорю, - “поддержу. И куда бы я делся"...
"Бормин, слушай. Я и ты сохраним свои треки, остальных отмотаем назад. Вернём их годы". Киваю. Разумно. Мы столькому с ней научились! Создадим новый путь, проведем остальных.

Эх, как подумать - за столькие циклы мы так и не стали близки с Берегиней - а всё почему? Почему? Она ведь и правда нам всем очень-очень нужна. Не для цели, а просто нужна. Наше золото. Знала ли это она? Глупо вышло.
Действительно - мы всё исправим, сыграем всю партию заново, я теперь буду Сердцем получше. Отчаянная ты, и волшебная, Фея! Хочу друга такого как ты! А ведь ты… Ты и есть Друг - куда больше и ближе, чем я мог подумать. Близкий друг. Новый друг. Нет, не новый - ты ведь рядом давно.

Наконец, они - Фея-Колдун - неловко встают, они затекли, онемели. Обнимаю-сжимаю их вместе. Крепко жму Колдуну ослабевшую руку. Холодный! Он кивает мне, сплетая с Феей холодные пальцы.

Фея: "Проводишь? Вернусь до полуночи". Я: "Провожу". И я провожаю. До самой задней двери в закат злобно-пошлого мира, который мы могли бы покинуть уже сегодня! Но мы остаёмся. Надолго. А он? Ему здесь жить без нас! С необратимым знанием о нас… Эх. Я плачу. Так, мысли - хорош! Не хочу унывать!

Я прощаюсь тепло: “До свиданья, Колдун! Мы придумаем что-нибудь, я в это верю!”, - и я выпускаю обоих за дверь, на прохладную улицу. А верю ли я? Цыц!

Колдун задумчиво, медленно, спрашивает нас обоих: “Ребята, а как зовут ту, беленькую?” - он неопределенно делает жест в сторону, где теперь зал. Я уточняю: “Снежинку?” - а Фея, искрою глазами мигнув, отвечает ему: “Мы не знаем, но она каждый раз… То есть, с первого концерта к нам ходила. К Караваеву,” - и улыбается слабо, - “Что, хочешь найти её”? Видно, как Колдуну тяжело даётся ответ: “Я… Нет, я не знаю. Наверное, нет”. “Найди!” - почти властно говорит Фея и целует его, помешав возразить. Пауза, жду, отвожу глаза, даю время…

Слушаю: горько и сладко, прощально-приветственно, бьются сердца-близнецы - тук-тук-ту-тук - совсем голые. Эх - прекрасный дуэт! Плачу, блин! Я-то видел, что вы этого ждали, хотели давно, но - не делали. Что ж, мечта исполняется. Прямо сейчас. Но только однажды - сегодня. Слишком долго вы двое друг друга боялись.
Нет, не так, осенило меня: ведь зачем-то мы все - все! - друг друга всё время боялись! И Берегиня, и я в том числе! Эх!

Наконец, звучат слова Колдуна: “Ну, что ж… Передайте, что ли, мне привет”… - Я качаю головой: “Лучше нет, о тебе ему лучше не знать”. Он печально кивает. Да, прав был Хрипун - истина в неведении…

“Пойдём, мой любимый,” - вцепляется Фея в родную ей руку, - “это наш с тобой, наш с тобой вечер! Давай выпьем его”...

Я стою и смотрю вслед влюблённым-друзьям.

Красиво вечернее небо.

Глава 4

"Значит, нужно искать того, кто сможет понять.
Кто сможет нутром чувствовать правильные действия.
И ты должна его найти - мои дни на исходе."
- Мастер Сфорца (Один прыжок назад, Параллель W)

[Параллель X, год 1 - ветка 13.0]
Очередное собеседование, очередная неудача. Каким бы ты ни был бриллиантом и самородком - нет, я себя таким не считаю, но каким бы ты ни был бриллиантом и самородком, нормисы не возьмут тебя на работу, если ты чёртов лунатик с провалами в памяти и галлюцинациями. Да и не нормисы тоже, никто в своём уме тебя не возьмёт, и ты, в лучшем случае, будешь жить на пособие для душевнобольных. Как мне вообще удалось окончить училище? Видимо, чудом. Сколько раз я чуть не вылетел из-за бед с моей башкой? Я перестал считать на шестом.

Кейс с фаготом постукивал мне по ягодице с каждым шагом. Какие ещё варианты? Играть в подземном переходе? Отец предупреждал, что связав себя с искусством, я с высочайшей вероятностью обрекаю себя на вечный поиск. Главным образом, пропитания.

Я прохожу мимо уличного музыканта. Нет, я не прохожу мимо. Я останавливаюсь. Двенадцатиструнка. Мелодия незнакомая - видимо, своя. Очередной гордый творец, вроде меня.

Парень с бородкой-эспаньолкой, в перстнях, чёрные кудри спадали на лицо, губы беззвучно бормотали что-то, пока тонкие пальцы скакали по струнам гитары, извлекая необычную, сложную, красивую мелодию. Чувствуется настоящий талант, поток души.

А прохожие просто сновали мимо. Из солидарности, я выгреб из кошелька мелочь и пару купюр и аккуратно положил в разложенный на асфальте футляр от гитары. Внезапный порыв ветра, половина купюр взмыла в воздух и разметалась по тротуару. Чёрт. Я бросился их собирать. Парень, громко ругнувшись, тоже. Почти все удалось вернуть на место.

Немного запыхавшийся парень посмотрел мне в глаза: "Спасибо тебе, брат". Под глазом у него была вытатуирована черная слеза. Он остановил взгляд на футляре моего инструмента. "Своих не бросаем, а?" - "Не бросаем", - улыбнулся я.

Парень стал собираться, сложил деньги в сумку, гитару закрыл в чёрном глянцевом футляре, на котором белым маркером было выведено "NielseN". Выпрямился, подняв футляр и сумку, тряхнул кудрями, немного печально улыбнулся мне и протянул руку: "Спасибо ещё раз. Удачи на твоём пути, куда бы он тебя не вёл". Я пожал его тонкую, но крепкую ладонь, и мы разошлись.

Люблю такие дружественные встречи. Чувствую себя менее одиноким. Пока я летел к дому, в голове играла чудная мелодия Нильсена. Успею ли я записать её до того, как выветрится из головы?

Я зашел в свой подъезд, проверил почтовый ящик, и среди вороха рекламного чёртова мусора обнаружил письмо в большом конверте розовато-белого оттенка. Конверт был запечатан сургучной печатью с необычной руной, похожей на схематичную скрипку. Интересно! Придя домой и в спешке побросав вещи на пол, я метнулся к столу, вскрывать конверт.

"Уважаемый С.Кротов! Мы рады сообщить вам, что вы прошли конкурс за место в нашем вокально-инструментальном ансамбле!"

Какой ещё конкурс? Я не отправлял заявок. Очередной лохотрон.

"Мы осведомлены о ваших обстоятельствах, а именно проблемах с памятью, временем, пространством, сном и явью, но не считаем их препятствием для вашего участия в проекте. Даже напротив, эти обстоятельства могут стать взаимовыгодной основой нашего с вами долгого и продуктивного сотрудничества. Пожалуйста, перезвоните нам для обсуждения даты вашего собеседования. С уважением, А.Бормин"

Далее был указан телефон и адрес. А ещё чуть ниже надпись другим, очень очень очень очень знакомым почерком:

"Вспомни моё имя"

И маленький рисунок лучистой звезды. Сердце ухнуло: это же она!.. Эээ... А кто - она? Я понятия не имел. Но как будто в какой-то совсем другой жизни, “в другой ветке” - мелькнула странная формулировка, кто-то был мне очень близок и важен, и я чувствовал, отчаянно чувствовал эту близость. Как я долго скучал!

Нет - я никогда не видел этого почерка и этого символа. "Вспомнить имя", конечно, тоже не получалось - я его не знал. Но пока я пытался, пока копался в памяти в поисках неуловимого имени, я ясно ощущал его нежный вкус и трепет. А сердце заходилось зовом, нервы кричали: важно!

Дрожащими руками я отложил письмо. Бред какой-то, я просто псих. Ха, как будто я и раньше этого не знал. В конце концов, я с самого начала играю в игру жизни, не понимая правил. Ладно, позвоню им, я ведь ничего не теряю. Дав себе несколько минут, чтобы успокоиться, я потянулся к телефону и набрал номер.

Конец.

Глоссарий:
Аномалия - Временное нарушение локальных законов пространства-времени. Проявляется как абсурдные искажения реальности: переносы и превращения предметов, повторение одних и тех же событий и другие неестественные явления.

Аттрактор - Устойчивое состояние реальности, к которому начинают необратимо сходиться множество параллельных веток. Аттрактор подобен мощному течению или водовороту, втягивающему в себя соседние реальности. Не обязательно является катастрофическим, но всегда - мощным и трудноизбегаемым. Для выхода из зоны влияния аттрактора может потребоваться несколько прыжков подряд, а не просто переход в соседнюю параллель.

Ветка - Один из вариантов развития вселенной, возникающий в результате ключевого выбора или искусственного вмешательства (редактирования таймлайна). Например, если событие А было "исправлено" на событие Б, образуется новая ветка, в которой произошло Б. Лишние ветки можно удалять, но это требует колоссальных затрат энергии.

Личный таймлайн - См. Таймлайн.

Мотать треки - Разговорный термин для редактирования личных или общего таймлайнов. См. Редактировать таймлайн.

Общий таймлайн - См. Таймлайн.

Параллель - Параллельный мир. Это могут быть как изначально разные миры, так и ветки одного мира, разошедшиеся в далеком прошлом. Основное место действия - "Параллель X", обречённый мир.

Петля / Цикл - Отрезок времени, который проживается заново или в новой версии.

Питание - Поглощение определённых видов энергии (эмоций, жизненных сил) для подпитки аномальных способностей. См. Энергия.

Послание - Загадочное зашифрованное сообщение, которое, согласно плану мастера Сфорца, стоит оставлять в обитаемых параллелях в рамках миссии по улучшению Вселенной. Сообщение выгравировано на невзрачном сером бруске из камня, но смысл его утерян.

Предтечи - Неизвестные ныне путешественники между мирами, заложившие теоретическую и практическую основу для таковых путешествий. Ансамбль - прямые наследники и продолжатели пути предтеч.

Прыжок / Рывок - Целенаправленное, контролируемое перемещение ансамбля из одной параллели в другую, минуя транзитную зону. Требует больших затрат энергии.

Психосфера - эмоционально-ментальный фон определённой параллели, обладающий активным влиянием. Может искажать технологии, усиливать аномалии и воздействовать на психику обитателей. "Параллель X" обладает негативной, разрушительной психосферой.

Реализация - Конкретное воплощение личности в данной ветке реальности. См. Параллель, Ветка.

Редактировать таймлайн - Способность избирательно изменять ход событий в прошлом, "переписывая" участки времени. Энергозатратный и сложный процесс.

Рывок - См. Прыжок.

Таймлайн - Линия времени. Общий таймлайн - объективный ход событий. Личный таймлайн - субъективное время и память отдельного человека, которые могут быть изменены независимо от общего.

Транзитная зона / Транзитный участок - Пространство между параллелями или ветками реальности, не принадлежащее ни одной из них. Нахождение в транзитной зоне крайне опасно, оно грозит непредсказуемым вылетом в случайные соседние ветки или даже непоправимым застреванием между ними.

Трек - Разговорный термин для личного таймлайна. Включает в себя чувство времени, память и личную историю событий.

Цикл - См. Петля.

Энергия - Основной ресурс для применения аномальных способностей, редактирования таймлайнов и прыжков между параллелями. Основные источники энергии для Ансамбля - сильные эмоции зрителей (восторг), а также красота, тактильные ощущения и эмпатические переживания для некоторых членов коллектива.