Хроники Архипелага. Глава 1

Внимание! Данный рассказ является художественным произведением, предназначенным для читателей 18+. «Хроники Архипелага» – это история, разворачивающаяся в вымышленной и жестокой вселенной. Это мир, где индивидуальность принесена в жертву «Великому Замыслу», а главные герои являются одновременно и орудиями системы, и её жертвами. Перед вами не лёгкое произведение. Текст погружает в атмосферу безысходности, исследует темы долга, предательства и любви. Будьте готовы к откровенным и депрессивным сценам, подробным описаниям насилия (как физического, так и психологического), а также к сложным философским вопросам, не имеющим однозначных ответов. Все совпадения с реальными людьми, организациями или событиями являются случайными.



Глава № 1. Вызов к Бельведеру

– Доброе утро, Архипелаг, – голос, отточенный до стерильного алгоритмического идеала, прорезал пелену сна, исходя не извне, а изнутри, из самого черепа, из того крошечного процессора, что вживлен в кость за мозжечком. Он бил в виски ритмичными ударами, словно тихая, но настырная дрель; тембр был подобен полированному обсидиану: гладкий, холодный и бездушный, а за ним скрывалась верная, выверенная до микрона головная боль. – Вас вызывает Риф, он в центральном секторе в Бельведере 1-альфа.

Риф… Имя прозвучало в сознании, как отзвук далекого взрыва. Старый добрый друг. Призрак, являющийся ровно в тот миг, когда тяжесть веков окончательно придавливает тебя к подушке, а веки наливаются свинцом усталости. Вселенная, казалось, обладала извращенным чувством юмора: стоило мне выдохнуть, решить, что настал мой черед привести в порядок не столько барракон, сколько собственные изломанные нервы, как из ниоткуда возникали новые задания, новые миссии, новые просьбы, облеченные в форму приказов.

Барракон, наше с Айной пристанище, был немым свидетелем этого вечного хаоса. То тут, то там, словно осыпавшиеся листья с дерева, погибшего в бурю, валялись следы нашего бытия: грязная униформа, пахнущая потом и чужими мирами, диск с данными, испещренный тревожными значками, разобранный бластер, чьи внутренности сверкали на утреннем солнце холодным металлом. А возле кровати, подпирая стену, высилась целая геологическая формация из неразобранных трофеев, молчаливых памятников миссиям, что я предпочел бы забыть. Там лежали книги, чьи кожаные переплеты хранили запах чужой плесени; одежда, расшитая узорами народов, стертых с лица галактики; причудливые произведения искусства, в которых угадывались последние судорожные вздохи цивилизаций, не сумевших приспособиться.

Айна с неистовством, достойным лучшего применения, пыталась приручить этот хаос. Она планировала каждый сантиметр нашего «гнездышка», выстраивая баррикады из уюта против внешнего абсурда, а я в те моменты лишь молча кивал, чувствуя себя солдатом, который, вернувшись с фронта, не может объяснить мирным жителям запах пороха и глины окопов.

Великие, эти незримые кукловоды, разумеется, не поощряли близости между агентами. Близость рождала уязвимость, а уязвимость была точкой сбоя в безупречном механизме их воли. Признаться, я и сам, закрутив этот безумный роман, не думал, что он зайдёт так далеко, что превратится из мимолетного утешения в необходимость, в кислород, без которого задыхаешься. И вот результат: в моей когда-то холостятской берлоге, где царил спартанский минимализм, теперь висели картины и гобелены, изображавшие идиллические пейзажи: леса, которых никто не видел, и моря, в которых никто не плавал. А мои прежние сокровища: вырезки из древних кодексов с описаниями кровавых жертвоприношений и ритуальных самоубийств смиренно перекочевали в самый дальний и тёмный угол, словно опасные рецидивисты, заключенные в камеру-одиночку. Айна, чья душа, казалось, была соткана из света, несмотря на всю ее смертоносность, считала, что в нашей работе и так с избытком жестокости и тлена, а потому, для равновесия, стоит иногда вспоминать о том, что в этом огромном, жестоком мире все еще оставались островки чего-то хрупкого и прекрасного.

И вот, едва я вернулся из дикой глуши, с той планеты, где воздух был густым, как сироп, и пах серой и разложением, как Великие, эти всевидящие оракулы, снова нашли для меня задание. Казалось, они выжидали момент, когда я, наконец, коснусь губами чаши покоя, чтобы вышибить ее ударом молота. Я просто хотел спать. Спать так, чтобы сны не были полны теней и воплей. Хотел увидеть свою любимую не мельком, между миссиями, а провести с ней целый день, не думая о том, что завтра снова в бой. Отдохнуть, в конце концов, чтобы мозг перестал быть клубком тревожных проводов под напряжением.

Айна. Она всегда любила ходить в нижнем белье по барракону, и в этом был свой, сокровенный ритуал. Ее тело было не просто совокупностью линий и объемов; это была поэма, написанная на языке плоти и грации. Формы её плавные, обтекаемые, словно выточенные ветром и водой из единого куска мрамора, медленно переходили друг в друга, сливаясь в гипнотический танец, где идеал математической гармонии сплетался с первобытной, дикой эротикой. И было страшно, леденяще душу страшно, осознавать, что это живое, дышащее «произведение искусства» было на самом деле совершенной, отлаженной машиной для убийств, инструментом, чья эффективность измерялась в количестве тишины, которую она могла принести.

Её глаза… Они были не просто голубыми. Они были Великим океаном, тем самым, что фигурировал в старых легендах: бездонным, полным тайн и спокойной, неумолимой силы. За всю свою жизнь, полную встреч с существами с тысяч планет, я ни разу не видел ничего подобного. Смотря в них, я словно тонул, погружался в безвоздушную пучину её души, которая, вопреки всему, что мы творили, оставалась полной любви, неистребимого добра и того тихого, но несокрушимого желания просто быть вместе, вопреки Великим, вопреки Всеобъемлющему Уму, вопреки самой логике нашего существования. Её волосы были не просто рыжими. Они были как языки живого пламени, игравшие над тлеющими, обугленными дровами костра, который никогда не угасал полностью, согревая холодные стены нашего барракона.

Сползая с кровати, я почувствовал, как по мне пробегает судорожная дрожь усталости и протеста. У меня появилось одно, примитивное и непреодолимое желание, тут же, сию секунду, связаться с Бельведером 1-альфа и послать куда подальше и Великих с их вечными играми, и Всеобъемлющий Ум с его ледяной, бездушной логикой. Но мысль эта, едва родившись, наткнулась на броню суровой реальности. Нельзя. Категорически, смертельно нельзя. Если, конечно, моя жизнь и, что страшнее, её все еще дорога.

Пытаясь привести мысли в порядок, я вышел в основную зону барракона, навстречу рождающемуся дню. Встречая рассвет кружкой свежесваренного кофе, чей горький, знакомый аромат был одним из немногих якорей в этом море неопределенности, я думал над тем, в чём могла заключаться причина такой спешки. Надежда, маленькая и наивная, теплилась в груди: надеюсь, это очередная ревизия. Скучная, рутинная проверка карантинной продукции. Для таких, как я, эти проверки никогда не ограничивались рамками официальной «системы»; они были окном в подпольную жизнь галактики, её черный рынок и запретные удовольствия. Иногда, очень редко, мне удавалось провести это время с пользой не только для протокола, но и для себя. Так, например, исследуя в прошлый раз нелегальное производство синтетической пшеницы на спутнике Икс-77, я под развалинами цеха обнаружил потайные гидропонные плантации, где зрели запрещенные регламентом овощи: влажные, пульсирующие жизнью, пахнущие так, как не пахнет ни один синтетический продукт. Поля, конечно, уничтожили струей плазмы, оставив после себя лишь черный оплавленный пятак. Но мне, пользуясь суматохой, все-таки удалось спрятать в тайнике корабля пару ящиков с этими ароматными, сочными плодами для Айны. Для того, чтобы увидеть, как загорятся ее глаза океанским огнем, когда она попробует настоящий, не лабораторный вкус.

Овощи, впрочем, были далеко не единственным моим маленьким бунтом против стерильного миропорядка. В тайниках барракона, за панелями стен, хранились и другие сокровища, добытые вдали от глаз начальства: зерновой кофе с плантации, которую давно стер с лица галактики катаклизм; трюфельная соль, добытая в пещерах, где обитали слепые чудовища; пыльца фенхеля, от которой кружилась голова и являлись странные видения; самундари Хазана – пряность, за грамм которой на черном рынке готовы были убить. Айна, прагматик до кончиков пальцев, часто говорила, качая головой, что рано или поздно моя «коллекция» станет известна аудиторам, и меня не просто оштрафуют за контрабанду, а сотрут в порошок, дабы неповадно было. Я же, глядя на нее, на этот оазис тепла посреди ледяной вселенной, что мы защищали, считал, что за такие мгновения, за возможность видеть ее счастливой, не жалко отдать и добрый, размером с кулак, кусок палласита – самого редкого и прекрасного минерала в известной вселенной. Ибо что есть холодная драгоценность в сравнении с живым теплом любимого человека?

Стоя возле панорамного окна, за которым простирался искусственный рассвет, я вглядывался в собственное отражение, в этого незнакомца из закаленного стекла и теней. Солнце такое же рукотворное, как и всё здесь, отбрасывало длинные, искаженные тени, ложащиеся на моё обнажённое тело, на эту карту былых сражений, написанную шрамами и памятью плоти. Шрам там, шрам тут. Каждый не просто бледная полоска на коже, а нательное напоминание, выжженная руна, рассказывающая историю неудачных экспедиций, проваленных миссий и тех садистских тренировок в Школе Путешественников, что должны были выжечь из нас всё человеческое, оставив лишь идеальный инструмент.

Взгляд скользнул вниз, туда, где рельеф пресса, прорезанный годами тренировок, переходит в интимную зону, скрывая самый первый, самый постыдный шрам. Бледный, узкий, словно след от укуса змеи. Он вернул меня в тот день, в зал, пахнущий потом, страхом и озоном от жужжащих тренажеров. Нас, мальчишек, со дна социального генетического котла, учили не просто самообороне, нас учили презирать собственную плоть.

«Боль – это иллюзия, которую ваш разум должен растворить», – голос инструктора был холоден, как скальпель. Каждому рекруту вложили в руку настоящий нож, лезвие которого поймало тусклый свет. Приказ был прост и чудовищен: резать себя. Будучи мальчишкой, отчаянно желавшим доказать, что я не просто безликий номер из Эмбрионального акрополя, что я могу быть круче, жестче, безумнее всех, я не просто порезал кожу. Я, с диким криком, в котором смешались ярость и отчаяние, вонзил лезвие глубоко, под правое ребро, пытаясь проткнуть саму суть своей человеческой слабости. Помню, как побледнел инструктор, выхватывая клинок из моих дрожащих рук, помню шокированные, почти испуганные взгляды одноклассников. Но я запомнил один-единственный взгляд, который не выражал ни шока, ни страха. Взгляд Айны. Её лицо оставалось каменной маской, а ее руки, лежавшие на столе, были испещрены десятками таких же, а то и хуже, шрамов – татуировками боли неизвестного мне тогда происхождения. Она просто смотрела, и в ее глазах я прочел не одобрение, но… понимание.

Выше, вдоль грудной клетки, змеились несколько уродливых, криво заштопанных ран, похожих на высохшие русла рек на марсианской карте. Напоминание о моей первой настоящей неудаче, о первом плене. Задача была стандартной для «коррекции» – уничтожить поселение, вышедшее из-под контроля. Но я, опьяненный юношеской самоуверенностью, переоценил свои возможности. Аборигены, эти существа, отдалённо напоминающие людей, оказались куда умнее и коварнее, чем гласили краткие сводки. Они не пошли в лобовую атаку. Они заманили, устроили западню, скрутили лианами, прочнее титановых сплавов, и бросили в пылающую хижину. Не буду вдаваться в подробности того, что было потом, в тот животный, первобытный ужас, в запах горящей плоти своей и чужой, в хруст ломающихся костей, когда пришлось вырываться. В итоге, все они были мертвы. Огонь, пожирающий всё, помог мне пережечь путы, но он же стал моим палачом и спасителем. Раны, обугленные по краям, пришлось зашивать самому, в темноте заброшенного транспорта, под аккомпанемент собственного сдавленного рыка, пока игла, согнутая из подручного металла, снова и снова пронзала кожу, пришивая меня к жизни.

И самый опасный, опоясывающий шею, как ожерелье смерти, шрам. Его я получил на одной из первых миссий по внедрению, на той, что должна была стать моим триумфом. Наплевав на многочасовой инструктаж и кипы исторических справок о измерении, я, в своем ослеплении, решил, что гений импровизации затмит скучную подготовку. Зря. В том мире люди жили дикарями не потому, что не умели иначе, а потому, что все их поселения, все попытки социализироваться и построить цивилизацию методично рушили разумные хищные растения – титанические лианы, способные мыслить как стая. В их спутанных, полых стволах, источавших дурманящий нектар, я и решил спрятаться, чтобы понаблюдать за племенем. Я не учел, что растение само решило понаблюдать за мной. Было не просто больно, когда гибкие, как сталь, усики обвили горло, впиваясь в плоть; это было чувство абсолютного предательства по отношению к самому себе, к своему тщеславию. Ту миссию я, конечно, провалил, едва вырвавшись и оставив клочья своей кожи в тех челюстях. Мораль, выжженная на шее и в сознании: всегда читай историю измерений перед тем, как отправиться в новый мир. Глупость должна больно стоить.

Я так и не представился должным образом – меня зовут Архипелаг. И это не имя, выбранное родителями в порыве нежности или надежды. Это всего лишь случайное слово, которое высветила инфокарта, когда меня, одного из тысяч других эмбрионов, привезли из стерильного чрева Эмбрионального акрополя в суровые стены Центра воспитания. Ни семьи, ни колыбельной, ни прошлого. Лишь холодный, безличный код. Набор триплетов в моей ДНК, расшифрованный и проанализированный, предопределил мою судьбу с безжалостной точностью: пожизненная служба у Империи, этой бездушной машины, правящей сразу несколькими измерениями и тысячами планет, где мы были всего лишь винтиками, пусть и сверхпрочными.

Кофе в моей руке давно остыл, превратившись в горькую, холодную жижу, а я всё ещё стоял и смотрел на эдемы напротив: идеальные, сияющие башни, где обитали такие же, как я, слуги системы. Лучший вид для лучшего агента по коррекции. Ирония, от которой во рту становилось еще горче.

Мы жили в полностью менеджированном, подконтрольном и развитом мире. Взгляд скользил по сотням одеонов, их фасады, отполированные до ослепительного блеска, были сложены из искусственного мрамора, над созданием которого день и ночь, без устали и мысли, трудились армии роботов. А между этими монументами порядка тянулись прекрасные, стерильные аллеи и безупречные поля, где довольные, умиротворенные люди расслаблялись и, как гласила пропаганда, «приходили в единение с нашей Великой целью». Мир, вылепленный по чертежу, где у хаоса не было ни единого шанса.

Мы встали с колен. Так нас учили. Мы больше не ползали в грязи собственных страстей и слабостей.

Мы поработили силы природы для своих нужд. Приручили шторма, разверзли недра планет, подчинили саму ткань реальности. Но, глядя на хаос своего барракона, я понимал, что кое-что всегда будет ускользать от тотального контроля.

Индикатор одежды, маленький мерцающий диск, валялся где-то возле шкафа, заваленного грудами старых бумажных отчётов – анахронизм, который я упрямо коллекционировал. Я три месяца, целых три месяца, не мог заставить себя утилизировать скопившийся мусор в перголе. Доверять такую интимную, хоть и рутинную работу синтетикам, которые могли бы доложить о любой, даже самой мелкой «аномалии», было себе дороже. О полноценной уборке, о наведении того самого порядка, что царил за окном, не могло быть и речи. Виной тому были неотложные командировки, вечный круговорот заданий, что оставляли после себя лишь пыль чужих миров и осколки собственной, неупорядоченной жизни.

– Архипелаг, повторный вызов к Рифу, – женский голос, лишенный каких-либо интонационных изгибов, бесцеремонно вклинился в тишину моего сознания, подключившись напрямую к чипу связи, в обход всех стандартных протоколов. Обычно передача сообщений осуществляется через моего личного Мойрария (мой персональный ИИ-ассистент, внедрённый в процессор за мозжечком, интерфейс ко Всеобъемлющему Уму, что служил одновременно связистом, переводчиком, тактическим советником и энциклопедией миров, просчитывая вероятности и фильтруя информационные потоки), который хоть как-то фильтровал этот информационный шум, но для Верховных диспетчеров любые ограничения всего лишь дымка, рассеивающаяся, когда положение дел начинает угрожать незыблемости Высшего замысла. Их доступ был абсолютным, как закон тяготения, и столь же неумолимым.

Да. Мысль пронеслась с кристальной, леденящей ясностью. Что-то серьёзное. Катастрофически серьёзное. Игнорировать больше нет возможности. Надо ответить. Мое тело, еще не отошедшее от глубокой мышечной усталости, напряглось само по себе.

– Прошу прощения за вторжение, – голос диспетчера снова прозвучал в черепе, на этот раз с подобострастной ноткой, которая лишь подчеркивала ее истинную власть. – Архипелаг, у Империи большие проблемы. Необходимо ваше немедленное присутствие в Бельведере 1-альфа.

– На низком старте, – я выдавил слова, чувствуя, как по сжатым челюстям расползается знакомая волна гнева. Как же бесит их настойчивость, эта уверенность в том, что мои потребности: сон, отдых, минута покоя с любимой не имеют никакого веса в сравнении с их вечными «проблемами». В конце концов, я только что вернулся с задания, откуда меня едва вывезли живого, и поспал от силы пару часов, и то впроголодь, будто воровал это время у самой Вселенной.

– Да, конечно, – по голосу диспетчера стало слышно, что она улыбается, и эта улыбка, теплая и почти человеческая, показалась мне самой жуткой вещью за сегодня. Может, на этот раз на том конце провода действительно человек, а не просто умелая алгоритмическая имитация, собранная для создания иллюзии комфорта? – Ожидаем вас… подождите, переподключение.

Ее голос, словно попав под молот, сменился какофонией неприятных, скрежещущих помех, которые отозвались внутри моего процессора режущей, до тошноты знакомой головной болью. Это было не просто шипение эфира. Это было ощутимое, физическое вторжение. Кто-то, обладающий правами выше, чем у диспетчера, внедрялся в мой процессор дистанционно, расталкивая все защиты, как бумажные ширмы.

– Доброе утро, Архипелаг. Поторопись, катастрофические проблемы.

Риф… Его голос, низкий и нарочито спокойный, прозвучал с той же ясностью, как если бы он стоял за моей спиной. И в этот миг ярость во мне вскипела с новой силой. Да как он вообще смеет?! Как он смеет вот так, используя свой административный доступ, врываться в святая святых, в мое личное ментальное пространство, в самый мозг, как в собственную кладовку!

– Что за проблемы, дорогой друг? – я вложил в слова всю ядовитую сладость, на какую был способен. – Даже на «передёрнуть» нет времени? У вас там, наверху, совсем забыли, что у людей есть биологические потребности?

Я старался его задеть, прощупать старую, давно затянувшуюся, но все еще чувствительную мозоль, но, судя по тяжелому молчанию в ответ, у него в этот раз не было ни малейшего желания поддерживать наше привычное словесное фехтование.

Риф… Он изначально был тем самым третьим лишним в нашем причудливом любовном треугольнике. Мы оба, два альфа-самца, выдрессированных системой для доминирования, боролись за внимание Айны, за право стать тем, кто согреет ее холодное, испещренное шрамами сердце. Но когда она, к моему бесконечному изумлению, сделала свой выбор, мы, скрепя сердце, решили сохранить подобие дружбы, или, точнее, боевого товарищества. Риф был везунчиком с самого рождения; его интеллект и феноменальная эрудиция сразу определили его как Поколение Р. Благодаря этому высокому статусу он постоянно спонсировал меня перед особо опасными миссиями, снабжая экспериментальными изобретениями, которые еще не поступили на поток к другим путешественникам. Его щедрость была одновременно и жестом дружбы, и постоянным, немым напоминанием о его превосходстве.

И тут я услышал это: тихий, растянутый звук. Он медленно выдыхал сигаретный дым. Снова закурил. Это был плохой знак, очень плохой. Те самые контрабандные сигареты из Семнадцатого сектора, пахнущие древесной корой и горьким миндалем, были уничтожены вместе со всем тамошним населением во время последней «зачистки». Риф приберегал свой скудный запас только для самых мрачных, самых отчаянных случаев, когда будущее висело на волоске.

– Сектор 7-альфа объявил о нарушении исторической линии, – его голос прозвучал приглушенно, сквозь дым. – Сразу в нескольких смежных измерениях. – Судя по доносящемуся звуку, он что-то нервно потер в руках. Видимо, свой «укрощающий кнель», тот самый гладкий черный шарик, который он всегда носил с собой, утверждая, что он помогает сосредоточиться. – Код дельта-2. Всеобъемлющий Ум уже просчитывает вероятностные ветки, но тебе, как единственному, кто только что вернулся оттуда, необходимо присутствовать на срочном собрании Великих. Лично.

Великие. При этих словах по спине пробежал ледяной холодок, отголосок старого, вбитого в подкорку страха. Ещё в стенах Школы путешественников, каждую ночь, когда наше сознание было наиболее уязвимо, Мойрарий внушал нам, как мантру, историю происхождения Великого замысла. Монотонный, лишенный эмоций голос звучал в полной темноте:

«Слушай и верь. Ты сила и прибежище наше.

Не убоись зла, потому что ты со мной.

В начале времён пришли Они. Началась священная война.

Много жертв и потерь.

Не повторить. Не допустить. Уничтожить. Захватить.

Ты наделён властью нашей. Во имя Великого замысла. Слушай и верь».

И так сотни, тысячи раз за ночь, пока эти слова не перестали быть словами, а стали частью нашего ДНК, нашего дыхания, нашего инстинкта самосохранения.

Сектор 7-альфа… Первый из захваченных миров. Плацдарм. Именно оттуда, согласно канону, пришли ОНИ – безликие захватчики, те, чье имя было стерто из истории, дабы не давать им силы. Наши предки заплатили за ту победу реками крови. Говорили, что выжженные кости павших в той битве стали строительным материалом для стен того самого Пункта Наблюдения, что теперь зиял, как черная дыра, в самом сердце сектора, следя за другими Вселенными, за вероятностями, изменениями и малейшими колебаниями планируемой линии времени. Малейшее отклонение, всплеск на графике и Агента по корректировке, такого как я, уже направляют на срочную миссию «умиротворения».

И сейчас странность ситуации достигла пика. Не прошло и двенадцати часов, как я сам вернулся оттуда, с той самой границы. И при просчёте точки моего выхода система дала четкий, однозначный прогноз: возможность нарушения линии времени на ближайшие земные сутки была исключена. Статистическая погрешность стремилась к нулю. Значит, случилось нечто, что Всеобъемлющий Ум не смог предсказать. Нечто невозможное.

– Скоро буду, – отрезал я, разрывая соединение с такой резкостью, будто перерезал горло невидимому проводу.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Я остался стоять в центре барракона, и мой взгляд снова упал на зеркало, на свое отражение: уставшее, испещренное шрамами, принадлежащее человеку, которого втягивают в новую воронку безумия. И в этот миг, острее, чем когда-либо, я подумал, как же мне не хватает Айны. Не просто ее присутствия, а ее стальной решимости, ее холодного аналитического ума, который мог бы разобрать эту ситуацию по косточкам, и ее бездонных, океанских глаз, в которых я всегда искал спасение от надвигающегося кошмара.

Индикатор одежды, холодный и влажный на ощупь, прилип к коже у левого соска, словно хирургический пластырь или паразит, готовящийся к внедрению. Со стороны он выглядел как обычная, ничем не примечательная латексная наклейка, но его прикосновение к коже вызвало знакомое, едва уловимое покалывание, и тут же перед моими глазами, наложившись на реальность, вспыхнул голографический дисплей сетчатки. Трёхмерные модели одежд, симуляции тканей и брони, бесчисленные варианты и комбинации начали проноситься вихрем, выдвигаясь автоматически, стоило моему процессору считать координаты предстоящей миссии и проанализировать целевую социокультурную матрицу. Огромное, непостижимое для обычного ума хранилище, вобравшее в себя миллионы образцов одеяний из различных эпох, параллельных миров и безумных культурных слияний, было загружено, разобрано по атомам и выставлено на витрину моего восприятия для единственной цели – безупречной маскировки. Ведь даже шпиону, пришедшему с миссией уничтожения, в стане врага надлежит выглядеть безукоризненно и соответствующе, сливаясь с толпой, как ядовитая капля в бочке мёда.

– Здравствуйте, назовите код экипировки, – безличный голос системы прозвучал прямо в сознании.

– Номер 12-с6, стандартная форма путешественника из Бельведера 1-альфа, – отчеканил я вслух, и мысленно добавил: …которая так нравится Айне. В которой, как она говорит, мои плечи выглядят особенно широкими, а взгляд особенно потерянным. Последнее я, разумеется, не стал произносить вслух, позволив мыслям на мгновение уйти в прошлое, в тот теплый свинец воспоминаний, что всегда тянул ко дну, когда приближалась опасность.

Завершение обучения. Тот день, пропитанный запахом озона от плазменных разрядов и пота. Все мои однокурсники, выстроенные в безупречные шеренги, стояли, застывшие как истуканы, и хором, с одним лицом, читали клятвы верности перед тем, как навеки вступить на службу нашей Империи, стать винтиками в машине Великого Замысла. А нам с Айной, двум бунтарям, чья кровь не желала подчиняться даже в такой судьбоносный миг, удалось украдкой слиться с тенями и спрятаться в пыльной, пахшей машинным маслом подсобке, где, прижавшись друг к другу, мы молча, с яростью обреченных, наслаждались последними секундами того, что можно было назвать нашей личной жизнью. Ее губы были солеными от слез радости или пота, ее дыхание, сбившееся и горячее, стало для меня настоящей клятвой, куда более важной, чем все те слова, что произносились на плацу.

После того, как будущие Агенты по корректировке, опьяненные пафосом и предвкушением власти, наконец собрались у подножия Башни почтения, мы с Айной, стараясь не смотреть друг на друга, примкнули к длинной, неторопливой очереди на выдачу нашего первого персонального усилителя квантовой раздробленности, того самого устройства, что должно было открыть нам врата между мирами, используя нашу кровь. Я тогда, глупый щенок, был невероятно радостным и воодушевлённым; сердце колотилось в груди с частотой отбойного молота, а в глазах стоял какой-то дурманный блеск. Словно я забыл, что мне, Архипелагу, чье имя, случайный набор звуков, всю оставшуюся жизнь предстоит заниматься методичным, расчетливым уничтожением чужих цивилизаций, стиранием с карты бытия целых культур, которые кто-то там, наверху, счел «некорректными».

Помню, моросил мелкий, назойливый дождь. Я держал в дрожащих, нетерпеливых руках еще неподключённый, холодный и тяжелый усилитель квантовой раздробленности, этот ключ от вселенной. И на моем лице застыла улыбка тупого, наивного вояки, горящее желание побыстрее ринуться и исполнить своё «предназначение» для Великого Разума. Лишь теперь, спустя годы, я понимаю, что смотрел тогда на собственное отражение в мокром стекле Башни, на идеальный результат многолетнего, тотального внушения в его самом оголтелом и эффективном действии.

Выйдя из барракона, я на секунду задержался, прежде чем заблокировать дверь ключом тройной биологической аутентификации. Сложная последовательность: отпечаток пальца, сканирование сетчатки и капля крови для ДНК-анализа. Это тоже было неотъемлемой, рутинной частью жизни путешественника, таким же привычным жестом, как застегнуть молок на униформе.

Агенту по коррекции, пожалуй, как никому другому в этой Империи, нужно обеспечивать максимальную, почти параноидальную безопасность своего жилья. Ведь за этой дверью находились не только личные вещи, но и артефакты, добытые в иных мирах, предметы, представляющие смертельную угрозу для людей без особого гена путешественника, способные свести с ума или разъесть плоть обычного человека… и, конечно, мой небольшой, но такой дорогой склад контрабандных безделушек, каждая из которых была немым укором системе и глотком настоящей, несинтетической жизни.

Снаружи, как это и бывало всегда в час пик, клубилась, гудела и переливалась пёстрая, многоликая толпа. Над головой, в вышине, чуть выше стратосферы, висели, подобно божественным ореолам, громадные круги порталов, ведущие к другим секторам, другим мирам. Ныряя в гиперпространство, огромные, как доисторические киты в безвоздушном океане космоса, грузопассажирские корабли, набитые до отказа толпами туристов, бизнесменов и прочего населения империи, бесцельно блуждали среди звёзд и уже ассимилированных, «прирученных» миров. Там, далеко за пределами видимой и понятной Вселенной, на обломках вражеских костей и пепле сожженных цивилизаций, мы, победители, построили бесчисленные питейные дома, казино и прочие увеселительные заведения, гордо работавшие под грифом «Совершенно развратно». Каждый, от утонченного эстета до примитивного маргинала, мог найти там удовольствие по своему члену и кошельку, покупая и продавая иллюзии, пока настоящий мир медленно гнил за окном.

И, вопреки всей срочности вызова, я решил прогуляться. Небольшая отсрочка, крошечный акт неповиновения, который хоть как-то возвращал мне чувство контроля над собственной жизнью.

Покупатели, словно стая прожорливых рыб, окружили сияющие витрины дистанционных магазинов, в которых физически не было ни единого товара. Вся продукция, от банальной еды до экзотических животных, отображалась в виде безупречных, манящих голограмм, крутящихся в воздухе. После оплаты заказ мгновенно доставляли прямиком в ваш барракон через систему квантовой телепортации. Но система, как и всё творение рук человеческих или машинных, была далека от совершенства, и досадные, а порой и курьезные ошибки случались с завидной регулярностью.

– Нет, вы меня не поняли! Мне нужны именно эти Solanum, именно этот сорт! – какой-то мужчина в дорогом, но мятом костюме, с лицом, побагровевшим от ярости, яростно ругался с безэмоциональным роботом-доставщиком. – Я за них заплатил в вашем виртуальном магазине, а вы их не привезли! Привезли какую-то синтетическую дрянь!

Андроиды, эти полые подобия людей, давно и тотально заменили живой персонал на всех позициях, связанных с обслуживанием. Их тела, собранные из полимеров с минимумом металла и видимых проводов, были всего лишь оболочкой, футляром; всё их существо было завязано на взаимодействии невидимых потоков энергии и данных. Сейчас, стоя в двух шагах, я видел, как внутри полупрозрачного корпуса бездушной машины судорожно крутились и переплетались светящиеся нити энергетических потоков, лихорадочно ища в своих базах ответ на нестандартную претензию покупателя. Может, издалека, в толпе, он и походил на человека, но при столь близком контакте эта иллюзия мгновенно рассеивалась, обнажая жутковатую, механическую сущность.

– Прошу прощения, – замерцал голосовой модуль робота, – но со вчерашнего дня, согласно циркуляру № 7-Гамма-Эпсилон главы Департамента Торговых поставок, томат сорта Solanum с генетической добавкой АД13 считается непригодным для употребления, так как содержит в себе следы аллергенов класса «Вета». Хотите оформить официальную жалобу на имя главы Департамента Торговых поставок?

– Да имел я это всё в твоем самом глубоком отверстии! – взревел мужчина, и его крик был полон такого немого отчаяния, что стало почти жаль. – Засунь свою жалобу и свои регламенты в свой блестящий металлический зад!

Рассерженный покупатель швырнул в неподвижную грудь андроида маленький чип, подтверждающий оплату, и, развернувшись, побрел прочь, потертое пальто развевалось за ним, как знамя поражения.

Со своей стороны «железный служака» не сделало ни малейшего движения; агрессия и гнев не были заложены в его первичную, заводскую комплектацию. Он лишь монотонно повторил, наклонившись, чтобы подобрать чип:

– К сожалению, ваш чип об оплате признан некорректным и не подлежит считыванию. Для разрешения данного вопроса вам необходимо направить официальную жалобу на имя главы Департамента Торговых поставок.

Я, не в силах сдержать горькую усмешку, быстро пересёк улицу и прошёл мимо этого андроида, который, видимо, получил новый приказ и уже готовился к телепортации. Нарастающий, высокочастотный звук индукционной катушки достиг своего пронзительного пика где-то в глубине жерла робота, воздух вокруг него задрожал, и он бесшумно испарился, оставив после себя лишь легкое облако озона. Да, машины без плоти и настоящего разума могли с легкостью перемещаться между точками в одной-единственной Вселенной. Ирония же заключалась в том, что я, существо из плоти и крови, мог свободно ходить между мирами, но был абсолютно привязан к физическому пространству внутри своего.

В эпицентре города, на площади Слияния Потоков, всегда было многолюдно, но сегодня толпа буквально вскипела, как перегретый бульон из человеческих тел, синтетиков и существ с других планет, собравшихся поглазеть на гигантские голографические экраны. Повод был более чем значительный: юбилейный, десятитысячный выпуск культового шоу Евама и Ады «Жизнь в тропиках».

Две тысячи лет! Целое тысячелетие эта мыльная опера длилась, и еще одно к нему прибавилось. Круглая, блестящая, как шлифованная кость, дата! Терпеть её вечные слезы, наигранные ссоры и примитивные драмы целых две тысячи лет. Для этого, наверное, нужно было не просто не иметь вкуса, а обладать каким-то особым, извращенным минимумом самолюбия, чтобы добровольно погружать себя в этот бесконечный ад китча.

«Жизнь в тропиках» – это был не просто контент. Это был краеугольный камень, самый популярный опиум для самой развитой, самой циничной цивилизации во всем известном мироздании. Нам, могущественным существам, покорившим гиперпространство, было великодушно разрешено с высоты своего величия лицезреть жизнь двух обнажённых, вечно находящихся в эйфории дикарей в каком-то условном тропическом лесу, который был настолько идеален, что вызывал тошноту. Никто доподлинно не знал, в каком именно секторе или измерении происходило это действо; ходили слухи, что это не настоящий мир, а симуляция, специально созданная для отвлечения масс. Но зрителей это не смущало. Сценарий, если он, конечно, был, не менялся веками: у пары постоянно возникали одни и те же, нарочито примитивные проблемы: коварная змея, соблазнительное яблоко, внезапный потоп. Столько накачанных, гиперболизированных событий на квадратный сантиметр экрана, что за их бездумным, гипнотическим просмотром действительно можно было на время забыть о всех своих насущных проблемах, о вечном страхе, о миссиях, о пустоте.

Айна, моя рациональная, смертоносная Айна, до странности обожала это шоу. Она могла часами, устроившись на диване, смотреть на приключения этих двух персонажей, и часто брала записи последних выпусков с собой на задания, что выводило меня из себя больше, чем любая тактическая ошибка. Подсматривать за какими-то дикарями, проживающими свою примитивную, лишенную смысла жизнь! Нет чтоб составить мне компанию в виртуальном симуляторе или, на худой конец, просто побыть в тишине, уделить внимание тому, что осталось от нашей собственной, такой хрупкой совместной жизни. Мы виделись так редко, так отрывочно в последнее время, что наши встречи стали напоминать случайные склейки в плохо смонтированном фильме. Она отправилась на свое очередное задание куда-то в сектор Тета, на подавление «культурной аномалии» больше месяца назад, и до сих пор не вернулась, не вышла на связь. Поэтому эти одинокие, тоскливые миссии в дальних, безжизненных измерениях стали для меня не работой, а своего рода единственным, убогим развлечением, способом убежать от самого себя.

Мысленно я вернулся в те дни, что теперь казались позолоченным веком. Было время, давно и безвозвратно канувшее в лету, когда мы с Айной были неразлучны и отправлялись исключительно на парные миссии, отточенные, как танец: кто-то шёл в лобовую атаку, кто-то в тихий, коварный обход. Мы дополняли друг друга, как ключ и замок, созданные для одной цели.

«Уничтожить дворец главы мятежного государства? Легко!» – говорила она, пока я наводил лазерный целеуказатель. «Затеять контролируемое вымирание редких видов животных, нарушающих экобаланс? Проще простого!» – вторил я ей, выпуская в атмосферу штамм генного вируса. «Стереть с лица планеты всех женщин репродуктивного возраста, дабы прервать линию наследования враждебного генофонда? Элементарно!» – хором подводили мы итог, наблюдая с орбиты, как гаснут огни городов.

У каждой пары, как говаривал наш инструктор, должно быть свое совместное хобби, знаете ли. Наше хобби заключалось в том, чтобы быть актом милосердия для одних и карающим мечом для других. Мы были не просто любовниками; мы были соучастниками, повязанными кровью бесчисленных рас.

– Здравствуйте, Архипелаг. Это служба доставки сектора-23. Мы получили ваш заказ на тринадцать с половиной килограммов товара под кодовым названием «Musa», но у нас возникло несколько вопросов по спецификации, – новый голос вклинился в мое сознание, свежий и деловитый. От этого нескончаемого хора в голове, от этого информационного вихря хотелось сбежать куда угодно: в другое измерение, в небытие, лишь бы обрести тишину.

– Да, слушаю вас, можете задавать свои вопросы, – ответил я, стараясь, чтобы в моем мысленном голосе не проскользнуло раздражение. Желание побыстрее прекратить этот бессмысленный разговор и продолжить наслаждаться «музыкой» города, гудением транспорта, отрывками чужих диалогов, шелестом энергии, с каждой секундой нарастало, как давление в перегретом котле.

– Да, хорошо. В общем-то, если быть точным, у нас всего один ключевой вопрос, – голос диспетчера, молодой и, вероятно, живого человека, дрогнул от любопытства. – А что, собственно, такое… эта «Musa»? В наших базах данных товаров такого наименования не значится. – Видимо, в том богом забытом секторе контрабанда из других измерений была явлением настолько редким, что даже диспетчеры о ней ничего не слышали.

– Это какая-то очевидная ошибка, – ответил я, вкладывая в мысленный посыл легкое недоумение и дозу раздражения. – Я ничего не заказывал в вашем секторе и понятия не имею, о чем вы говорите.

План, простой и элегантный, как удар стилета, сработал. Моим прошлым неофициальным заданием было выяснить, в какие именно из внутренних секторов некий предприимчивый контрабандист-путешественник, прикрывавшийся статусом курьера, сплавлял партии настоящих, немодифицированных бананов из измерения П5-17, где они росли в диком виде. Теперь, после этого звонка, я с холодной ясностью знал, что двадцать третий сектор в разветвленную сеть его поставок не входил. Очередной кусочек мозаики лег на свое место.

Сейчас, после того как самые «вкусные» миссии по зачистке и коррекции отошли к другим, более молодым и голодным командам, у меня остались лишь задания рутинной внутренней проверки, археологические по своей сути исследования уже вымерших по нашей же воле миров и инвентаризация тех, что стояли на очереди для заселения лояльными колонистами. Ничего примечательного, ничего, от чего бы в жилах закипала кровь. Да и оплата за такие миссии была куда скромнее, лишенных тех самых «премий за риск», что так украшали наш с Айной совместный бюджет.

Я снова мысленно вернулся к контрабанде. Она, эта тень свободной воли, каралась Империей по всей строгости её бездушного Положения. Фактически, речь шла не просто о тюремном сроке для виновных. Речь шла о полной, тотальной стерилизации всего сектора-нарушителя плазменным огнем с последующим его вымораживанием и заселением с нуля: клонированными, стерильными особями с отредактированной памятью. К сожалению, как нам внушали с первого дня обучения, это не была избыточная, варварская мера. Это был суровый, но необходимый вопрос выживания куда большего количества людей, вопрос сохранения хрупкого биологического и социального равновесия Империи. Всеобъемлющий Ум, этот гигантский кристаллический мозг, просчитывал триллионы вероятностей на микросекунду вперед, но он был слеп к одному – он неспособен был адекватно оценить и предсказать хаотическое, непредсказуемое влияние биологических и культурных вторжений из других, чуждых нам измерений. Вся наша стабильность, наше сытое, комфортное благополучие держалось на одном-единственном, железном принципе: пресекать подобные контакты в зародыше. Начинать войну до того, как противник осознал, что он противник.

Любой ценой. Даже если этой ценой становились миллионы тех, кого мы были призваны защищать.

Я мысленной командой вывел интерфейс часов общей сингулярности прямо на зрительный нерв, и цифры, пылающие киноварью тревоги, безжалостно подтвердили мои опасения: я опаздывал катастрофически, на целых семнадцать минут и сорок три секунды. Стоило поторопиться, иначе Риф и, что страшнее, сами Великие могли начать совещание без моего присутствия, вынеся вердикт, который я уже не смогу оспорить. И все же, та краткая, стихийная прогулка по городу того стоила: эта жизнь, буйная, неудержимая и слепая, что била ключом в самом сердце мироздания, на мгновение придала мне толику той бодрости, что уже давно выцвела под грузом бесконечных миссий.

Пустившись бежать по стерильным, отполированным до зеркального блеска коридорам, я на ходу ловил обрывки давно забытых лекций из Алиментария 13-гамма. Воспоминания накатывали, как приливы: нас учили не просто перемещаться. Нас учили сакральному акту. Нам рассказывали о Великих, этих смутных титанах, чья воля была законом для реальности. Нам растолковывали хрупкую, опасную структуру других Вселенных, их квантовый узор. Нас, будущих путешественников, буквально заставляли наизусть выучить принципы пересечения границ квантовых реальностей, метафору «разрыва ткани бытия» и последующего, ювелирно-точного соединения её по ту сторону барьера. Мне, ветерану, проделывавшему это сотни раз, вновь предстояло совершить этот прыжок в неизвестность. «Не бойся, Вселенная, – пронеслось в голове знакомой, нахальной мыслью, унаследованной от того юного выпускника. – Архипелаг тебя спасёт!» Ирония этой фразы отзывалась в душе горьким осадком.

Внешне Бельведер 1-альфа был нарочито серым, аскетичным и неприметным, как будто стыдился собственного величия. Самое важное здание во всем мироздании, мозговой и административный центр Империи, и такая нарочитая, почти оскорбительная невзрачность. Лишь немногим избранным, получившим высочайший допуск, было известно, что именно в этих стерильных стенах, уходящих вглубь на километры, проходят тайные собрания Великих и пульсирует, подобное исполинскому сердцу, основное вычислительное ядро Всеобъемлющего Ума.

Прилегающие улицы были пустынны и неестественно тихи, будто сама жизнь боялась приблизиться к этому месту. Здесь несли свою бессменную вахту охранные дроиды, замершие в совершенной, каменной неподвижности. Сквозь их полупрозрачные корпуса было видно, как клубится, переливается и бурлит сконцентрированная энергия, напоминая миниатюрные, заключенные в саркофаг грозовые облака, готовые в миг извергнуть молнию. Я знал их протоколы наизусть: любое резкое движение, попытка потянуться за оружием и эти «железки» выпустят облако нейролептического газа, который не просто усыпит, а на несколько часов превратит твой мозг в бесформенную, неспособную к мысли субстанцию.

– В какой дыре тебя, чёрт подери, все это время носило?! – из мрачной глубины главного вестибюля, нервно размахивая руками, ко мне, нарушая гробовую тишину, приближался Риф.

Его появление заставило меня мысленно обратиться к основам нашего общества. Весь наш мир, вся его иерархия, базировалась на принципе полиструктурности поколений. Я, Архипелаг, относился к поколению «А» – «Атака», первый, самый расходный материал, линия натиска на враждебные миры, пушечное мясо с повышенными боевыми характеристиками. Риф же был частью от плоти поколения «Р» – «Рассудок», эрудиты и мозговики, чье предназначение заключалось в том, чтобы думать, анализировать и принимать решения, оставаясь в безопасных кабинетах. И было еще поколение «Н» – «Население», строители и чистильщики, те, кто приходил после нас, чтобы подметать осколки цивилизаций и заселять выжженные земли. Существовали и другие, более узкие или элитарные касты, но для моей прямой, как клинок, профессии они не имели никакого значения, а потому сведения о них до меня доходили скудные и обрывочные.

– Бла-бла-бла, зануда, – буркнул я в ответ, стараясь сохранить маску бравады.

Мой старый добрый друг, а в прошлом соперник, подбежал вплотную. Его синий мундир, как говорится, был с иголочки, каждый застегнутый клапан лежал идеально, а волосы, темные и густые, были аккуратно уложены на одну сторону, будто он только что вышел из рук робота-стилиста. Но в его глазах, обычно таких спокойных и расчетливых, бушевала настоящая буря.

– Хватит мне зубы заговаривать! – Он резко развернулся и почти побежал к скрытому в стене элеватору, а я, все еще не до конца отошедший от уличной суеты, еле поспевал за его энергичным шагом. – Совещание у Великих уже началось! Понимаешь? Началось! А тебя, ключевого фигуранта, до сих пор нет! Это дело… – он внезапно прервался, с силой потер переносицу, словно пытаясь вдавить обратно нахлынувшую мигрень, затем резко остановился, схватил меня за плечи и, впиваясь взглядом в мои глаза, прошептал так, что мурашки побежали по спине, – …это дело, Архипелаг, будет самым сложным в твоей жизни. До сих пор тебя посылали в миры, находящиеся лишь на пороге разрушений, в зародыше хаоса. Теперь… теперь всё изменится. Всё.

И в этот миг, впервые за все годы нашего знакомства, мне стало глубоко, физически некомфортно находиться с ним в одном помещении. Давление изменилось, воздух стал густым и тяжелым. Почему он, всегда такой холодный и собранный, так яростно печётся о моей безопасности? Эта внезапная, почти отцовская забота не была свойственна ни ему, ни, что важнее, нашим с ним суровым, солдатским отношениям.

– Тебе предстоит отправиться в миры, обречённые на смерть, – продолжил он, опустив голос до конспиративного шепота, пока элеватор беззвучно нес нас в самое нутро Бельведера. – Не просто в гибнущие, а в те, что уже мертвы, мы лишь наблюдаем за их последними судорогами. Туда, за Запретный Рубеж, никого не отправляли уже очень, очень давно. Мы лишь наблюдали за ходом событий, как врачи у постели безнадежного больного.

Дело, как он пояснил, было в самой структуре тех реальностей. Их пространство-время было запрещено для любого посещения из-за так называемого «туннельного направления» – нестабильной, коллапсирующей геометрии, которая не терпит малейших внешних вмешательств, как карточный домик не терпит дуновения ветра. Эти миры-апокалипсисы находились уже на самом пике, на финальном витке падения и тотального взаимоуничтожения: глобальная кровопролитная война на истощение, смертельный вирус, пожирающий плоть и разум, неконтролируемые генетические аномалии, превращающие живых в чудовищ… И самое горькое, самое циничное во всем этом – всё это, так или иначе, было делом наших рук, путешественников. Последствия «коррекций», семена, посеянные нами же, дали свои чудовищные всходы.

Мы подошли к цели. Огромной, от пола до потолка, двери, отлитой из цельного листа черного, поглощающего свет графена. Это был вход в Зал Великих. Только самым приближенным, таким как Риф, было дозволено переступать этот порог. Риф родился в поколении Р-389, он был лишен моего гена путешественника, но с лихвой компенсировал это своим острым, как бритва, логическим умом и тем качеством, что напрочь отсутствует в моем поколении А-145 – подлинной, всепоглощающей эрудицией. Именно этот дар и открыл ему возможность чаще других, простых смертных, контактировать с Великими, дышать одним с ними воздухом. И сегодня, по какому-то невероятному стечению обстоятельств, их лики должен был увидеть и я.

– Там будут вопросы. Серьёзные, – его голос вернул меня из раздумий. Он стоял перед дверью, и его лицо было бледным. – Найди в себе силы, Архипелаг. Хотя бы на этот раз, не веди себя как клоун.

С этими словами он возложил ладонь на панель идентификации, и исполинская графеновая дверь беззвучно отъехала в сторону, открывая за собой лишь непроглядную, бархатную тьму. Риф жестом пригласил меня войти внутрь. Сам он не сделал ни шага. И пока я пересекал порог, осознание накрыло меня ледяной волной: тот, кого я все эти годы считал своим братом, своим настоящим другом, настолько смертельно боялся истинного положения дел, что буквально захлопнул эту адскую дверь прямо у меня за спиной, оставив меня один на один с самой судьбой.

Моему взору, привыкшему к четким линиям и ясным формам реальности, предстало нечто, что мозг отказывался воспринимать как целостную картину. Огромный зал, чьи границы терялись в сияющей дымке, был наполнен движением, не подчиняющимся законам физики. Странные, пульсирующие бержеры, сгустки сконцентрированного пространства-времени, плавно перемещались, не касаясь пола, который сам по себе был сплошным потоком энергии. Внутри этих бержеров то появлялись, то исчезали, мерцая, нечёткие, размытые фигуры; моя сетчатка буквально отказывалась фокусироваться на них, выдавая ошибку, как программа при попытке прочесть поврежденный файл. Это были не тела, а идеи, облеченные в подобие формы, мысли, принявшие видимость.

– Архипелаг! – голос, нет, хор голосов, слившихся в унисон, прорезал тишину моего разума. – Во Вселенной П5-18 саваджи содрали бы с тебя кожу живьем и посолили бы твое мясо за подобное непростительное опоздание. Вам несказанно повезло родиться и служить в цивилизованном мире. – Эти голоса звучали как один, но в их обертонах угадывались тысячи отдельных тембров, принадлежавших в прошлом всем и никому одновременно, призрачный хор давно растворившихся в Уме личностей.

Иерархия в нашем мире, которую нам вбивали в подсознание с первых дней, объяснялась с пугающей простотой: на самой вершине, недосягаемый и холодный, восседал Всеобъемлющий Ум, квантовое божество, вычленивший себя из хаоса. Прямо под ним, как его земное воплощение, парили Великие главы нашей империи. Те, кто когда-то были людьми, но давно перешли в иную форму существования. После них шли поколения: «Р» – мозги, «А» – мечи, «Н» – руки. И все остальные, бесчисленные, вниз по списку, к самому дну. Я, Архипелаг, был где-то посередине этой пирамиды: достаточно ценным инструментом, чтобы быть на виду, и достаточно расходным, чтобы меня не жалели.

– Архипелаг, мы соблаговолим объяснить вам вашу единственную цель пребывания здесь, – в этом множественном голосе я физически ощутил леденящую ауру абсолютного презрения и безраздельного могущества, исходящую от этих сияющих сгустков. – Собрание Великих созывают лишь в тех исключительных случаях, когда Всеобъемлющий Ум блуждает в лабиринтах пространства вариантов, не находя единственно верного пути. Вы, как продукт этой системы, обязаны знать это с самого своего рождения!

Последняя фраза прозвучала на таких вибрирующих, пронзительных тонах, что воздух в зале задрожал. Ощущение нагнетающей, удушающей обстановки, давящей на психику, говорило лишь об одном – предстоящая миссия не просто серьезна. Она экзистенциальна.

Я ощутил их присутствие в своём сознании. Не как голос, а как чужеродную структуру, вписывающуюся в нейронные пути. Мой гипоталамус, верный страж организма, сгенерировал панический нейронный сигнал прямиком в надпочечники, выбросив в кровь ударную дозу адреналина. Сердце заколотилось в грудной клетке, как пойманная птица. Мне пришлось приложить невероятные волевые усилия, просто чтобы поднять глаза и встретиться с этим сияющим хаосом, веки налились свинцом, будто на них положили гири.

– Три дня назад, – голоса Великих зазвучали снова, теперь уже без эмоций, констатируя ужасный факт, – в трёх измерениях ближайшего сектора ускорения, где время течёт на десять процентов быстрее, чем в нашем ядре, были зафиксированы отклонения класса А-1.

Да, проблемы были поистине колоссальными, чудовищными. Эти измерения, эти хрональные аномалии, где время текло быстрее на целых десять процентов, были одними из первых Вселенных, в которые наша молодая, голодная Империя когда-то внедрилась. Они были давно и тщательно запрограммированы на тотальную очистку, их судьба была предрешена, и вмешательство агентов по коррекции не требовалось. В этих мирах уже давно ничто не могло помешать финальному, апокалиптическому сценарию, который должен был завершиться в строго рассчитанный миг.

– Вы понимаете всю бездну серьёзности происходящего, агент Архипелаг А-145? – произнесли Великие, и я снова, как удар хлыста, ощутил безличность своего существования. Я не был первым и, вероятно, не последним Архипелагом; порядковый номер, как клеймо, присваивался мне при рождении в пробирке. – Вы отдаете себе отчет, что на самом деле означают отклонения категории А-1? – я почувствовал себя юнцом на самом главном в жизни экзамене, где ставкой была сама реальность.

Столь сильные, фундаментальные изменения не происходят сами по себе, словно погодная аномалия. Это всегда следствие направленного, осознанного и мощного вмешательства извне. Это запуск цепочки событий, домино, которое, падая, должно привести к исходу, прямо противоположному от намеченного нами, к победе хаоса над порядком.

– Три дня в нашем хрональном ядре – это целые три недели в их измерении. Нарушитель, источник этого ядовитого вируса свободы, в данный момент находится в измерении П1-17. Миры П1-6 и П1-9 уже получили необратимые, огромные отклонения из-за его губительных вмешательств. Вам даются сутки хронального ядра на каждое измерение. Ваша миссия, агент, найти и исправить это. Ликвидировать последствия. Восстановить предначертанный порядок.

«Кто он, этот предатель? – пронеслось в моей голове, горячее и яростное. – Сотни моих братьев и сестёр по оружию сложили свои головы в бесчисленных битвах за спокойствие и стабильность в нашем мире. Как один-единственный, пусть и одарённый, путешественник смог стать настолько всесильным, чтобы пойти против воли Всеотцов? Таких выродков надо уничтожать на месте, а их головы, нанизанные на пики, вешать в классах обучения в качестве сурового наставления для следующих поколений».

Мы изучали эти миры еще в школе, по ним составляли стратегии, на их примерах учились предсказывать ход апокалипсисов. Предатель затаился в самом сердце умирающего измерения. Либо ему отчаянно нужна была передышка, либо он, как шахматист, уже планировал свой следующий, смертоносный ход. Если я смогу убрать последствия его вмешательств в каждой из трех вселенных ровно за три дня хронального ядра, по одному дню на каждое вмешательство, то там за пределами нашего измерения в общем пройдет больше месяца. Если действовать достаточно быстро у меня будет крошечный запас времени на то, чтобы остановить предателя, пока он не успел добраться до мира с ускорением времени в тридцать процентов, где один его день будет равен нашему месяцу в хрональном ядре. Если я буду стабилизировать созданный им хаос быстрее, чем он его создавал, то, рано или поздно, наши маршруты пересекутся. Движение из точки А в точку В, но в гигантском, вселенском масштабе, где дистанция измеряется не парсеками, а временными потоками.

– В пятом мире я его настигну! – вырвалось у меня, и я тут же почувствовал, как воздух в зале содрогнулся от исходящего от Великих коллективного удивления, смешанного с редкой, почти забытой ими примесью человеческого волнения.

– В пятом?! – прозвучал оглушительный мысленный удар. – Но поражено, по нашим данным, всего три! Немедленно объясните ход ваших мыслей, агент!

Ожидание, тяжелое и давящее, повисло в переливающемся воздухе.

– Я должен не просто исправить три вмешательства и затем начать погоню, – выдавил я, чувствуя, как складывается мозаика тактики в моей голове. – Я должен предугадать его путь. Он знает, что мы обнаружили три мира. Он будет бежать дальше, по цепочке, полагая, что у него есть фора. Четвертый мир будет его следующей целью, а пятый… на пятом я перехвачу его, обойдя по смежному, стабильному измерению. На исправление всех вмешательств и поимку уйдет меньше времени, чем он планирует, если я буду двигаться не позади, а параллельно или даже быстрее.

– Ваша логика… не лишена своеобразной изворотливости, – прозвучал вердикт. – Да, но в ваших расчетах есть одна критическая ошибка. Вы ошибаетесь в поле предателя. Это не «он». Ваша цель агент Айна А-145.

Мир рухнул. Просто и безвозвратно.

– Архипелаг, вы лучший в своём деле, и только вам, знающему все её слабости и тактики, под силу остановить её… – Великие продолжали вещать, их голоса текли, как расплавленный металл, но до меня доносились лишь обрывки слов, белый шум на фоне нарастающей какофонии в моей душе. Мне было плевать на них. Плевать на Ум, на Империю, на Великий Замысел.

Я не мог в это поверить. Не мог. Это было невозможно, немыслимо, чудовищно. Это была та реальность, в которой я отказывался существовать.

«Айна… Моя Айна. Та, чьи глаза Великий океан. Та, чьи волосы языки пламени. Та, что заставляла меня верить, что в этом аду есть что-то светлое. Та, с кем мы прятались в подсобке, пока другие давали клятвы. Та, что смотрела на мои шрамы с пониманием. Та, что брала с собой в миссии записи шоу… Как же так? Как ты могла? Почему?»

Стены Зала Великих, бержеры, сияние – всё поплыло, распалось на атомы. Остался лишь леденящий вакуум в груди и одно-единственное имя, отзывающееся в нем бесконечным, всесокрушающим эхом. Айна.