Чистые сердцем

Ибо, нет больше той любви, как если кто
положит душу свою за друзей своих.
(Евангелие от Иоанна гл. 15 ст. 13)



ЧАСТЬ I

1

Христина одевалась быстро. Несмотря на нежный возраст и прелестное личико, дивной утренней феей назвать ее было сложно – сказывалась бурно проведенная ночь.
- Деньги на ломберном столике , у камина… - вяло молвил я.
Девушка ловко пересчитала купюры, и бровки её удивленно приподнялись.
- Так много!.. Арсюша, теперь я только с тобою дружиться буду, с
другими ни-ни!
- Ладно, ступай. Нужна будешь – позову.
Тряхнув белокурой головкой и скорчив забавную рожицу, юная лоретка  тотчас упорхнула.
Я же лежал в полной прострации. Голова моя мало что соображала и словно свинцом налита была – похмелье, увы, дело не шуточное.
Через пару минут я всё же поднялся с дивана, с трудом натянул халат и отправился в ванную комнату. Освежив лицо холодной водой и утершись мягким полотенцем, я, шатаясь, проковылял к столу. С отвращением выпив коньяку и занюхав его заветренной лимонной долькой, я рухнул в кресло. Скоро мне полегчало, и я уснул, слыша свой храп даже сквозь пьяное забытье.
Проснулся я только часов в пять следующего утра. Из открытого окна доносился свежий запах сирени, беззаботно щебетали птахи, в комнату с робким любопытством заглядывали первые солнечные лучи.
Мысль о смерти пришла внезапно. Вернее, где-то в глубине души она таилась уже давно, укрепляясь тем больше, чем больше я чувствовал  всю безысходность и ужас своего положения. Сейчас же она вдруг конкретизировалась, блеснув своей холодной неотвратимостью. От неожиданности я даже перекрестился.
«Решено! – подумал я. – Окончательно решено! И пусть это грех непростительный, но всё же пред Очами Божьими не хотелось бы предстать в столь непотребном виде».
Помывшись и убрав со щёк неопрятную рыжую щетину, я надел новую твидовую пару. Способ самоубийства сомнений не вызывал – пуля. Я всё же был эстет, и представить себя висящим где-нибудь на берёзе с выпученными глазами я, разумеется, не мог.
Проверив револьвер, я положил его в карман, туда же сунул плоскую фляжечку с коньяком и осторожно, чтобы не разбудить прислугу, вышел из дома. Спустившись по ступенькам террасы и пройдя аллеей, я незаметно вышел с территории усадьбы и устремился по знакомой тропинке, по которой не раз хаживал в одиночестве, погрузившись в свои мрачные мысли.
Утро выдалось замечательным. Миновав край пшеничного поля, я оказался в берёзовой роще. Лес только просыпался, было свежо и шумно от птичьего многоголосья. Но все это я ощущал как бы со стороны, отрешённо, лишь констатируя сам факт красоты бытия. Ноги мои в модных лаковых ботинках механически шагали по тропинке, изредка перепрыгивая корни деревьев. Голова же судорожно соображала, что же случилось?.. Как решился я на этот шаг отчаяния, на путь физической, да и душевной погибели?!

2

Вырос я в обычной дворянской семье. Фамилия наша не была такой уж знатной, но родители мои были людьми добрыми и образованными, да и деньги у них водились, мы не бедствовали.  Будучи единственным ребенком, я был объектом постоянного внимания и заботы. За что бы я ни брался, все у меня получалось, все спорилось. Страстью моей было рисование. Я часами проводил время в огромном парке нашей усадьбы, пытаясь с помощью кисточки и   нетвердой еще детской руки передать захватывающие пейзажи  окружающего меня мира. Все прочили мне карьеру художника, да и сам я был уверен, что когда-нибудь мои полотна украсят стены самых известных музеев мира.
Музой моей и верным другом в детских шалостях и проделках была дочь наших соседей, моя ровесница Стася Колоскова. Родители ласково называли дочку «Колосок», я же иногда дразнил ее «Худышкой» – Стася ужасно злилась, но всегда очень скоро прощала меня.
Родители наши излишней строгостью не отличались и давали нам полную волю, лишь иногда слегка журя за какие-нибудь уж очень опасные проказы. В общем, мы со Стасей жили полноценной и счастливой ребячьей жизнью.
Лет в четырнадцать наши детские отношения, что неудивительно, переросли во взаимную любовь. Это чувство просто ошеломило нас своею чистотой, страстью, новизной. Оно было, словно тёплый, наполненный запахом цветов весенний ветер – свежесть и аромат чувствуешь, а ухватить его, понять, напиться им вдоволь не получается.
Я часто рисовал Стасю, а потому у меня осталось множество её портретов и карандашных набросков. И все они полны той живой, чистой и славной энергией, которую так щедро источает юность.
Но, пожалуй, особенно дорогим для меня всегда оставался ее портрет, выполненный мною в неожиданной иконописной манере. Желание нарисовать такой портрет было для меня тогда совершенно закономерным – все дело заключалось в том, что у Стаси было очень необычное лицо. Скорее даже, это было не просто лицо, но лик, словно сошедший с древней, пережившей века и века иконы – все ее черты были пронзительно правильными, простыми и одухотворёнными.  Общего впечатления не портили даже веснушки, живописно рассыпанные и на высоком, слегка выпуклом лбу, и на чуть вздернутом носике, и на румяных, вечно улыбающихся щечках.
Случилось так, что, будучи еще совсем маленьким, я неоднократно бывал в иконописной мастерской, где наблюдал за неспешной работой иконописцев, и потому хорошо запомнил основные приемы работы на деревянных поверхностях. И вот в четырнадцать, вдохновленный своим светлым чувством, я взял подходящего размера ольховую доску, тщательно отшлифовал ее, отделил «ковчежец» от «поля», и, не забывая о принципах обратной перспективы, перенес на доску столь дорогой для меня Стасин образ.  После этого я местами затемнил портрет, искусственно подстарил, быстро высушил влажную еще поверхность, дабы на свежей краске появились паутинки трещинок, и понес показывать свой шедевр Стасе и нашим родителям. Но вместо привычной порции похвал и восхищения я получил неожиданный нагоняй – портрет был признан натуральным кощунством, правда «кощунством, достойным восхищения» – по крайней мере,  так выразились Стасины родители, пытаясь защитить меня от праведного гнева моих богобоязненных родственников. И вот только поэтому «икона» не была сожжена в печи, но, напротив, до сих пор висит на стене в моем кабинете, и до сих пор смотрят на меня с неё необычные голубые глаза, до сих пор любуюсь я ниспадающими на белые плечи густыми, пшеничного цвета волосами, до сих пор...
Все закончилось, когда нам было по пятнадцать лет – Стася погибла, сорвавшись с моста в нашем парке. Как это произошло, я не могу понять даже сейчас.
Была осень, и мы стояли на мосту, болтая и лениво наблюдая за огненно-рыжими кленовыми листьями, которые, оторвавшись от веток, плавно и деликатно падали на дно глубокой лощины. Внезапно металлические перила  моста с устрашающим гулом завибрировали, и какая-то неведомая, страшная, непостижимая сила  просто выбросила Стасю с моста. Её тело, описав правильную дугу, с хрустом ударилось о склон лощины, неловко скатилось вниз и замерло. Я мгновенно понял, что Стася мертва – живой человек так лежать не может – неподвижное, распластавшееся тело с неестественно вывернутой рукой и разметавшимися по траве густыми светлыми волосами.
Видимо, я сильно плакал или звал на помощь – не помню. Но очень скоро прибежали какие-то люди... дворня. Меня оттащили от Стаси. Последнее, что я запомнил тогда, прежде чем провалиться во что-то липкое и леденящее, была белая кошка с узким чёрным ошейником. Появившись из кустов, она легко прыгнула на грудь  исковерканного Стасиного тела и, зевнув, свернулась калачиком. И по сей день преследует меня видение этого беззащитного, окровавленного тела с мерзким животным на груди.

3

Когда Стасю хоронили, меня в усадьбе не было – родители, видя мое неподдельное горе и, беспокоясь о моем душевном здоровье, отправили меня к родственникам в город. Вернулся я в родной дом только через год после случившейся трагедии. Душевная моя рана потихоньку заживала, но я ни разу не был на Стасиной могиле, да и мост над лощиной обходил стороной – еще слишком яркими были воспоминания. Причина гибели моей подруги так и осталась для  всех загадкой. Официально считалось, что Стася погибла в результате несчастного случая, по неосторожности. По крайней мере, именно так было напечатано в местной малотиражке.
Рисовать я с тех пор перестал, но иногда всё же пересматривал свои детские наброски и Стасины портреты. Глядя на них, я никак не мог поверить в то, что Стаси теперь нет. Она жила в моих мыслях, воспоминаниях, видениях, снах... Окружающий же мир стал для меня каким-то блёклым и словно отгородился от меня призрачной стеною. Стена эта называлась «Стасина смерть», и пробить её не было ни возможности, ни желания. Я стал молчалив и раздражителен.
Шли годы. Окончив учебу в университете, я по традиции отправился путешествовать – Германия, Италия, Франция... Постепенно под действием новых ощущений я совсем успокоился и о случае у моста почти не вспоминал. Меня захлестнула новая жизнь, сопровождавшаяся ежедневными пирушками и романтическими встречами то с легкомысленными  и жизнерадостными француженками, то с простоватыми  белобрысыми немочками...
Со временем я пресытился, и меня уже не устраивали банальные романы. В меня словно бес вселился, и мне хотелось причинять женщинам боль душевную, чувствовать их зависимость от меня и своё мужское превосходство. Женские слёзы были тогда для меня дорогим бальзамом. Хотя иногда я все же каялся и давал себе зарок вновь стать добрым и честным, жениться, остепениться... Но приходил новый день, и все оставалось по-старому.
Несмотря на свой откровенно распутный образ жизни, я снова стал рисовать. Рука моя, истосковавшаяся по кисти, легко вырисовывала непривычные русскому взгляду пейзажи. Полотна имели успех и быстро распродавались. Я получал за них неплохие гонорары, которые, впрочем, немедленно тратил на дальнейшие развлечения.
Вернувшись в Россию, я застал родителей в добром здравии. Они были рады моему возвращению. Надо сказать, что за время моего отсутствия они подыскали мне невесту – скромную и достаточно милую девушку с приличным приданым. Вскоре произошла помолвка, но я, отдавая себе отчёт в том, что нисколько не люблю её и все происходящее - лишь дань традиции, «пустился во все тяжкие».  В конце концов, родители невесты, узнав о моих похождениях, помолвку расторгли, чему я был неописуемо рад. По этому случаю я устроил грандиозный пикник на природе с цыганами, водкой и дамами.  Увы, банально, зато как приятно!  Вот после этого пикника ко мне и стала «являться» Стася, та самая, погибшая почти десять лет назад.
Прибывши с выше упомянутого многодневного разгуляя, я лег спать и вдруг почувствовал, что в комнате я не один. 
«Почудится же на хмельную голову!» – с раздражением подумал я, увидев зыбкий силуэт у окна.
Но скоро моя досада сменилась испугом.  Вскочив, я быстро зажег свечу и лицом к лицу столкнулся со Стасей!  Выглядела она так же, как и за мгновение до смерти – были видны даже веснушки на ее бледном и таком родном личике. На меня с немым укором смотрели ее глаза, на щеках блестели слёзы. Не успев сообразить, что это только видение, я попытался обнять ее, но руки ощутили лишь пустоту, а Стася мгновенно оказалась у закрытой двери, метрах в двух от меня.
- Не трогай меня, - тихо произнесла  она. – Твои руки грязные, а я мертвая...
После этого Стася плавно развернулась и, пройдя сквозь закрытую дверь, исчезла.
И тут же, откуда-то сзади, раздался едва слышный хлопок и последовавшее за ним лёгкое потрескивание. Обернувшись, я с ужасом обнаружил, что темную мою комнату теперь освещала не только зажженная мгновение назад свеча – на стене, озаряя всё оранжево-алым светом, пылал так  любимый мною Стасин портрет-икона. Сорвав с дивана плотной ткани чехол, я стал тушить горящую «икону», и через несколько секунд мне удалось сбить с неё пламя. Когда же я взял «икону» в руки, то выяснилось, что она не только не пострадала, но даже и не нагрелась. Зато крашенная светло-зелёной штукатуркой стена, на которой «икона» висела, покрылась тонким слоем жирной черной сажи.
Я не спал всю ночь, беспрестанно куря и прикладываясь к графинчику с коньяком. Забыться удалось только к утру, но забытье было прервано лёгким дуновением. Открыв глаза, я успел увидеть только метнувшуюся к двери неясную тень, и вдруг обнаружил в своей ладони листок, на котором таким знакомым  неровным детским почерком было написано следующее: «Арсений! Как же у меня душа за тебя, глупого, болит! Что же ты с собою творишь?!»
В этот момент в глаз попала какая-то былинка,  я сморгнул, а когда вновь открыл глаза, то никакой записки в руке уже не было.
Подобные явления стали происходить с пугающей регулярностью – я и боялся их,  и в то же время  ждал, не желая себе в этом признаться. Стасю я видел достаточно чётко, но чаще просто чувствовал. После каждого её появления в комнате оставался запах каких-то неведомых мне трав, отдаленно напоминающих не то жасмин, не то полынь. Я стал плохо спать, аппетит пропал вовсе. Меня постоянно преследовало чувство какой-то нависшей надо мною беды, вот-вот обещающей разразиться. Я перестал общаться с друзьями, в тревоге запирался в своей комнате один. Единственным моим занятием в те дни было писание картин, которые в корне отличались от моих прежних работ – всё получались какие-то неизведанные миры, да неземные чудища. Постоянно было ощущение, что для того, чтобы писать свои полотна, мне не хватало традиционного набора красок, и мне приходилось  экспериментировать с цветом, от чего мои полотна становились не только необычными и неожиданными, но даже несколько вычурными.
Иногда, когда мне было уж совсем невмоготу, я приводил знакомую мне девушку, на короткое время забываясь в объятиях чужой, и, в общем-то, чуждой мне женщины. Родители были озабочены моим состоянием настолько, что настояли на консультации у доктора.

4

Сей эскулап посетил меня, когда я в прострации лежал на диване. Я не был пьян – алкоголь уж нисколько не помогал истощенной душе моей. Да и физически я ослаб настолько, что  меня хватало лишь на то, чтобы, лежа на спине, рассматривать богатую лепнину на потолке.
Попросив всех выйти из комнаты, доктор энергично помыл руки  и уселся  на стул рядом со мной.  Он как-то быстро расположил меня к себе, разговорил и даже сумел несколько развеселить. Из-под традиционного pince-nez  на меня смотрели умные, веселые и внимательные глаза. Доктор осмотрел меня полностью, отметив даже несколько большее количество позвонков в копчиковом отделе. Действительно, у меня там было нечто вроде хвостика длиной с фалангу пальца, но особых неудобств это мне не приносило, и хвостику я не придавал решительно никакого значения.
-  Такая аномалия встречается довольно редко, - весело констатировал врач. - Но осмелюсь предположить, что причина вашего, Арсений Кириллыч, нездоровья не в паре лишних позвонков. Болезнь ваша  - типичная ипохондрия, вещь нынче достаточно распространенная. Вы человек, как бы это сказать – тонкой душевной организации, плюс психическая травма, полученная в юности, плюс неправильный образ жизни, и всё это усугубляется алкоголем ! Да-с!.. Можно сказать  - замкнутый круг. Вот вам духи-то и мерещатся. Мой вам совет – ведите жизнь здоровую, ешьте побольше, гуляйте. А духов не существует – в этом вы можете убедиться, посетив «Анатомический театр» – так, потроха одни! Да-с!
Кстати, по поводу ваших картин – не продадите? Дам хорошие деньги. Хоть к мистике я отношусь категорически, но картины, замечу, изумительные! Да и наглядное пособие будет для студентов. Представляете – видения господина Н., страдающего ипохондрией! Буду вам по-человечески благодарен.
- Даром возьмите, доктор.
         -  Ни в коем случае!..  Могу заверить, что картины ваши денег стоят. И поверьте, не малых денег!
На том и порешили. Забрав несколько моих последних полотен и оставив на столе чек на довольно крупную сумму, доктор ушел.
Посещение врача благотворно отразилось на моем душевном состоянии, вселив определенное спокойствие и уверенность. Несколько дней я чувствовал себя неплохо, видения не повторялись, восстановились сон и аппетит. Но дней через пять я беспричинно впал в состояние ещё более тяжёлое и гнетущее – меня сковал страх, страх тупой и непреодолимый. Хотелось убежать, пройти сквозь стены. Я боялся даже звука своего голоса. Но самой страшной была мысль, что ночью я буду один. Поэтому-то я и пригласил Христину  – вдвоём всё веселее.

5

На этом размышления мои прервались   - я очнулся у ворот кладбища, хотя цель и место моего похода были совсем в другой стороне. Видимо подсознательно, перед уходом в мир иной, я решил-таки посетить Стасину могилу, на которой не был ни разу. Посетить ее и попрощаться уже навсегда. Я знал, что задумал грех непростительный, что, перейдя грань между жизнью и смертью подобным образом, я вряд ли встречу «ТАМ» Стасю – самоубийц-то в «Райские кущи» не пускают, а Стася, в моём понимании, могла находиться только там.
Кладбище было огромным, но я быстро нашел нужную мне могилу, будто кто-то уверенно вёл меня по узеньким, бурно заросшим репейником и крапивой тропинкам, петляющим между памятников, ржавых оградок и покосившихся деревянных крестов, заставляя подчас идти напролом, раздирая кусты, перепрыгивая через кучки кладбищенского мусора и царапая руки о ржавые  калиточки.  В конце концов, вспотевший и взлохмаченный, я оказался у могилы с памятником в виде маленькой часовенки из известняка. За десять лет могила слегка осела, камень местами потрескался и порос зеленовато-бурым мхом, но на нем еще явственно была видна надпись:
               
                Колоскова
Анастасия
Владимировна
24.1. 1885- 15 .9. 1900
Жития ея было пятнадцать лет
 
- Ну, здравствуй, Стасечка! – сказал я вслух и присел рядом на деревянную скамеечку.
Если не считать шума листвы и пенья птиц, то можно было сказать, что тишина вокруг стояла поистине гробовая. Воздух был свежим, и я остро чувствовал запах земли и прелой травы. Вокруг Стасиной могилы бурно разрослись незабудки и дикая земляника. Все было покрыто искрившейся под солнцем росой. Шум листвы и аромат трав ввели меня в какое-то сладкое оцепенение. И не верилось, что в таком месте может быть столь легко и спокойно на душе. Я провел рукой по памятнику на могиле, ощущая неровность и шероховатость камня и теплоту уже успевшего нагреться на солнце мха.
- Вот видишь, я пришёл... – шепнул я.
- Вижу, - раздался за спиной знакомый голос.
От неожиданности вздрогнул, и неловко обернувшись, сильно ударился обо что-то головой. Последнее, что я успел заметить, теряя сознание – стоящая надо мною девушка, отдаленно напоминающая Стасю, с букетом незабудок в руках.

6

Темнота была холодная, вязкая, бесконечная...
Лишь иногда в сознании проносились яркие разноцветные искорки.  Я не мог дышать – казалось, кто-то огромный и мягкий навалился сзади и сдавил грудь. «Словно живьём зарыли!» - мелькнула мысль, пугающая своей беспомощностью и безысходностью. Лишь благодаря огромному усилию воли я сделал первый глубокий вдох, второй, третий... и очнулся.
То, что я увидел, не оставляло никаких сомнений в том, что я уже не на земле, но в Царстве потустороннем, хотя переход сюда я представлял себе несколько иначе.
Оказалось, что я лежу на плоской вершине какой-то огромной скалы, и пейзаж вокруг меня был одинаково однообразным и тоскливым – серые, покрытые скудной растительностью камни, не дававшие никакой защиты от холодного, пронизывающего, навевающего странное оцепенение ветра. Небосвод был так же уныл и туманен. Всё вокруг казалось мрачным, однообразным и величественным.
Прислушиваясь к порывам необычного ветра, я все больше и больше погружался в блаженное сонное состояние, которое, впрочем, нисколько не мешало мне рассуждать. Я ни секунды не сомневался в том, что именно Стася исподволь привела меня к своей могиле и «помогла» мне удариться головой о камень.
«Пыталась убить? – рассуждал я. – Но зачем? Разве что душу мою спасла, чтобы я не сам на себя руки наложил, а погиб в результате несчастного случая – всё чин чином, и греха вроде бы нет».
- Может и спасла, – раздался голос справа от меня. 
Борясь со смятением, я повернул голову на голос.
Не сразу узнал я в сидящей напротив женщине, скорее Ангеле, бесшабашную подругу детства – ни густых пшеничного цвета волос, ни веснушек. Рядом со мной, изящно  устроившись на валуне, сидело почти бесплотное существо. На плечи, струясь серебристой мерцающей волной, ниспадали волосы, украшенные венком из неизвестных мне цветов. И только глаза на этом великолепном, словно точёном лице выдавали Стасю – такие же огромные и голубые.
- Рада видеть тебя, Арсений Кириллыч, -  сухо молвила Стася, или как там... я уж и не знал, как называть и воспринимать ее теперь.
Словно читая мои мысли, моя бывшая подруга, а ныне представительница мира потустороннего, произнесла: 
- Ты не бойся меня, ведь я все та же и зла тебе не желаю. Просто нам поговорить с тобой надо. Не пугайся – ты не умер, и то, где мы сейчас находимся – не «Мир иной», а я не блаженная Феодора, чтобы тебе по «Райским садам» экскурс делать. Просто это - единственное место, тот мир, где мы с тобой легко общаться можем.
Закончив говорить, Стася иронично посмотрела на меня, улыбнулась и спросила: 
-Что, никак не можешь привыкнуть к моему нынешнему обличью?
 Я кивнул. 
- Ну, тогда закрой глаза и посчитай до трёх.
 Я так и сделал.
На счёте «три» я открыл глаза  - передо мной задорно улыбаясь,  стояла прежняя, простоволосая и веснушчатая Стаська, такая же бойкая и радостная, как в детстве.
- Ну, что, я думаю, так общаться будет проще!  - весело констатировала она.
Я встал с колен и подошел к Стасе. Мы обнялись. Прижавшись к ней, я тут же забыл и о её смерти, и про десять последующих лет, и о мысли застрелиться – забыл обо всем.
- Ну, хватит  – слегка смущаясь, произнесла Стася и мягко отстранилась. - Ты тут пока освойся, а я тем временем подумаю, как тебе всё подоходчивей объяснить.
Уже полностью придя в себя, я огляделся и с удивлением обнаружил, что после столь неожиданного Стасиного перевоплощения чудесным образом изменился и окружающий нас мир. Он был для меня одновременно новым и знакомым – именно его писал я на своих холстах всё последнее время,  именно эти необычные краски пытался выразить.
Не знаю, должно быть оттого, что Стася была рядом или по какой иной причине, но я пребывал в состоянии абсолютного покоя, неги и блаженства, которое вряд ли можно было испытать на земле. 
«Словно в предвкушении праздника», – подумалось мне. 
Интересным феноменом для меня было изменение зрительного восприятия окружающего  мира – краски казались намного сочнее, но и тоньше. Предметы, на каком бы расстоянии от меня не находились, виделись чётко, без усилия глаз. Пейзаж изобиловал совершенно неизвестными мне деревьями, травами и цветами, которые сладко благоухали и кружили голову. Солнца я не видел – было просто небо, дававшее света ровно столько, чтобы без труда видеть все, что заблагорассудится. Вдали были видны скалы, с которых струились прохладные, искрящиеся ручьи.  Всё тут – и шум деревьев, и журчанье воды, и гомон птиц, словно подчиняясь невидимому дирижеру, складывалось в определенный ритм и гармонию. Но если это замечательное место еще не Рай, то каков же Рай?!
- Ну, как тебе тут? -  весело спросила Стася. 
          -  Здорово!
Тогда она взяла меня за руку и мы не спеша пошли по едва заметной тропинке. И тут я понял, что мы уже бывали здесь. Бывали ещё тогда, в детстве, в юности,  когда вот так, слегка прижавшись друг к другу, гуляли в самых отдаленных уголках нашего парка. А, может, мы бывали и не здесь, но,  по крайней мере, тогда нам было так же хорошо, как сейчас. Я уверенно говорю «НАМ», потому что точно знаю, что Стася тогда испытывала  такие же светлые и сильные чувства, как и я.
Неожиданно Стася, слегка нахмурив брови, начала свой рассказ.
- Наши с тобой беды начались не в тот день, когда меня сбросили с моста, а за месяц  до этого, вернее, с самого моего рождения, а если быть еще более точной – они начались в тот миг, когда на земле появились первые необычные существа, которых в дальнейшем стали называть ворожеями, ведьмами или колдунами.
- Постой, постой! Что значит -  тебя сбросили?! Я же видел, что ты упала сама!
- Нет! Меня сбросили! Но видеть этого ты не мог. Но давай по порядку.
Всё дело в том, что бабка моя – ворожея, проще говоря, она ведьма, одна из самых сильных в своей среде.
- Я-то думал, что колдуны и ведьмы только в цирке бывают.
- В цирке бывают шарлатаны, а моя бабуся - настоящая. Как бы тебе
 это объяснить? Есть ведьмы ученые - это совершенно обычные люди, отрёкшиеся  от Господа и научившиеся колдовать. По злобе, по гордыне своей выбирают они это поприще. Их владыка и кумир – сатана. Есть ведьмы природные, уже родившиеся с теми или иными задатками. Они могут прожить жизнь, даже не зная, не ведая, кто они. Моя же бабка – природная ведьма, с огромным врождённым потенциалом, усилившая его ещё и особым знанием. В ведьмы её посвятила и научила её бабка, а ту – её. Когда мне исполнилось четырнадцать, пришла и моя очередь. Я тоже «природка», со всеми внутренними талантами  и внешними причиндалами – у меня даже хвостик имелся.
Тут я вспомнил о своих «лишних» позвонках, но промолчал .
Стася же продолжала.
 - Бабка приехала посвящать меня за месяц до случая на мосту. Она умирать собралась, а знания передать надо, иначе никак!  Ей уже время настало, да и я подросла. Бабка ко мне и раньше приезжала, исподволь, деликатно объясняя мне – кто я, и что должно статься в будущем, немного подучивала. Ритуал посвящения совпал с самым рассветом  нашей с тобой любви. Но стать ведьмой для меня означало не только отречься от Бога, но и проститься с тобой. Но даже о Боге я тогда не думала – думала я тогда только о тебе! Любила же я тебя не просто девичьей любовью, но страстью прирождённой ведьмы, что в сто крат сильнее. И не власти над миром мне хотелось, но обычного женского счастья -  счастья быть рядом с тобой! Вот я от посвящения и отказалась. Бабка была в гневе и замешательстве. Ты, сам того не ведая, нарушил все её планы. Вот она и решила тебя убить, надеясь тем самым сломить мою волю и добиться своего. Не я тогда должна была полететь с моста, а ты! Я же поняла всё слишком поздно, когда к тебе уже приблизились невидимые руки бабкиных слуг, и мне ничего другого не оставалось, как только встать на твоё место. Вот так я и погибла! А ты, мерзавец, за все десять лет, что меня не стало, мне даже свечку «за упокой» ни разу не поставил!
Закончив говорить, Стася, закусив губу,  расплакалась и села на траву, по-детски поджав под себя колени.  Меня же душило чувство горечи, потери, злобы на проклятую старуху. Я так был виноват перед Стасей, перед нашей любовью.
Немного успокоившись, Стася стала рассказывать дальше.
- Ты не представляешь, что испытала бабка, когда проиграла – ведь случайно убив меня, и, догадавшись, что на смерть я пошла добровольно, спасая тебя, она именно проиграла! Её бешеное честолюбие было не просто уязвлено, оно было совершенно растоптано. Особенно её бесило то, что я сама сделала выбор, и выбор этот был не в её пользу. Из правопреемницы я превратилась для неё в главного врага, и её уже ничего не интересовало, как только причинять мне боль, даже мёртвой. Для этого ей не нужно было ни сатанинских плясок на моей могиле, ни глумления над моим мёртвым телом. Всё было намного проще – она взялась за тебя. Знала, прекрасно знала старая, что, мучая тебя, она и надо мной издевается. Бабка играла с нами с удовольствием, со смаком, то затягивая силки, то отпуская их. Пойми же ты, наконец, что каждая твоя рюмка водки – это моя бабка! Любой твой грязный роман – это моя бабка! Боль, которую ты несёшь обманутым тобою женщинам – это бабка! Боль, которую испытываешь ты сам – это тоже моя бабка, которая потихоньку с ума тебя сводит. И если ты не возьмёшь себя в руки, не поймёшь, что происходит, то деградируешь полностью, и тогда неизвестно, что ты ещё натворишь! А кончится всё тем, что ты умрёшь и окажешься в аду, да и меня туда потянешь!
- Но почему в ад должна идти и ты?
-   А ты не понимаешь? Ведь я однажды уже отказалась от жизни  ради тебя, и боюсь, что теперь мне придётся отказаться и от Рая – ведь без тебя мне там делать нечего.
И вдруг я понял, что Стася не совсем права – нет, не с ума хотела свести меня проклятая старуха, хотела она нечто большего.  Но я не стал делиться со Стасею своей догадкою, чтобы не расстраивать её уже совсем.
- Ещё когда я была жива, - продолжила  Стася, - ну, то есть жила там, в
твоём мире, я часто повторяла про себя одну фразу, которой меня научила одна старушка: «Пусть лучше зло победит меня, чем оно победит во мне!»  Я ещё не знаю точно, но что-то мне подсказывает, что эта фраза – ключ к твоему спасению.
Помолчав какое-то время, Стася вопросительно посмотрела на меня.
- Арсений Кириллыч, вам пора, - послышался чей-то голос.
Я обернулся, но никого кроме нас со Стасей  поблизости не  было.
- Пора...- тихо повторил голос, и меня вдруг затянуло в невесть откуда взявшуюся воронку, закружило в вихре пыли и разноцветных искр, и я очнулся от волшебного забытья.
Оказалось, что я сижу возле памятника и зажимаю рукой рану на затылке. Видимо, всё это время, что я провёл со Стасей в её мире, на земле заняло не более секунды, а, может и того меньше. Окончательно придя в себя, я заметил уже знакомую мне белую кошку с чёрным ошейником. Животное, осторожно вытянув шею, выглядывало из зарослей крапивы, и в его глазах читался неподдельны интерес к моей персоне. Я тогда точно не знал, что из себя представляет эта тварь, но одно знал наверняка – там, где она, там смерть. Забыв о ране на голове, я схватил липкой, окровавленной рукой первое, что попалось мне под руку, а это был револьвер, и запустил им в кошку.  Бросок получился неудачным – револьвер ударился о стоящую рядом статую скорбящего Ангела и выстрелил. От неожиданности  животное подпрыгнуло, выгнуло спину, громко зашипело, и , не успев коснуться земли, растворилось в воздухе, чему я, впрочем, совершенно не удивился.
Посидев немного, я глубоко вздохнул и полез в карман за своей заветной фляжечкой с коньяком, открутил крышечку, и, не отрываясь, выпил всё её содержимое. Замечу -  с тех пор к алкоголю я больше не притрагивался.



ЧАСТЬ II.

1

Не хочется вспоминать, что творилось со мной в первые несколько дней после посещения призрачного мира и столь необычной встречи со Стасей. Могу лишь сказать,  что я с трудом дошёл до усадьбы и первые два дня провел в состоянии глубокой апатии и полудремье. Я не хотел есть, не хотел никого видеть… я ничего не хотел. Чтобы хоть как-то успокоить домашних, я объяснил им, что у меня обычное похмелье, и мне необходимо просто-напросто отлежаться и выспаться. Надо отметить, что объяснить это мне удалось с большим трудом – язык свело болезненной судорогой, да и все тело я чувствовал плохо,  как будто это было вовсе и не мое тело, но чужое и непослушное.
Через два дня мне всё же удалось уснуть крепким и очень глубоким сном.
Мне снилась ночь. Необычная, давящая тишина. Луна, освещающая ровным золотистым светом и полупрозрачную туманную дымку, и поле вызревшей пшеницы с тяжелыми желтыми колосьями, и раскисшую от дождя проселочную дорогу с лужами по обочинам, и видневшийся вдали густой мрачный лес. Снилось, что прямо на дороге стоит на коленях Стася. На ней белое, расшитое золотыми нитями платье, рукавом которого она вытирает от липкой грязи огромную, потемневшую от времени икону, но икона вновь и вновь покрывается слоем влажной жижи. Видно, что от мелкого непрерывного дождя Стася промокла насквозь и ей очень холодно, но своих усилий она не прекращает. Я пытаюсь заглянуть через Стасино плечо и посмотреть, кто же изображен на иконе, но на образ падает чья-то тень, и рассмотреть его мне не удается.

2

Проспал я что-то около суток и по пробуждении почувствовал прилив сил и жизненной энергии. Распорядившись растопить баню, я с удовольствием пропотел в парной, после чего окатил себя ледяной водой из деревянной шайки.
Растерев тело жестким полотенцем, я оделся и, ко всеобщему изумлению, потребовал не традиционную рюмку водки, а сытный здоровый завтрак, чем немало удивил и обрадовал всех домашних. После этого, уединившись в своем кабинете, я решил обдумать сложившуюся ситуацию и решить, что же мне делать дальше. Искать ли мне встречи с ведьмой? А если да, то как? Ведь что-либо узнать о ней было невозможно – Стасины родители съехали сразу после ее столь трагической кончины, и каких-либо известий о них давно уже не было. Старуху же, прожившую здесь всего несколько дней, помнить никто не мог. Да и сам случай, произошедший когда-то в нашем парке, давно уже был забыт – людская память так коротка…
Единственное, что я знал и помнил о Стасиной бабке, так это ее фамилию – Лепокурова. Но как я не старался, ничего толкового на ум не приходило.
«Ладно, будь что будет, – решил я. – Возможно, что со временем ведьма сама меня найдет, ну а я буду готов к этой встрече».
На этом я и успокоился.
Время шло, но ничего не происходило. Потихоньку я стал посещать Храм, при котором была неплохая библиотека, и я часто засиживался в ней после службы, жадно изучая все, что хоть как-то могло быть связано с произошедшими со мною событиями. Бывало, что я брал книги домой, читая их по вечерам, но как ни старался, никак не мог получить исчерпывающего ответа на многие волновавшие меня вопросы.

3

Однажды, поздним сентябрьским вечером, когда за окном сонно моросил нескончаемый дождь, я, по обыкновению, бодрясь крепким горячим чаем, изучал очередной трактат о психометрических способностях души. Неожиданно со двора послышался стук копыт и негромкий скрип двуколки. Минутой позже пожилой слуга доложил, что ко мне гостья. Я с удивлением бросил взгляд на массивные, красного дерева часы, стоящие в углу – стрелки их матового циферблата показывали четверть одиннадцатого – поздновато для визитов! Через мгновение в кабинет впорхнула та самая барышня, с которой я провел ночь накануне своего похода на кладбище.
Её длинный, необычного кроя плащ был сух, но на густых светлых волосах, лице и шее мерцали крупные дождевые капли.
- Как свежо на улице, - тихо, чуть хрипло произнесла она. – У меня мурашки по телу...
После этого девушка запечатлела на моих губах легкий влажный поцелуй и провела прохладными пальцами мне по щеке.
Звали неожиданную гостью Христиной, и я, конечно, был рад ее приходу, но, учитывая то, что раньше она никогда не являлась без приглашения, ее столь неожиданный визит меня несколько насторожил, и я решил присмотреться к девушке повнимательней.
Пожалуй, самым удивительным был тот факт, что я не помнил, как познакомился с нею – она просто появилась в моей жизни и все. Несмотря на то, что Христина была лишь представительницей древнейшей профессии, она всегда вызывала у меня искреннюю симпатию – невысокая, хрупкая, в меру раскованная, она словно излучала какую-то необъяснимую, почти гипнотическую энергию, являясь для меня олицетворением утонченного чувственного удовольствия.
Раньше, глядя на нее, я не мог, да и не хотел сопротивляться природному магнетизму ее лица, голоса, жестов, с радостью прислушиваясь к тонкому, едва ощутимому аромату ее юного тела. Конечно же, я не любил ее, но Христина долгое время была единственным человеком, к которому я испытывал хоть какие-то искренние чувства, и мне казалось, что общение со мной приносит ей не только деньги, которыми я снабжал ее достаточно щедро, но и нечто большее. Правда, все это было в прошлом, сейчас же ни о каком продолжении отношений не могло быть и речи.
Заметив мою более чем сдержанную реакцию на свое появление, гостья молча уселась на мягкий кожаный диван, вздохнула и внимательно посмотрела на меня.
- Сядь рядышком, - тихо попросила она.
Я нехотя выполнил ее просьбу, и девушка тотчас прильнула ко мне, положив свою белокурую головку мне на грудь.
- Я знаю, ты думаешь, что я - гулящая и на жизнь телом зарабатываю. Нет! Я из очень обеспеченной семьи, и деньги меня вовсе не интересуют! Меня интересуешь только ты! И, вообще, ведь ты ничего не знаешь обо мне, совсем ничего! Может быть, ты не поверишь, но кроме тебя у меня никого и не было!  НИ-КО-ГО! Я ведь распутной притворялась только потому, что других, порядочных барышень ты к себе и близко не подпускал. А денежки, что ты давал, я храню. Они у меня дома, в лаковой шкатулке лежат, все до купюрочки!
- А где твой дом?
- Дом мой далеко… И в нем всегда очень хорошо – тихо так, уютно… как сейчас, - Христина еще теснее прижалась ко мне, и было приятно чувствовать рядом ее такое хрупкое тело.
В комнате царили тишина и полумрак, и только за окном разразилась непогода, и дождь громко и ритмично стучал в стекло.
Помолчав несколько минут, девушка встала и, подойдя к огромному письменному столу, на котором лежали мои хаотичные записи и масса книг богословского и мистического содержания, наугад взяла одну из них и, открыв оглавление, негромко прочла вслух:
- Вещие видения… психометрические способности души… электрические люди… явления умерших… левитация… телекинез… колдуны, ведьмы и подобная им нечисть… животный магнетизм…
Нахмурив бровки, Христина на миг задумалась, с негодованием бросила книгу обратно на стол, и вдруг, словно в детской сказке, топнула, дунула, плюнула, хлопнула в ладоши, и в тот же миг во всем нашем огромном доме погас свет. Потух даже камин, обогревавший мой кабинет. В неожиданно наступившей темноте послышались испуганные крики, звон разбитой посуды, захлопали двери… Слышно было, как повар Харитон, на кухне, нелицеприятно отозвался о чьей-то матушке. В гостиной же неистово залаял всеобщий любимец мопс Плюша.
В самый разгар этой своеобразной переклички моя гостья вновь негромко хлопнула в ладоши, и свет чудесным образом появился вновь.
- Барин, у вас все в порядке? – послышался из-за двери встревоженный голос слуги.
- Все слава Богу. Ступай.
- Чаю не надобно?
- Нет.
- А джему?
- И джему не надобно, и лимону! Ступай, любезный, ступай!
Послышались шаркающие шаги, и слуга ушел.
Христина же протянула руку в сторону окна, и дождь на улице мгновенно прекратился. Она опустила руку – дождь забарабанил вновь.
И я вдруг понял, что чувствовали апостолы, в страхе говорившие про своего учителя: «Кто же это, что и ветрам повелевает и воде, и повинуются Ему?!»
Да, не нужно было быть очень проницательным человеком, чтобы понять, что Христина – девушка далеко не обычная, и что приход ее ко мне вовсе не случаен.  Но Христина… и Христос? Спаситель!.. Несопоставимо! Аналогия невозможна! Тогда кто же она?! Не о ней ли говорила мне Стася, когда предупреждала о том, что бабка ее всегда где-то рядом со мной, что желание отомстить стало смыслом ее жизни, ее навязчивой идеей, и что старуха может принимать любой образ?! Значит, моя гостья и есть Стасина бабка, значит, это и есть старуха Лепокурова! А раз так, то надо действовать незамедлительно, пока она не сообразила, что разоблачена!
Не мешкая я схватил с камина тяжелый бронзовый подсвечник и нанес им удар, целясь девушке прямо в лицо. Но та ловко и легко отступила в сторону, и мой удар, в который я вложил все  свои силы, не достигнув цели, пришелся по большой китайской вазе, которая, разлетевшись, градом осколков рассыпалась по паркету.
- Арсений Кириллыч, голубчик, да Вы так всю посуду в доме переколотите! – беззлобно хохотнула ведьма. – Прошу Вас, не горячитесь, и давайте-ка мы с Вами все спокойно обсудим.
Не обращая внимания на её слова,  я попытался нанести следующий удар, но тотчас потерял равновесие, и вокруг меня все замелькало: стена… пол… полоток… стена… потолок…
Мое самостийное орудие как бы само собой выпало из рук и с гулким стуком ударилось об пол, а, спустя мгновение, рядом с подсвечником растянулся и я сам.
- Да угомонись же ты, Арсений! Поверь – я не демон из преисподней, а тем более не старуха Лепокурова, которую тебе так не терпится встретить! Да, я действительно ведьма, но я не враг тебе!
После этих слов Христина попыталась поправить испорченную во время нашей короткой схватки прическу, но замысловатый пучок было уже не спасти, и девушке пришлось распустить свои светлые, почти белые волосы, которые живописной волной упали на худенькие плечи.
- Кто ж так с благородными барышнями разговаривает?! – с наигранным возмущением произнесла она. – Ты б еще с кочергой на меня бросился!
Я отдышался, и, пытаясь справиться с дрожью в руках, сел в кресло. Христина же расположилась рядышком, на подлокотнике.
- Ты мне веришь? – обняв меня за плечи, вкрадчиво спросила она.
- А что мне остается?
- Ну, тогда собирайся.
- Куда?
- Арсений Кириллыч… – улыбнулась девушка. – Ну, куда еще влюблённая ведьма ночью может пригласить своего кавалера? Конечно же, на кладбище!
Я нехотя накинул дождевик, и вскоре, никем не замеченные, мы вышли из дома и направились в сторону леса.
Лес встретил нас темнотой, шумом дождя и пряным запахом влажной осенней листвы. Иногда дождь и ветер стихали, и тогда было слышно, как чавкает грязь у нас под ногами.
Я практически ничего не видел и ориентировался только по белокурой головке Христины – это было то немногое, что я мог различить во тьме. Скоро мы вышли из леса и пошли по раскисшей проселочной дороге, пересекавшей край скошенного пшеничного поля.
Дождь на мгновение прекратился. Из-за густых фиолетовых облаков, озарив всю округу своим холодным светом, выглянул месяц, и тогда по земле беспокойно заметались странные замысловатые тени. Я поднял голову – нереально черное, усыпанное разноцветными звездами небо казалось бездонным и безграничным.
«Эх, сюда бы мольберт да краски!» – с досадой подумал я.
Но если я восторженно наблюдал открывшийся пред нами ночной пейзаж, то моя спутница явно нервничала – неожиданно остановившись, она стала внимательно всматриваться в темный край леса, из которого мы только что вышли. Затем, словно дикое животное, она подняла голову, и, закрыв глаза, стала ловить носом невидимые потоки воздуха, струившиеся с подозрительной стороны, и ноздри её красивого, с едва заметной горбинкой носика нервно вздрагивали.
Открыв глаза, девушка еще долго и внимательно смотрела в сторону леса.
- Да… – невесело вздохнула она. – Небо этой ночью явно не на нашей стороне.
Нагнувшись, юная ведьма взяла горсть влажной земли, плюнула, размяла землицу в ладошке и тихонько свистнув, бросила мякиш в небо, которое тотчас заволокло густыми сизыми облаками, и вся округа вновь погрузилась во тьму, так что дальнейший путь мы проделали практически на ощупь. Правда иногда, где-то очень высоко в небе, бесшумно мелькали какие-то яркие зеленые не то круги, не то шары, и игнорируя все законы земной гравитации, легко, стремительно и изящно выписывали над лесом сложнейшие геометрические фигуры.
- Что это?! – удивленно спросил я, не сталкивавшийся ранее в подобными природными явлениями.
- Не знаю! Никто не знает, но у нас поговаривают, будто это Ангелы. Говорят, что они всегда появляются, если надо защитить чью-нибудь светлую душу.
- Это у нас-то с тобой души светлые?
- Ну уж, по крайней мере, не изверги мы какие-нибудь и не воры! – сдавленным голосом произнесла Христина и добавила:  -  Помолчи лучше!
Наконец, миновав поле, мы по хлипеньким мосткам перешли мутную узенькую речушку, и тогда тропинка круто пошла в гору. Скользя ногами по мокрой земле, я помогал себе, хватаясь руками за ветви деревьев и кустов. Подъем для меня был достаточно тяжелым. Христина же стремительно, с кошачьей ловкостью и легкостью шла впереди.
В конце концов, завершив столь нелегкое восхождение, мы оказались перед покосившимися воротами старого кладбища. Со скрипом отворив их ржавые, затейливо кованые створки, мы попали на территорию погоста и, повернув направо, пошли вдоль полуразрушенной кладбищенской стены.
Вскоре перед нами возникла кособокая, вросшая в землю избушка. Христина привычным движением толкнула ветхую дверь, и на нас пахнуло ароматом свежеиспеченного хлеба. Внутри оказалось на удивление мило, тепло и уютно – под низким бревенчатым потолком тускло горела масляная лампа, в тщательно выбеленной печи ровно гудело пламя, на столе же были аккуратно расставлены тарелки, большой глиняный горшок и деревянный половник, крупными ломтями был нарезан ржаной хлеб – по всей вероятности, нас ждали.
Пока я стаскивал с себя насквозь промокший дождевик, Христина откуда-то достала чистое полотенце, вытерла мое лицо и волосы, а потом проделала то же самое и со своими влажными светлыми волосами.
В этот момент я почувствовал, что у меня за спиною кто-то стоит и обернулся – передо мной стояла знакомая мне по Храму пожилая женщина. Имени ее, а также кто она и откуда никто не знал. Все называли ее просто – «Старушка». Какое-то время Старушка даже жила при Храме и помогала по хозяйству – то здесь, то там, ибо постоянного послушания не имела. Люди считали эту необычную пожилую женщину юродивой, хотя ничего общего с суровыми эксцентричными старцами и старицами она не имела – вериги Старушка не носила, одевалась чисто, была всегда спокойна, доброжелательна и немногословна.
Как-то раз, после литургии, когда на церковном дворе во множестве стояли верующие, приходившие в себя после долгого стояние в душном Храме, к Старушке обратилась одна не в меру любопытная прихожанка:
- Что это ты, Старушка, всегда столь молчалива? Может, молишься за нас за всех про себя? -  поинтересовалась она. – И скажи на милость, почему это ты юродивой себя считаешь? Где ж твои вериги?
Старушку же сей вопрос ничуть не смутил. Помолчав мгновение, она смиренно, но с достоинством ответила:
- Юродивой, Христа ради, не я себя называю, но люди. Юродство же мое в буквальном понимании каждого Слова Божьего, а вериги – в дословном их исполнении, ибо что правильней - ржавые цепи на себе носить, или по воле Божьей жить?! А почему, спрашиваете, молчалива?.. – Старушка пожала плечами. – С тем, кто молчит, не спорит даже Бог!
Поговаривали, что Старушка обладала даром предвидения и массой других необычайных талантов, хотя никто не мог сказать ничего конкретного.
Единственно, о чем можно было сказать уверенно, так это то, что сия Старушка явно была человеком образованным и некогда принадлежала к самым высшим  слоям общества.
И вот теперь эта необычная пожилая женщина стояла передо мной и пристально смотрела мне в глаза.
- Отужинайте с нами, Арсений Кириллыч, - деликатно предложила она.
Христина легонько подтолкнула меня, и мы сели за стол.  Хозяйка  не спеша разлила по тарелкам простую, аппетитно пахнущую похлебку, а затем, достав из буфета графин и маленькие граненые стопочки, наполнила оные водкой.
- Вы, Арсений Кириллыч, теперь, я знаю, не употребляете, а мы с Христиночкой пригубим, чай сегодня не постный день.
Перекрестившись на образа в переднем углу, обе женщины выпили, и мы приступили к нехитрой трапезе.
Не спеша работая ложкой, я отчаянно ломал голову, что же могло связывать столь непохожих во всех отношениях людей? Что общего могло быть у молоденькой ведьмы по имени Христина со Старушкой?
- Вы, милостивый государь, Христиночку-то небось за злую ведьму почитаете? – иронично поинтересовалась Старушка.
- А то! Ну, может она не так уж и зла, но ведьма она и есть ведьма, - съерничал я.
- Нет, вы подумайте! – всплеснула руками Христина. – А сам-то?! Сам-то кто?!
- Ну а если я вам скажу, что и вы сами, и я, и Христина – все мы одного и того же роду племени? – продолжила Старушка.
После таких ее слов я поперхнулся, и Христине пришлось долго стучать мне по спине, пока я, наконец, не откашлялся и не стер с глаз выступившие слезинки. Но, судя по частоте и силе ударов остреньких Христининых кулачков, она не столько старалась мне помочь, сколько пыталась выместить на моей мокрой еще от дождя спине, все свое негодование.
- Скажите, Арсений Кириллыч, - спросила Старушка, - как вы думаете, понятие «ведьма» как появилось?
- Ну, наверное, пошло оно от слова «ведать».
- Вот-вот – «ведать»! «Знать»! Но, согласитесь, что эти прекрасные слова не имеют никакого отношения ни ко злу, ни ко греху! То, что все ведьмы злы и что колдовство грешно, решили люди, которые знают о нашем существовании, но ничего толком не знают о нас. Да и ведьмами нас назвали тоже они, ибо ведали мы много больше ихнего, Вы уж простите за простоту слога. Сами же мы называем себя «ХАНУ», то есть – прах.
- Но почему же так?
- А Вы вспомните, что сказал Создатель павшему прародителю нашему: «Ибо прах ты и в прах возвратишься». Поймите, что еще задолго до Вашего рождения, задолго до того, как Вы сделали свои первые шаги, нарисовали свою первую акварель, полюбили девочку по имени Стася, задолго до всего этого Вы не были в небытие, но были то землею сырою, по которой ходили другие, потом в виде пара поднимались к небесам, превращались в облака, дабы после дождевыми струями обрушиться вниз. Слышите, как дождь стучит в окошко? Так вот и Вы, и я, и все мы стучали когда-то каплями по стеклу, и будем стучать опять и опять, когда вновь воссоединимся с мирозданием и вновь станем «то листвою, то травою, то родниковою водою». Земля… воздух… вода – ПРАХ!
Но в отличие от обычных людей, искренне полагающих, что вот именно они и есть венец Божественного творения, мы – хану – отлично понимаем, что мы лишь крохотные искорки в пламени Божественного мироздания, мироздания живого, мыслящего, состоящего из видимого и призрачного, материального и тонкого, небесного и земного... Мы воспринимаем мир таким, каков он есть, и не впадаем в трогательные и глупые иллюзии, а потому отчасти умеем управлять этим миром, манипулировать им. Да, рождаемся мы, казалось бы, от самых заурядных людей, но при этом мы кардинально отличаемся от них – у нас иная психика, иное мышление, иное, более тонкое восприятие окружающего нас мира, иная философия – философия хану. В общем, мы иные!
- А это правда…, ну что о вас пишут, что будто бы все вы от Бога отреклись?
- Все, что написано о нас, в большей степени галиматья! Все эти ночные шабаши – все это сущий бред! Принимать же Христа как Бога или нет, верить или не верить в учение Его – это у нас так же, как и у обычных людей, это у нас дело душевного порыва. В конце концов – Бог на землю ради всех приходил, ибо все мы - твари Его.
-Всякое дыхание да хвалит Господа?
-Именно! И, истины ради, надо сказать, что вся веками наработанная философия ХАНУ, а также наши врожденные таланты и приобретенные умения нисколько не противоречат основным христианским добродетелям. Скорее они помогают глубже и вернее понять то, чего требует от всех нас Бог. А ведь хочет он так немного – любви! Но любви он желает настоящей, трепетной, живой, а не надуманной  да показной! Вспомните, что говорил Христос: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».
-Любви от чистого сердца?.. Так?
-Если хотите… И Богу совсем не нужно, чтобы мы во время молитвы лбы себе об пол разбивали, но хочет Он, чтобы вся наша жизнь доброю молитвою была. Так что вся эта проблема с ведьмами просто надумана, высосана из пальца. Причины этого проста – зависть! Тонко завуалированная зависть. Ну да Бог им все судья! Мы же живем и в ус не дуем. Но, конечно же, есть среди нас и те, что действительно присягнул сатане и, тем самым, сильно приумножил свои таланты. Что делать – превосходство искушает! И та, которую Вы так упорно ищете, именно так и поступила, и пытаться отомстить ей, уничтожить ее – бессмысленно, опасно и практически невозможно.
- Но я хочу, я мечтаю отомстить!
- Напрасно. Пусть лучше зло победит Вас, чем оно победит в Вас.
- Вы, я вижу, были знакомы со Стасей, ведь эту фразу я слышал именно от нее.
- Да, мы были знакомы, и я горжусь этим, ибо Стася – «икона» в нашем мире. Ведь, не задумываясь, отдать жизнь свою за другого – это знаете ли!..
- Да, кстати, вот вы сказали, что победить старуху Лепокурову практически невозможно. Слово «практически» подразумевает, что шанс все же есть.
- Да, есть! Но кто воспользуется им? Уничтожить ее возможно лишь в том случае, если кто-то добровольно пойдет на смерть, добровольно даст ей себя убить! Мало того, ведьма не должна даже заподозрить, что человек специально поддается ей, иначе она раскусит уловку и найдет другой, безопасный для себя способ расправиться с оппонентом.
- Но почему же все так сложно? Да и Стася однажды уже сделала нечто подобное!
- А я Вам отвечу, - Старушка на миг замолчала, словно подбирая слова. – Все дело в том, что интересующая Вас особа не так давно скончалась и стала тем, что мы называем «нежить», а потому уничтожить ее, в привычном понимании этого слова, просто невозможно. Так что – теперь только так! Кстати, умерев, она так и не решилась передать кому бы то ни было то загадочное нечто, ту силу, позволявшую ей так легко, дерзко и жестко управлять людьми и вмешиваться в естественный ход событий. А потому – не принимает ее земля, мучает, не позволяет успокоиться, не дает сгнить, изрыгает из себя! Вот и вынуждена мертвая старуха периодически вставать их могилы и болтаться по белу свету.
- Ну, а где же лежат нетленные мощи этой «достойной женщины»?
- А вот этого я Вам, милостивый государь, не скажу, а то Вы еще глупостей наделаете.
- Ладно, тогда хотя бы скажите, когда я сам умру и где буду похоронен? Ведь Вы обладаете даром предвидения, я это точно знаю!
- Что ж, ответить не сложно, но по поводу даты вашей кончины я выражусь уклончиво. Вы уж не обессудьте… Скажу лишь, что умрете Вы, Арсений Кириллыч, много раньше меня, а вот лежать Вам рядом со Стасечкой. Ведь Вы бы так хотели?
- Да-да! Именно так!
В этот момент я увидел лицо Христины – та сидела, чуть наклонив свою белокурую головку и плотно сжав тонкие розовые губки. По всему было видно, что она едва-едва сдерживает слезы.
Неожиданно за входной дверью послышался негромкий шорох.
- Я открою… - пробормотала Христина и вышла из-за стола.
Скрипнули ржавые дверные петли, и в избушку, к моему ужасу и удивлению, торопливо скользнула та самая белая кошка, которую я уже неоднократно встречал и ранее. Христина же так и осталась у приоткрытой двери. Она стояла к нам спиной, и ее худенькие плечи едва заметно вздрагивали, а с улицы в сени врывался влажный холодный воздух и дурманящий запах сырой земли. Старушка подошла к двери и плотно закрыла ее – тотчас в доме вновь стало тихо и уютно.
Но все это меня сейчас мало интересовало – мое внимание полностью сосредоточилось на загадочном животном, которое легко прыгнув на стол, прошлось розовым язычком по своей влажной белой шерстке, после чего с явным удовольствием стало лакать теплое молоко, заботливо налитой Старушкой в фарфоровое блюдце.
- Она была тогда там… у моста, когда погибла Стася!
- Знаю, - спокойно ответила Старушка. – Сие замечательное существо много где бывает. Правда, что это за тварь, не знаем даже мы – Хану. У этой белой кошечки нет имени и у нее своя, неподвластная нашему разуму логика и сила. Но одно я могу сказать точно -  к случаю у моста она имеет лишь косвенное отношение. Сия тварь – лишь свидетель!
 Я еще раз внимательно посмотрел на кошку и, чтобы хоть как-то прервать затянувшееся молчание, спросил первое, что пришло мне на ум.
- Ну, а сами-то Вы приколдовываете?
- А как же. Но   колдовство  мое   несколько    иного   порядка,  чем  Вы
думаете.
- Как это, простите?
- Скорее я не приколдовываю, но верю… верую! Помните, что говорил Господь? Говорил он, что силой веры можно и горы двигать. Так вот, в данный момент я верую, что Вы, уважаемый Арсений Кириллыч сейчас закроете глаза, а открыв их, обнаружите, что сидите в своем кабинете, а висящие на стене часы будут показывать четверть одиннадцатого вечера. Вчерашнего вечера!
И действительно, глаза мои независимо от моей воли стали слипаться и, в конце концов, закрылись. Я сладко зевнул и провалился в глубокий, без сновидений, сон. Когда же я проснулся, то обнаружил, что и впрямь сижу за письменным столом в своем кабинете. В руке у меня стакан горячего чая, за окном темно, и начинает накрапывать мелкий осенний дождь.
Наутро я взял чистую тетрадь и вкратце описал все произошедшие со мной события. Перечитав свои записи, я с удивлением обнаружил, что у меня получился довольно трогательный рассказ. Но если для стороннего человека мои заметки могли бы стать лишь занимательным чтивом, то для меня самого все это было тягостной реальностью, реальностью гнетущей и совершенно изводившей душу.

 Часть III

1

Прошел год, прошел другой. Никого из действующих лиц своей столь трогательной истории я с тех пор больше не встречал. Твердо решив в корне изменить свою жизнь, я старался не думать ни о Стасе, ни о ее бабке, ни о чем, что могло бы хоть как-то напомнить мне о событиях, произошедших в дни моей юности. Пытаясь отвлечься, я с головой ушел в дела – затеял постройку нового дома, архитектурный проект которого был создан в соответствии с моими эскизами и пожеланиями. Была у меня и более интересная идея, а именно – построить больницу для неимущих и, при ней, столовую.
Но как-то раз, осенью, гуляя в нашем  бурно заросшем парке, я совершенно неожиданно для себя оказался на месте Стасиной гибели, которое до этого всегда обходил стороной. Я огляделся – прямо у моста, изящно изогнувшегося над лощиной, был установлен памятный деревянный крест, к основанию которого была прикреплена потускневшая от времени латунная табличка, гласившая, что на этом самом месте когда-то: «…трагически оборвалась жизнь девицы Анастасии Колосковой».
Да, это было то самое место, и все тут оставалось таким же, как и много лет тому назад – вокруг было по-прежнему тихо, безлюдно, и по-осеннему прохладно.
В кронах деревьев едва слышно шумел ветер, а на дно глубокой лощины все так же плавно и деликатно падали огненно-рыжие кленовые листья. И я вдруг вновь почувствовал себя пятнадцатилетним ребенком, рыдающим над безжизненным телом замечательной и доброй девочки по имени Стася. 
- Что, Арсений Кириллыч, воспоминания нахлынули? – вывел меня из оцепенения незнакомый женский голос, и, как мне показалось, говорившая была очень даже немолода.
Еще не успев обернуться, я уже знал, кто стоит у меня за спиной.
- Ну, наконец-то! – подумал я и, быстро повернувшись, с интересом посмотрел в мертвые глаза существа, которое когда-то так некстати появилось в нашей со Стасей жизни и так легко и безжалостно изломало ее.
Если честно, то, впервые увидев старуху Лепокурову, я поначалу испытал некоторое разочарование – ожидая встретить пусть мертвую, но все же еще грозную старую ведьму, я увидел всего-навсего худенькую пожилую женщину, чем-то отдаленно напоминающую Стасю. И не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что сие жалкое на вид существо давно, уже очень давно было мертво – глаза старухи оказались мутновато-черными и неживыми, кожа была бледна и прозрачна и местами покрыта большими фиолетовыми и зелеными пятнами, а от тела исходил едва ощутимый, и от того еще более тревожный тухлый запах, и только необъяснимое чудо давало этому гниющему куску плоти двигаться, мыслить и говорить.
- Что это вы, Арсений, на меня так уставились?.. – с издевкой спросила она. – Нравлюсь?!
В этот момент на горизонтальную перекладину огромного памятного креста бесшумно прыгнула невесть откуда взявшаяся белая кошка и молча уставилась на меня своими неземного цвета глазами. И вот тогда я ясно понял, что обречен, и испугался.
Но неожиданно мой испуг сменился злостью и негодованием.
- Слушай, ты, гнилой кусок мяса, либо ты сейчас же говоришь мне, чего ты хочешь, либо…
- А что либо? Что ты мне, мертвячке, сделаешь, бездарь?! И не груби – ничтожен ты, чтобы так со мною разговаривать, - перебив меня, зло ощерилась нежить, и между ее почерневших, распухших губ мелькнули удивительно ровные, сахарно-белые зубы. – Есть у меня к тебе предложеньице одно. Есть! И независимо от того, понравится оно тебе или нет, я сделаю то, что задумала, ты уж, Сеня, не обессудь!
- А хочешь ты, небось, отдать мне то зло, ту силу, которая мучила тебя всю жизнь? Хочешь, чтобы и моя душа проклята была?!
Мое столь наивное предположение вызвало у ведьмы затяжной приступ громкого истеричного хохота. Закончив смеяться, мертвая старуха стерла с губ появившуюся на них полупрозрачную зловонную жижу, еще пару раз хохотнула и только тогда успокоилась.
- Ой, порадовал ты меня, Арсений Кириллыч! Одно слово – ублажил! Ну, какой же ты все-таки глупый. Глупенький! И не иначе как дурочкой была моя несчастная внучка, коль связалась с таким ничтожеством, как Вы, уважаемый Арсений Кириллыч. Безумная! Ну, с какой стати я буду раздавать направо и налево сокровища свои? Зачем мне делиться моим даром с кем попало, даже если этот «кто попало» тоже хану? Ведь сила моя, которую ты, Сеня, называешь злом, мощь моя, мне самой да и Стасечке еще пригодится!
- Стасе?!
- Ну-да, Стасе. Понимаешь ли, Арсений, ведь не моя неразумная внученька должна была тогда полететь с моста и разбиться насмерть, но ты. Ведь она, дурочка влюбленная, тебя тогда спасала.
- Я знаю.
- Откуда? – недоверчиво глядя на меня, поинтересовалась ведьма.
- Неважно.
- Ну что ж, ладно – ведь теперь это действительно неважно. А важно, что сегодня свершится то, чему и должно было когда-то свершиться – сейчас с моста полетишь ты! Но это не месть, отнюдь! Просто, благодаря твоей смерти, я сумею повлиять на естественный ход времени, на естественный ход событий! Смогу повернуть время вспять и на несколько мгновений вернуться в том треклятое сентябрьское утро 1900 года, и поверь, что подчиненные мне духи на сей раз не ошибутся!
В этот момент я почувствовал, как к моему телу кто-то достаточно бесцеремонно прикоснулся и только тогда заметил, что вокруг старухи во множестве вьются какие-то странные, полупрозрачные существа, при одном только взгляде на которые я почувствовал сильную тошноту и головокружение, а душа моя затрепетала от ужаса и отвращения. Сии непонятные бестелесные твари вились вокруг нежити во множестве и кишели и облепляли ее, словно черви, и именно они, отодрав меня от креста, в который я отчаянно вцепился, потащили на мост.
- Мое почтение, добрая старушка! Я, наверное, ужасно помешала? – раздался вдруг знакомый, чуть хрипловатый голосок, и из-за деревьев, недобро улыбаясь, появилась Христина. – Ты, я вижу, и после смерти никак не уймешься!
Нежить от такой наглости даже дар речи потеряла. Замерли и прозрачные уродцы, озадаченные таким поворотом событий.
Христина же неспешно, подчеркнуто спокойно сбросила с себя черный, прочной материи плащ, и на груди её тускло блеснул простенький серебряный крестик. Увидев символ, полупрозрачные твари насупились, и в их рядах послышались возгласы недоумения. Вздрогнула и сама ведьма.
Я видел, что моя неожиданная защитница целенаправленно пытается вывести нежить из терпения, и все ее поведение, а также подчеркнуто вызывающий тон, быстро возымели свое действие – старуху аж затрясло от невиданного ею доселе нахальства.
- Тебе чего, недоросль?! – справившись с замешательством, прошипела ведьма. – Не иначе как жить наскучило?!
- Ну, я-то, положим, еще поживу, а вот от тебя, гнилой кусок мяса, давно уж мертвячиной попахивает!
- Не спеши, белоснежка, скоро и ты провоняешь! И поверь – мне будет чертовски приятно изломать твое хлипкое тельце и размозжить твою неразумную белобрысую башку! Видишь крест? Так вот, очень скоро куски твоей плоти повиснут на нем!
- Так зачем же дело стало? – усмехнулась Христина, и они тотчас сошлись.
Но это не была схватка в привычном понимании этого слова, ибо сошлись не два человека, а два источающих неземной свет облака, два безграничных и всепоглощающих пучка холодного слепящего света. И грохот вокруг стоял оглушительный, и свет, от которого невозможно было укрыться, лился повсюду, и пошел снег, и ветер качал и ломал кроны деревьев, неся на своих невидимых крыльях и яркие осенние листья, и белые хлопья холодного снега и веселых полупрозрачных уродцев, которые, оседлав воздушные потоки, с восторгом кружили между небом и землей.
Я же стоял совершенно парализованный и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, и мне ничего другого не оставалось, как только пассивно наблюдать за происходящим.
Как долго все это продолжалось, я не могу сказать, но только вдруг оба облака рассеялись, свет померк, и я увидел нежить, победоносно поставившую свою правую ногу на поверженную, но еще живую Христину. Окровавленная, изломанная, со спутанными грязными волосами, та ничком лежала на земле и тяжело дышала. Ударом ноги старуха перевернула девушку на спину и, хохотнув, плюнула ей в лицо. Ко мне же постепенно стал возвращаться слух.
- … эту девку и на крест ее! – распорядилась нежить, и тут же, визжа от восторга и горланя какие-то похабные гимны, прозрачные твари схватили Христину, сорвали с нее изодранную одежду, и невесть откуда взявшимися стальными гвоздями прибили к памятному деревянному кресту. И только тогда я с ужасом увидел, насколько сильно было изуродовано ее худенькое белое тело, по которому обильно текла кровь и пот. Нежить подошла ко кресту ближе, и Христину тотчас вырвало, а ее тело свело уродливой судорогой.
- Ну и как Вы себя чувствуете, милое дитя? И как, позвольте узнать, вас величают? – глумливо улыбаясь, поинтересовалась нежить.
- Я – Христина, - задыхаясь от боли, едва слышно произнесла девушка.
- Христина! Христина! Прибили мы Христину гвоздями ко кресту! Там ей и место! Там ей и место! – радостно запели странные существа и стали кидать в распятую девушку шишки, целясь ей прямо в лицо.
- Христина?.. – озадаченно переспросила ведьма. – Что ж, достойное имя для такой нелепой смерти. А ты, Христина, понимаешь, что проиграла?
- Остановись и посмотри внутрь себя, - едва слышно отвечала распятая. – Что ты чувствуешь? Ты слышишь, как теряешь силы?.. Чувствуешь, как теряешь власть?..  Ведь проиграла именно ты! Силы покидают тебя?! Именно тебя! И бесы перестают тебе подчиняться!
После этих слов нежить на миг замерла, пошатнулась, но все же устояла на ногах. Она с ужасом посмотрела в лицо распятой на кресте девушке.
- Так ты что, потаскуха, специально поддалась мне?! Специально, чтобы меня погубить?! Меня?! Но зачем, зачем тебе это?!
Но сей вопрос так и остался без ответа – жалобно посмотрев на меня, Христина умерла и безвольно повисла на пробитых гвоздями руках.
И вновь подул ветер, пошел снег, земля сотряслась и на миг погрузилась во тьму.
Неожиданно обретшие свободу и вышедшие из повиновения бесы теперь стали метать шишки в свою недавнюю хозяйку, а один из них просто вырвал из кладки моста огромный камень и удачным броском сбил ведьму с ног.
Обратившись ко мне лицом, лежащая на земле старуха силилась что-то сказать, но под градом камней и шишек скоро сникла и, превратившись в пепел, была унесена резким порывом холодного осеннего ветра.
Ошалевший от всего произошедшего и увиденного, совершенно подавленный, я едва держался на ногах и стоял, опираясь на металлические перила моста. Но внезапно перила гулко завибрировали и какая-то неведомая сила, подбросив меня высоко над мостом, низвергла вниз. Мир вокруг меня перевернулся, замелькал разноцветными бликами, и мое тело, описав над лощиною правильную дугу, с хрустом ударилось о ее твердый как камень склон.
- Никогда больше не ходите со Стасей на мост! – услышал я вдруг чей-то голос и почувствовал, как ко мне на грудь мягко прыгнула большая белая кошка. А потом наступила темнота… темнота холодная, вязкая, бесконечная.

2

Из газеты «Губернские вести» за 16 сентября 1912 г.:
«Вчера, 15 сентября, в парке имения графа П…а было обнаружено зверски изуродованное тело неизвестной молодой девицы, распятое впоследствии на кресте. Следствие склоняется к версии о ритуальной подоплеке происшествия. В преступлении подозревается хозяин имения граф Арсений Кириллыч П…в, мертвое тело которого было найдено неподалеку, в глубокой лощине под мостом. По всей вероятности, совершив это поражающее своей жестокостью убийство, граф покончил с собой. Следствием установлено, что погибшую  неоднократно видели в обществе молодого графа. Необходимо отметить, что ровно двенадцать лет назад, на этом же самом месте нашла свою смерть еще одна молодая особа – некто Колоскова Анастасия.
Напрашивается закономерный вывод, что П…в причастен к обоим случаям и давняя трагедия тоже его рук дело.»
Из разговора доктора Карлова с коллегами:
«…и мне совершенно случайно попали в руки личные записки и дневники покойного, прочитав которые, я тут же отнес в следственный отдел. Что могу сказать – типичный параноидальный бред! Каюсь, но в случившейся трагедии я, отчасти, чувствую и свою вину! Да-с! Надо было мне сразу показать Арсения Кириллыча людям, более сведущим в сфере психиатрии, чем я сам – глядишь, ничего и не было бы».



ЭПИЛОГ

То утро выдалось тихим, ярким и по-осеннему прохладным. Где-то далеко-
далеко робко и совсем уже не по-летнему щебетала какая-то одинокая птаха, а через приоткрытое окошко, преломляясь в прозрачных каплях росы, словно янтарь застывших на холодном стекле, струился желтый солнечный свет. Встав с кровати, я улыбнулся, потянулся, полюбовался висящим не стене Стасиным портретом и открыл окно – в комнату тут же ворвался влажный, остывший за ночь воздух и непередаваемый запах увядающей природы.
Быстро одевшись и повесив на плечо мольберт, я тихонько вышел из
спальни и осторожно заглянул в столовую – там никого не было, но стол был уже частично сервирован. По крайней мере, кипяток в огромном блестящем чайнике имелся, свежий хлеб, масло и варенье из крыжовника тоже присутствовали. Торопливо соорудив себе пару бутербродов, я запил их горячим чаем, морщась от удовольствия, прожевал маленькую лимонную дольку и заспешил к выходу, ведь Стася, наверное, уже ждала меня в ротонде у пруда и опаздывать было никак нельзя. От одной только мысли о сегодняшней встрече меня захлестнуло необычайно яркое сладкое чувство, имя которому было – счастье, и в голове вдруг зазвучала какая-то совершенно неземная, словно прорвавшаяся из Ангельского мира, музыка, и все вокруг меня тотчас озарилось видимым только мне мягким, золотистым цветом.
- Там…там…там…там…та…там…- проникновенно напевал Ангельский хор, а я уже сбегал по крутым каменным ступеням, - …там… там… там… та… та… та… там… - с восторгом откликалась Ангелам моя детская душа, предвкушая новую встречу с той, которую никогда уже не сможет ни забыть, ни разлюбить, - там…там…там…та…та…та…там…там… - сегодня мы со Стасей снова будем стоять на мосту, круто изогнувшимся над глубокой лощиной, и вокруг нас, словно в вальсе, будут бесшумно кружить ярко-оранжевые и огненно-красные кленовые листья. И я опять и опять, вновь и вновь буду любоваться ее таким необычным, словно сошедшим с древней иконы, лицом и наслаждаться ароматом удивительно густых, пшеничного цвета волос - …там…там…там…там…та…та… - ах, как я люблю теплый запах Стасиных волос, особенно когда вокруг так по-осеннему прохладно и немного неуютно! А потом я разложу мольберт, достану краски и начну рисовать, начну творить, а Стася как всегда будет тихо стоять рядом и молча наблюдать за моей работой.
- Арсений Кириллыч, а как же завтрак? – по пояс высунувшись из окна,
крикнул мне вдогонку повар Харитон.
- Да отвяжись ты со своим завтраком, любезный! Спешу я!
«Ну и люди! – с негодованием думал я, ускоряя шаг. – Неужели же им
трудно понять, что не до завтраков мне теперь, не до них, и не до кого на свете! Как же устал я от их столь банальных и столь приземленных привычек и условностей! Как же…»
- Арсений! – услышал я вдруг обреченный голос матушки, совершенно
уставшей от моих выкрутасов, и, дабы избавить себя от тягостных объяснений с возмущенной родительницей, я не стал оборачиваться и, сделав вид, что не услышал ее зова, повернул за угол и стремглав бросился на встречу Стасе, которая, видимо, так и не дождавшись меня в ротонде, не спеша шла мне навстречу по усыпанной яркой листвой аллее.
При одном только взгляде на эту замечательную девушку у меня как всегда
перехватило дыхание, сердце учащенно забилось, а музыка в голове зазвучала еще громче, быстрее и слаще. Подойдя ко мне и увидев столь бурную реакцию на свое появление, Стася сдержанно улыбнулась, взяла меня за руку, и мы, свернув с аллеи, пошли по едва заметной тропинке в сторону моста. Вокруг было тихо, пахло влажной листвой и грибами.
- Вам нельзя на мост! – услышали мы вдруг чей-то негромкий, чуть
хрипловатый голос. – Сейчас же возвращайтесь домой!
Стася вздрогнула. Я оглянулся, но никого рядом не было, и только в кустах,
метрах в трех от нас, мелькнул силуэт какого-то животного, очень похожего на большую белую кошку.
- Мне страшно! – тревожно прошептала Стася. – Уйдем отсюда! Ну, же,
скорей!
Мы поспешили, вернее, побежали, в сторону дома. Навстречу нам
торопливо шел наш повар Харитон.
- Арсений Кириллыч, за Анастасией Владимировной я! Беда, голубушка,
бабушка Ваша померла.
- Как померла?! Когда?! – встревожено спросила Стася, и я почувствовал,
как ее ладонь с силой сжала мою руку.
- Ну уж четверть часа прошло, а то и более. Домой Вам надобно, родители
зовут.
- Ступай и передай, что уже иду, - быстро ответила Стася.
Харитон ушел, а я взглянул на Стасю – на ее лице не было и следа печали,
скорее оно словно светилось от счастья. Удивительно!
           Бросившись мне на шею, она стала целовать мои щеки, лоб. Я был совершенно огорошен, ведь такого в истории наших отношений еще не было.
- Послушай! – срывающимся голосом стала шептать мне на ухо Стася. -
Скоро, очень скоро мы вырастем, поженимся и проживем с тобою очень долгую и счастливую жизнь. Поверь – я знаю, что говорю! Мы будем много путешествовать, ты станешь известным художником, и твои картины украсят стены самых известных музеев мира. А потом мы умрем, умрем в один день, и лежать нам с тобой, Сенечка, в одной могиле! И к нам на могилку будут часто приходить наши замечательные дети. Их у нас будет трое. Но первой обязательно будет девочка. Скажи, как мы ее назовем?
- Конечно, Христиной! – почему-то уверенно ответил я.
          -Христиной! - радостно повторила Стася. – Христиной…