Орден порядка 46. Пропавший голос

Весть пришла ночью. Ворвался гонец, лицо бледное, глаза без сна.
— Господин Роуз… мальчик из Ливена. Его нет.
Себастьян замер. Лина вскочила, пальцы дрожали:
— Как «нет»?
— Дом пуст. Мать кричит, что его увели ночью. Соседи говорят, видели тени у окна. Но никто не вмешался.
Себастьян почувствовал, как внутри сжалось. Слова, сказанные мальчиком во дворце, ещё жили в народе, и теперь этот голос исчез.
Утро встретило их шумом толпы. На улицах кричали:
— Маги забрали его! Чтобы он замолчал!
— Нет, церковь спасла его душу от ереси!
— Это проклятие, он сам ушёл к Мефису!
Толпа спорила, но общий шум был одинаков — доверие рушилось.
В храме священники уже говорили, что «Мефис потребовал свою жертву». На рынках шептали, что мальчика видели с магами. И каждый слух был хуже предыдущего.
Шон сжал кулаки, лёд пошёл по камню:
— Если мы не найдём его, это конец.
Лина вцепилась в плечо Себастьяна:
— Он был нашим единственным свидетелем! Теперь все скажут, что он лгал!
Себастьян поднял голову. Голос его был низким, но твёрдым:
— Тогда мы его вернём. Живым. Или хотя бы правду о том, куда его увели.
Эдмир, сидевший в углу, усмехнулся.
— Вижу, Роуз, тебя снова ставят в ловушку. Спасти одного — и потерять тысячу. Или спасти тысячу — и потерять себя.
Себастьян ответил холодно:
— Иногда один голос громче тысячи.
И приказал:
— Мы идём по следу.


Они прибыли в квартал, где жила семья мальчика, ещё до рассвета. Улица была пуста, лишь мать сидела на крыльце, укрытая в платок, глаза красные от слёз. Она вскочила, увидев Себастьяна:
— Вы должны его найти! Вы слышите? Его унесли ночью! Я кричала, но соседи закрыли двери!
Себастьян присел на колено рядом, тихо сказал:
— Мы вернём его. Клянусь.
Лина и Шон обошли дом. Там, где земля была мягкой после дождя, отпечатались следы сапог. Шон склонился, провёл пальцами, лёд побежал по грязи, высветив очертания.
— Это не крестьянская обувь, — сказал он. — Слишком ровный рисунок подошвы. Военная работа.
Лина подняла кусок ткани, зацепившийся за доску забора. На ней темнел выцветший символ — перекрещённые ключи, знак храмовой стражи.
— Церковь, — прошептала она. — Я знала, что это их рук дело.
Но дальше, у заднего переулка, Себастьян нашёл кинжал. Простая рукоять, но на стали — клеймо рогерских кузнецов.
Он поднял оружие, голос его был напряжённым:
— Слишком чисто. Слишком выставлено.
Один из стражей Азириона, сопровождавший их по приказу короля, нахмурился:
— Это ловушка. Хотят, чтобы мы грызлись друг с другом. Народ уже уверен, что это вы.
Лина сжала зубы:
— Если мы не успеем первыми, костры загорятся снова.
Себастьян сжал кинжал так, что костяшки побелели.
— Где бы они его ни держали, мы найдём.
Мать мальчика смотрела на них, как на последнюю надежду.
— Верните моего сына… иначе они сожгут его так же, как дома в Ливене.
Себастьян кивнул.
— Он не загорится на их кострах. Не при нас.
След вёл за город. По грязной дороге, в низины, где старые амбары стояли, словно скелеты былых урожаев. Именно там Шон, присев на корточки, заметил отпечатки: свежие, глубокие — тяжёлые сапоги.
— Они не прятались, — сказал он. — Уверены, что их никто не догонит.
Один из стражей Азириона нахмурился:
— Или хотят, чтобы догнали.
Они двигались тихо. Ночь сгустилась, и лишь мерцание Лининой молнии на ладони освещало путь. Когда добрались до амбара, внутри уже слышался спор.
— Ребёнка нам, — резкий голос, с фанатичной надрывностью. — Он — орудие ереси. Сожжём его — и народ прозреет!
— Ни к чему спешить, — отвечал другой, низкий и спокойный, с рогерским акцентом. — Живой он ценнее. Пока он дышит, толпа колеблется. Пусть думают, что вы его держите, а мы покажем пальцем на магов. Народ сам разорвёт их.
— Ложь! — крикнул первый. — Мы не служим Рогеру!
— Вы служите нам, даже если не хотите, — холодно усмехнулся второй. — Ваш костёр и наша война — одно и то же.
Себастьян и Лина переглянулись. Лёд Шона пошёл по земле, подбираясь ближе к двери.
— Они работают вместе, — прошептала Лина.
— Нет, — Себастьян качнул головой. — Они грызутся. Но мальчик у них.
Сквозь щели амбара мелькнул силуэт — мальчик сидел связанным, глаза в страхе, но живой.
Себастьян сжал кулаки. В груди эхом раздался голос Мефиса:
«Они слабы. Сожги амбар, и всё решится. Один миг — и ни фанатиков, ни врагов».
Но Себастьян выдохнул и шепнул:
— Мы берём его живым. И всех видевших тоже. Народ должен знать, кто за этим стоит.
Шон кивнул, лёд потянулся к дверям. Лина подняла ладонь, и в воздухе зашипела молния.
Через миг амбар превратится в поле боя.
Дверь амбара распахнулась ударом пламени, но не разрушающим — ровно настолько, чтобы ослепить тех, кто был внутри. В следующее мгновение по полу скользнул лёд, сбивая врагов с ног, а молнии Лины вырвались в балки, раскалывая тьму.
Крики взорвали тишину.
— Маги! Это они! — завопил фанатик в рясе, бросаясь к мальчику с кинжалом.
Шон сорвал руку в сторону — и ледяная глыба вырвалась из пола, отшвырнув фанатика в стену. Себастьян шагнул вперёд, обжигающий круг пламени окружил ребёнка, превращая его в центр защиты.
— Живым! — крикнул он. — Они должны ответить перед народом!
Рогерский диверсант с клинком ринулся сбоку, но Лина ударила молнией прямо в его ноги, и тот рухнул, тело дёрнулось в судороге, но дыхание осталось. Ещё двое пытались прорваться, но холодный туман Шона скрутил их, сковав по колено в льду.
Фанатики, обезумевшие от ненависти, бросались один за другим, но каждый раз их сбивали — кто огненной вспышкой, кто молнией, кто льдом. Никто не пал мёртвым. Себастьян держал слово: ни один не уйдёт, но все будут жить.
Вскоре амбар стих. На полу лежали связанные фанатики церкви и трое диверсантов Рогера. Их лица были искажены яростью, но глаза полны ужаса: они понимали, что теперь правда выйдет наружу.
Себастьян наклонился к мальчику, развязал верёвки.
— Всё кончено. Ты с нами.
Мальчик дрожал, но кивнул. В его глазах — страх и сила одновременно.
— Я скажу всем, что видел, — прошептал он. — Скажу, что они вместе хотели меня убить.
Себастьян посмотрел на своих спутников.
— Теперь народ услышит не только нас. Он услышит правду из уст ребёнка… и увидит её в цепях тех, кто называл себя праведниками.
На следующий день ворота столицы распахнулись. Себастьян, Лина и Шон въехали в город не одни: за ними в кандалах шли фанатики церкви и диверсанты Рогера. Народ, уже слышавший о похищении ребёнка, толпился на улицах. Когда увидели пленников, поднялся гул.
— Это те, кто сжёг Ливен!
— Они хотели убить мальчика!
— А говорили, что это маги!
На площади у дворца выстроили трибуну. Король сидел на возвышении, советники вокруг него. Священники, обычно громкие, теперь молчали, лица их были белыми, как известь.
Себастьян вывел мальчика вперёд. Голос ребёнка дрожал, но он говорил твёрдо:
— Они схватили меня. Хотели убить. Одни говорили — сжечь во имя церкви, другие — использовать для Рогера. Но они были вместе. Это они врали, а не Орден.
Толпа загудела, крики нарастали. Кто-то плевал в сторону фанатиков, кто-то бросал в диверсантов камни.
Себастьян шагнул вперёд:
— Народ видел всё. Народ знает правду. Мы пришли не сжечь, а защитить. И теперь вы видите: наши враги не различают ни храм, ни корону. Для них есть только пепел.
Лина подняла ладонь к небу, её голос перекрыл шум:
— Мы маги. Но мы — люди. И мы такие же ваши дети, как этот мальчик. Выбор за вами: костры или щит.
Толпа взревела:
— Щит! Щит!
Король поднялся. Его голос был холоден, но звучал как приговор:
— Сегодня я вижу: маги Азириону не враги. Сегодня я вижу: церковь, что призывала к кострам, играла чужими руками. С этого дня слово магов в моём королевстве приравнено к слову рыцарей.
Священники повалились на колени, понимая, что власть их рушится. Народ кричал, требуя суда над фанатиками.
Себастьян смотрел на толпу и знал: впервые за всё время их не называли еретиками. Теперь маги имели место в этом королевстве — не как изгнанники, а как союзники.
Шон тихо сказал рядом:
— Азирион больше не станет как прежде.
А Себастьян лишь выдохнул.
— Пусть хоть одно королевство перестанет зажигать костры.