Ч3. Глава 4. Песнь

Дорогой читатель! Вы открыли двадцать четвёртую (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с первой главы. Помимо неё, там вы найдёте также аннотацию и предисловие к роману.

Если же вы оказались здесь в процессе последовательного чтения, я очень рада. Надеюсь, это означает, что вам нравится моя история! Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 4. Песнь


Ветер неприкаянно бродил по склонам Лосиной горы, то и дело загребая снег и сбрасывая его вниз. Но маленькие снежные вихри недолго кружили в воздухе и быстро оседали обратно, и тогда казалось, будто ветер горестно вздыхает. Вновь и вновь бил он по белому полотну, но удары делались всё слабее: не поднять сегодня метели, не укутать ими молчаливый мир, не скрыть небеса! Даже снег — и тот постепенно тает. И не показывается новый из пасмурной пелены облаков.

Оллид сидел на склоне, невидяще глядя перед собой. Казалось, он не заметит, даже если серебристый вихрь кинется ему прямо в лицо, но ветер не смел тревожить колдуна и гулял поодаль. Лишь слегка подрагивали чёрные волосы, выбившиеся из небрежно заплетённой косы, да беспокойные пальцы крутили камешек, найденный под ногами. На лице колдуна проявились глубокие морщины и мрачные тени, состарившие его на десятки зим. Оллид плохо спал в последние дни. И слишком много думал — обо всём, что случилось. Колдун вздохнул и устало прикрыл глаза, не желая больше ничего видеть: как ни бежал он от смерти, где бы ни прятался от неё, она всё равно раз за разом его находила. Не своя, так чужая. И он ничего — ничего! — не мог с ней поделать.

Глупая, бестолковая женщина! Так разбрасываться своими годами!.. Подумать только: отдала Халльфре всю жизнь в обмен на жизнь дочери… Оллид покачал головой: он понимал, что любящая мать, возможно, и не могла поступить иначе, да только отчего же люди, живущие ужасно мало, настолько не дорожат отведённым им временем? Он, колдун, изо всех сил цепляется за жизнь, а Мирана просто лёгким движением срезала её со своей косы да бросила в руки Халльфры!

И всё же Оллид не мог не восхититься этим поступком. Стал бы он сам идти на такие жертвы, если бы Смерть явилась за Гиацу? Колдун вновь вздохнул, не желая даже представлять это. Все последние зимы он искал какой-нибудь способ продлить короткую жизнь своего слуги. Бесполезно уповать на болота, как лайя, или искать чудесный напиток, по преданию спрятанный в пустынных алимских землях самими богами: не найти бессмертия нигде на земле… Однако в человеческих силах растянуть отпущенное время.

Инг Серебряный часто повторял: «Холод только кажется врагом жизни, но на деле он эту жизнь продлевает. В тепле и достатке люди быстрее старятся. Холод же заставляет тебя всегда быть собранным и в то же время беречь силы, не тратя их попусту». Зима за зимой Оллид заставлял Гиацу — тогда ещё мальчишку — сушить на себе мокрую одежду в мороз. Гонял слугу и в дождь, и в стужу, учил согреваться под промозглым ветром и ходить по снегу босиком. А потом — и плавать в ледяной воде.

Оллид давно заметил, что Око Ёрвана — непростое озеро. Рыбы в нём жили удивительно долго, и, может, если пить эту воду и купаться в ней, это и людям поможет? Да только озеро всё равно не остановит смерть. Вот и короткая жизнь Гиацу однажды закончится. Дадут семанские боги, доживёт Гиацу до пятого десятка, а то и до шестого. Может, и больше — ведь попадаются среди обычных людей старики и в совсем преклонном возрасте. Улыбнётся удача, и до ста дотянет… А дальше? А дальше Оллид вновь останется один, и лишь голос ветра будет раздаваться в тишине укрытых снегом гор. А что, если Гиацу тяжело заболеет или сорвётся с обрыва раньше срока?..

Оллид сжал зубы. Люди умирают и умирают! Лишь колдун всё живёт и живёт, пока не услышит звон кубков из чертогов Халльфры. Да через сколько зим это случится? Через сотни? А, может, и через тысячи? Для чего колдуну столь долгая жизнь? Чтобы смотреть на бесконечные чужие смерти? Чтобы раз за разом провожать друзей и близких, не в силах задержать их? Чтобы на его глазах люди снова и снова жертвовали собой?!

Оллид перестал вертеть в руке камешек и распахнул глаза. Закрывай их — не закрывай, смерть всё равно явится. Колдун поглядел в хмурое небо, вздохнул и, размахнувшись, бросил камень вдаль. Тот пролетел немного и бесшумно канул в заснеженном море. Жизнь человека — словно камень: ничего не меняется в мире от того, что он навсегда исчез. Лишь рука ещё помнит его тепло. Но пройдёт миг — забудется и это. Так стоит ли сближаться с людьми, которые всё равно скоро умрут? Не лучше ли навеки отгородиться от них?

Оллид горько усмехнулся: ведь не смерти он опасался на самом деле. Ему не хотелось, подобно Ингу Серебряному, доверяться людям, а потом вытаскивать из себя копьё. Разочарование — вот что пугало колдуна. За сотни прошедших зим Оллид впустил в свою жизнь одного-единственного человека — Гиацу. И лишь потому, что за него поручилась мёртвая. А кто поручится за других людей? Во что вырастет девочка, ради которой мать отдала целую жизнь? Ведь Миране даже не доведётся воспитать своего ребёнка как следует.

Мысли вновь вернулись к недавним событиям, и брови колдуна сползлись к переносице. Он прожил на свете семьсот зим и впервые видел Халльфру. Самому Ингу Серебряному, величайшему колдуну алльдского края, пришлось много дней и ночей молить владычицу смерти спуститься в мир живых. И та явилась далеко не сразу! С чего же вдруг она решила прийти ради какой-то девчонки? Оллид покачал головой: Халльфра слишком коварна, чтобы считать это простой случайностью. Аукнется Миране такая жертва… Ну да что сделано, того не воротишь.

Колдун поднялся и устремил взгляд на вершину. И ветер, печально круживший подле, тотчас понёсся вверх. Каменная дверь, ведущая внутрь Лосиной горы, была приоткрыта, и он ворвался в неё и полетел по тихим проходам, где кроме него клубилась лишь непроглядная тьма. Холодный порыв достиг и маленькой обжитой пещеры, в которой металось яркое пламя, и тревожнее, быстрее заплясал огонь. И застонала во сне рыжеволосая женщина, в отчаянии сжимая кулаки.

Миране снилось, как вновь надвигается на неё огромная чёрная туча, хлопая вороными крыльями и раскрывая в оглушительном крике сотни клювов. Бесконечный мрак заполнял мир: не было от него спасения, и таяли в этом мраке воины, которых дочь Винлинга привела на смерть. Один Гимри ярким серебристым пятном сиял среди непроглядной тьмы, но вот и его разнесло по крупинкам, будто был он всего лишь снегом, движимым волею ветра. И вороная мгла беспрепятственно протянула костлявые руки к Миране:

«Отдай мне прядь своих волос, отдай… — слышалось отовсюду. — Зачем тебе твоя жизнь? Отдай её! Отдай!»

Грудь сдавило от ужаса, и женщина распахнула глаза. Не было ни костлявых рук, ни требовательного шёпота, ни страшного грая, заполняющего весь мир. Рядом тепло трещал костёр, горевший в очаге. Пламя разгоняло мрак, но жадные тени скакали по каменным стенам, желая вновь сомкнуться, едва померкнет свет. Внимательные чёрные глаза устремились на Мирану, и Гиацу негромко спросил:

— Плохой сон, госпожа?

Возле него сидела Инара. Увидев, что семанин отвлёкся и больше не обращает на неё внимания, она заметно расстроилась, а на проснувшуюся мать даже не поглядела. Но тут Гиацу вновь наклонился к девочке:

— Скажи: Инар-р-ра!

— Инала, — послушно повторила Инара, но сложная буква всё равно не давалась ей.

Мирана изумилась:

— Вот уж не думала, что мужчине может быть интересно возиться с девчонкой.

— Госпожа, я десять зим не видел никого, кроме Оллид-тана. Мне кажется, я бы с твоей дочкой сейчас и в куклы поиграл, — рассмеялся семанин.

Мирана тоже улыбнулась:

— У меня есть с собой её любимая кукла. Да Инара пока не хочет на неё смотреть.

— А корабли ей нравятся?

— Корабли? Не знаю. Таких игрушек у неё не было.

— Ну, это поправимо, — отозвался Гиацу. И добавил, качая головой: — А дочка у тебя как будто не алльдской крови. «Р» совсем не говорит!

— Что ж ты думаешь, умение говорить «р» у алльдов в крови?

— Да, — уверенно кивнул Гиацу. — Я считал, что вы рычите с колыбели. Но мне ещё не доводилось видеть таких маленьких алльдов.

— В чём-то ты прав, — согласилась Мирана. — Обычно у алльдских детей нет трудностей с «р». Но Инара много болела и мало общалась с другими. Где ей научиться хорошо говорить?

— Вон оно что…

Прошло уже несколько дней с рокового обмена на вершине Лосиной горы. Инара шла на поправку: щёки её порозовели, и белая пелена сошла с серых глаз, удивлённо разглядывающих мир и незнакомых людей. Девочка пока с трудом двигалась — мышцы её ослабели от долгого лежания, но мать, глядя на неё, всё равно светилась от счастья. Радость омрачалась лишь заботами о будущем: как добраться теперь до дома? Кому доверить дочь? Ведь жить-то осталось совсем немного! И главное: как всё-таки уговорить Оллида отправиться в Лисью Падь?

Женщина не желала отступать. Да, колдун не помог вылечить Инару, но ведь он сам сказал: Мирана поздно привезла её. Случись это пораньше, всё сложилось бы иначе. Наверное, и не пришлось бы тогда договариваться с самой Халльфрой… Но другим людям помочь ещё можно — тем, кто пока не стоит на пороге чертогов предков. Вот только Оллид не соглашался ехать ни за какие богатства: уверял, что лисьепадский князь жаждет его смерти. Да и Гиацу поддакивал господину.

Мирана не знала о причинах раздора, но не очень-то верила, что Мьямир в самом деле решит убить Оллида. Какие бы давние обиды ни стояли между князьями и колдунами, но умный правитель не станет лишать народ лекаря во время чумы. Ведь люди — это богатство. Умный ли Мьямир? Мирана не сомневалась. Но и она замечала: с князем не всё ладно, и порой мгла затмевает его ум. Говорили, что это от проклятия, наложенного на род Рована Ингом Серебряным: будто бы сделало оно лисьепадских князей беспокойными и злыми. Станешь тут злым да беспокойным, коли жить тебе всего тридцать три зимы, и ни днём больше! Ни внуков увидеть, ни плодами власти насладиться…

Припомнилось Миране, как съезжались к Мьямиру лекари со всей Лисьей Пади — пытались отыскать средство от проклятия. Князь объявил, что если не умрёт в положенный срок, то наградой станут пять мешков золота. Одна Гарунда тогда не поехала: «Ни к чему мне золото, — заявила знахарка. — Князь ко мне и сам явится». Но он не являлся.

Зато многие лекари, на которых возлагались надежды, умерли или пропали без вести. И в народе пошёл слух, будто Инг Серебряный не хочет, чтобы Мьямир избавился от своего проклятия, и лично изводит всех, кто желает ему помочь. «Чушь! — возражала Гарунда. — Колдуны никогда не убивали людей». Но кто её слушал? Один-единственный голос Гарунды против голосов всей Лисьей Пади… Да и откуда живущим ныне знать правду о делах минувших дней? Лишь князю да колдуну она известна. И кто-то из них лжёт.

Мирана не знала, каков из себя Инг, но Оллид не похож на человека, изводящего других. Он выглядел холодно и отстранённо, да всё равно позаботился о совершенно чужой женщине, которая, как снег, упала к его ногам. И не сбросил её с горы, когда узнал, что она явилась из Лисьей Пади. Хотя как потемнело лицо колдуна, едва Мирана произнесла это! Никогда, пожалуй, ей не забыть этих глаз… В них было всё: и ненависть, и ужас, и даже страх — и он-то и поразил её больше всего.

Дома пели разные песни, но все они сходились в одном: и князю, и простому люду следует опасаться колдунов. Но вот Мирана сама предстала перед колдуном и с изумлением увидела, что ему тоже страшно. И дело было не только в его взгляде. Ведь зачем-то он оградил себя чарами, которые не пропускают никого живого. Зачем-то прячется средь одиноких горных хребтов, где в соседях лишь птицы да ледяной ветер, сдувающий с ног…

Да только чего боится Оллид? Неужто не может он справиться с княжеской дружиной? Тогда куда пропали все воины, не вернувшиеся из этих диких мест? Какая участь постигла Ринука Рыжего, который первым повёл сюда войска? Бродил ли он, обезумев, по Живолесью или навечно замурован в одной из гор, по поверью, имеющей рыжую шапку?

И чем больше думала Мирана о Ринуке, тем сильнее сжималось её сердце: уготована ей теперь такая же участь — не то в горе сгинуть, не то в лесу по дороге домой пропасть! Выпросила она у Халльфры год жизни… А толку? Куда Мирана без своих воинов? И возникали они перед её глазами, да вновь накрывала их безжалостная вороная тьма, никого не оставляя в живых. И слёзы против воли катились по щекам.

Что же теперь делать? Неужто придётся отступиться, раз колдун не желает ехать? И ладно это: да ведь одной добраться до дома тоже не выйдет. Умирать скоро, а судьба Инары не решена… Трудно продумать всё наперёд, когда с тобой говорит сама Смерть. Может, колдун или его слуга согласятся проводить гостью — если не до Ощрицы, то хоть до Алой Стыни? Мирана хорошо бы им заплатила!

Она всё пыталась обсудить это с Оллидом, да он избегал её, иной раз буквально растворяясь во тьме Лосиной горы или бесследно исчезая на белоснежном склоне. Женщина даже не успевала увидеть, в какую сторону он направился, и это изрядно озадачивало: ведь на нём приметный зелёный плащ с красным подкладом! Как же Оллиду удаётся сливаться даже со снегом? Видно, всё потому, что он хорошо знает горные тропы.

Мирана же ощущала себя запертой в горе. Теперь ещё и сложно отойти от дочери, которая всюду лезет, и женщина с грустью думала: как же не хватает служанки. Невозможно следить за ребёнком и пытаться отыскать колдуна на скользком склоне! Хорошо хоть с лошадью решили: Гиацу заверил, что господин спустился вниз, распряг Ерку и Мара и соорудил им укрытие. А заодно расчистил от снега траву. Что ж, если доведётся Миране ехать домой, то будет кому её везти.

Оллид нынче опять отсутствовал, переложив заботы о гостях на своего слугу. Маленькая Инара быстро подружилась с Гиацу: он с удовольствием кривлялся, а она радостно смеялась и всё пыталась умыкнуть стрелу из колчана у каменной лавки. Семанин уже несколько раз переставлял его, но теперь вовсе решил вынести вон — от беды подальше. Вернувшись, он протянул Инаре несколько красивых камешков. Девочка взяла их, да продолжила поглядывать за порог, и было видно, что стрелы привлекают её больше камешков.

— Лучницей вырастет, — усмехнулся семанин.

— Нет, — запротестовала Инара.

— Нет? А кем же?

— Петь буду.

— Петь? — удивился Гиацу.

— Как мама, — кивнула девочка.

Семанин устремил внимательный взгляд на Мирану:

— А мама поёт?

— Поёт.

Мирана отмахнулась:

— Да кто ж не поёт? Так, напеваю всякое…

— Я не слышал, — заметил Гиацу.

— Я пою, когда никого нет, — нехотя призналась женщина. — Чем ещё заниматься? Мне бы дело какое найти да думать, как домой добраться… Всё хочу поговорить с Оллидом об этом, — Мирана с надеждой подалась вперёд: — Вот ответь, Гиацу, возможно ли попросить вас сопроводить меня до Ощрицы? Одна я точно сгину в пути.

Лицо Гиацу помрачнело. Какое-то время он разглядывал гостью, и тревога, переполнившая чёрные глаза, казалось, вот-вот хлынет наружу. Наконец семанин вздохнул:

— Я и сам думал о том же, госпожа. Поставила ты нас в неловкое положение, ничего не скажешь… Оллид-тан прекрасно понимает, что ты не доедешь одна до дома. Да только и он ни за что не хочет покидать Дикие горы.

— Не могу же я остаться тут с вами, — возразила Мирана. — Я ведь умру скоро, а у меня ребёнок малый — вам точно обузой будет.

— Ты права, — осторожно согласился Гиацу. — Господин не пожелал бы растить чужое дитя. Он и меня-то брать не хотел…

— Ну вот видишь!..

— Потому я и говорю, что ты поставила нас в неловкое положение, Мирана-тан. Сердце моего господина вовсе не каменное. Я удивлюсь, если он сможет спокойно спать, отпустив тебя в дорогу. Полагаю, нам действительно придётся провожать тебя прямо до княжества, — по лицу семанина будто скользнула радость, да быстро погасла: — Если Оллид-тан ещё чего не придумает.

— Я не прошу помогать мне задаром, — горячо заверила Мирана. — И клянусь, что щедро вознагражу вас обоих, едва мы доберёмся до Ощрицы.

Семанин хитро прищурился:

— Небось предложишь кого-нибудь вылечить, раз всё равно приехали?

— Только если Оллид сам пожелает. Не стану же я его неволить!

— Зато князь твой, наверное, станет у ворот ждать, — глаза Гиацу недобро сверкнули.

Мирана сникла, и семанин ощутил укол совести. Он не желал обижать гостью. Да, Оллид для него был важнее любого человека на свете, но Гиацу не мог не признать, что ему самому ужасно хотелось поехать хоть куда-нибудь. Вдобавок, у него теперь побаливала душа за Мирану и её дочь, и он злился, сам не зная, что делать. Помолчав немного, он миролюбиво добавил:

— О сопровождении, госпожа, лучше говорить с Оллид-таном, а не со мной. Я за него решать не могу.

— Да как с ним говорить, если он всё время невесть где?

Семанин развёл руками:

— Занят, наверное, — хотя и сам прекрасно понимал, что Оллид просто избегает Мирану.

Гиацу не мог осуждать его. Но в нём самом просыпались тяжёлые воспоминания: о Нае, погибшей в таком же точно возрасте, в каком нынче Инара, и о матери, уговорившей подождать саму Смерть, лишь бы не дать умереть сыну.

Ветер тихо кружил по маленькой пещере, заставляя беспокоиться пламя в очаге. И полыхали страшные багряные пожары внутри Гиацу — пожары, навсегда поглотившие родину и уничтожившие прежнюю жизнь. Огонь перекидывался с одного воспоминания на другое, словно с дома на дом, и — будто от горького дыма — слезились глаза и першило в горле. Семанин скользнул взглядом по Миране, по девочке, позабывшей наконец о стрелах и увлечённо раскладывающей камешки на мягкой шкуре…

— Когда-то и моя мать многое сделала для меня, госпожа, — признался он.

Мирана подняла на него глаза. Гиацу вдруг улыбнулся, но до того отчаянно, что страшно сделалось от этой улыбки, да она быстро сменилась горечью. Семанин поджал губы, словно раздумывал, говорить или нет, и всё же продолжил:

— Алльды напали на нашу деревню ночью и стали жечь дома и хватать людей. Мама велела нам с сестрой спасаться, а сама осталась отвлекать того воина, что уже стоял на пороге. Но мы не успели уйти далеко… Так я рабом попал на горнский корабль. Ты знаешь, госпожа, что мёртвые не возвращаются из чертогов Халльфры, если уже переступили их порог? Не возвращаются они и с золотых лугов Семхай-тана. Противиться зову смерти — всё равно, что противиться течению бурной реки: как ни плыви против, оно снесёт тебя. Но иногда, — семанин чуть подался вперёд, и пламя, отражавшееся в его глазах, стало ярче, — иногда бывает так, что кто-то всё равно изо всех сил плывёт…

Улёгся ветер. Не смели трещать и дрова в очаге, и пламя бесшумно и робко дрожало между Мираной и Гиацу.

— Моя мать погибла той ночью. Но она преодолела течение смерти, чтобы отыскать Оллид-тана и умолять его помочь мне. Страшно представить, скольких сил ей это стоило… Но лишь благодаря этому я сижу теперь здесь.

— А твоя сестра? — с волнением спросила Мирана.

— Тоже погибла, — Гиацу поглядел на Инару: — Она была не старше твоей дочери. Уже говорила, бегала, даже помогала мне по хозяйству, и мать с отцом спорили, что в приданое отдадут, — семанин с сожалением отвернулся от чужой девочки и посмотрел на огонь: — А потом всё сгорело за одну ночь… Мы бежали через поле. Нас, видно, остановить хотели: теперь-то я понимаю, что стреляли по ногам. Да только Ная так мала была, что стрела угодила ей прямо в спину, — Гиацу поднял потемневший взгляд на Мирану: — Веришь ли госпожа, десять зим уж минуло, а всё равно порой снится, как я держу Наю на руках, зову её… Но она больше не слышит меня. И никогда не услышит.

Семанин вздохнул. А затем выудил из висевшего на поясе мешочка ещё несколько камешков и протянул Инаре. Эти оказались поинтереснее первых, и девочка с радостью ухватилась за них. В её ладошках будто замелькал и янтарь. Женщина удивилась, но спросить не успела — голос Гиацу зазвучал вновь:

— Я порой думаю, что вырасти Ная, была бы нынче такой красавицей — лучшей невестой на деревне… Я бы только и делал, что женихов за порог выпроваживал, а то, не ровен час, дырки в моей сестре прожгут своими глазами.

Сердце Мираны больно кольнуло: она ведь тоже не увидит ни женихов, ни свадьбы своей дочери. А Инара вырастет и даже не вспомнит мать, потому что слишком мала сейчас. Ну да Гарунда, может, расскажет, если сама жива будет.

— И что ж, госпожа, ты думаешь, — серьёзно спросил Гиацу, — я тоже стану спокойно смотреть, как ты с этой девочкой отправляешься в путь? Через Тёмный лес или, не дай тебе Дьяр, через Вязкий! Я бы и один проводил тебя, чтоб Оллид-тана не тревожить. Да, боюсь, и сам пропаду. И вот тоже голову ломаю, как быть: и за господина страшно, и за тебя.

Мирана отвернулась и стиснула зубы. Эти люди отнеслись к ней как к дорогой гостье, хоть она и свалилась на них с первым снегом. Кормили, помогали чем могли… Не хотели просто ехать с ней никуда, да разве ж можно их обвинять в этом? Похоже, поступают они так не из чёрствости. Вон как близко к сердцу Гиацу воспринял беду совершенно чужой ему женщины, а всё равно боится за своего господина… Верно, есть из-за чего бояться.

Семанин наклонился к костру, чтобы подложить дров да принялся смотреть на вновь заплясавшее пламя. Инара тоже молчала, сосредоточенно перебирая камешки: она перекладывала их туда-сюда по шкуре да примеряла к себе, и не было ей никакого дела до того, из-за чего болят сердца у взрослых.

Семанин бросил задумчивый взгляд на гостью:

— Не знаю, для чего тебя послали боги к нашей горе, Мирана-тан. Да уж, пожалуй, не просто так. Жизнь у нас шла и шла — спокойно и размеренно. А теперь погляди, сколько всего всколыхнулось в душе! Мне уж стало казаться, я позабыл обо всём, но нынче будто снова мать обнимает в последний раз да Ная умирает у меня на руках.

Мирана потупилась:

— Прости меня, Гиацу. Я не хотела ворошить…

— Нет-нет! — замахал руками семанин. — Оно и к лучшему, госпожа! Мне, может, погрустить надо? А то давно я родных не вспоминал. Вдруг они обижаются?

«Какой же он славный, этот Гиацу», — подумалось Миране.

— Я только не знаю, видят ли они меня, — добавил он. — Это у вас считают, что в ночном небе сияют огни чертогов Халльфры, и мёртвые оттуда смотрят на живых. А где золотые луга нашего Семхай-тана? Видно ли оттуда холодные алльдские земли?

— Да почему ж не видно? — решила подбодрить его Мирана. — Семхай-тан — это ведь солнце? Он и над нашим краем светит.

— Светит, да не так, — возразил Гиацу, и они замолчали.

Посвистывали дрова в очаге, и налетевший ветер принялся раздувать пламя. Быстрее и ярче засновали его языки крутясь и извиваясь, подобно огненным змеям. Гиацу повернул голову, вслушиваясь в голоса Лосиной горы. Почудилось ему, будто раздался знакомый шорох шагов вдалеке, да тотчас стих, и лишь прежний неумолкаемый шёпот скользил теперь по тёмным проходам. Семанин недовольно повёл плечами: и чего этой горе неймётся? Болтает и болтает! А что болтает — никому не ведомо.

Инара вдруг высоко подняла один из камешков, и в свете пламени он показался застывшей капелькой мёда.

— Касивый какой! — оценила девочка.

— Красивый, — печально согласился Гиацу.

Мирана ахнула: это же семанский янтарь!

— Гиацу, забери у Инары… Она заиграет, не отыщешь потом.

Но тот равнодушно пожал плечами:

— Пусть играет.

— Но дорогой ведь камешек!

— По мне, так радость дороже. Мне не жалко.

Он достал из мешочка ещё один янтарь и поднёс к лицу, глядя сквозь него на огонь.

— У нас их называли семкхаты, или солнечные камни. Мама говорила, что горячие лучи Семхай-тана падают в море и остывают там, а потом их выносит на берег такими вот камешками. Есть посветлее, есть потемнее, как и само солнце: оно всегда разное.

Гиацу протянул и этот янтарь Инаре, словно то была безделушка, а не драгоценность, из-за которой алльды много зим грабили семанские земли.

— Я вижу, вы с господином совсем равнодушны к богатству.

Мирана уже без всяких сомнений признала в этих камнях те немногие, что нашла в седельной сумке и вручила колдуну сразу же, едва пришла в себя. Стало быть, Оллид отдал их слуге, а тот просто предложил ребёнку. Семанин разгадал её мысли:

— На что эти богатства в Диких горах? Сидеть на них? Неудобно. На шкурах-то помягче будет. Любоваться ими? Ну, можно… Но там, — он махнул рукой в сторону выхода из пещеры, — всяко красивее.

Сказать кому — не поверят, подумала Мирана. В Лисьей Пади только и разговоров, что об алчных колдунах. Люди и по сей день считают, будто колдуны могут что угодно вылечить, да только запросят за лечение такую цену, что никогда не расплатишься. Одна Гарунда всегда сомневалась в этом. Твердила, мол, колдуны даже врагам не вредят.

«А как же ветер, поднявшийся в Живолесье? — хмурилась ещё совсем юная Мирана, слушая речи знахарки и не веря им. — Вся Лисья Падь чуть не стала пепелищем, когда Мирган приказал жечь деревья! Все знают, что это Инг Серебряный поднял ветер — ведь тот внезапно подул с севера, от самых Диких гор, и заставил пламя двинуться на княжество!»

«Ты, милая, думаешь, будто Тёмный лес сам за себя постоять не может? Привыкла на колдуна все беды сваливать и дальше своего носа не желаешь смотреть. А ты шире гляди, шире! — Гарунда щёлкнула Мирану по носу. — И своей головой думать учись, иначе не стать тебе великой, дочь Винлинга».

Триста зим никто не смел сомневаться в словах князя Миргана, уверившего всех, что это Инг Серебряный повелевал ветром, желая сжечь Лисью Падь. Никто, кроме Гарунды и… Мираны теперь.

— Скажи, Гиацу, — обратилась она к семанину, — вдруг ты знаешь: что за колдун заставил ветер дуть с севера, когда в Живолесье заполыхали пожары?

Гиацу усмехнулся:

— Проверяешь меня, госпожа? Колдуны, конечно, умеют повелевать ветром… Да только у Тёмного леса своя воля есть, и никому он не подчиняется. Он был зол на лисьепадцев, обнаживших топоры под древними кронами. А уж когда люди ещё и огонь принесли к его корням!.. Я тебе клянусь, Мирана-тан, если б деревья могли ходить, Тёмный лес повёл бы их на княжество, как своих воинов!

Мирана поёжилась: и так Живолесье — страшное место, а теперь ещё страшнее кажется. Не стоит, пожалуй, ехать через него на обратном пути.

— Гарунда тоже считает, что колдуны не при чём.

— Я смотрю, Гарунда твоя много о колдунах знает.

— Много, — кивнула Мирана. — Говорят, её дальняя прародительница была знакома с самим Ингом Серебряным: будто он спас её от смерти и обучил травам, и знание это потом передавалось от матери к дочери ни одну сотню зим. Только вот у самой Гарунды детей не было. Она хотела меня обучить знахарству, да видишь, как всё вышло — теперь уж поздно… А ведь она мне как-то даже пела про колдуна, который обязательно спустится с гор! — вспомнила Мирана. — Мол, пойдёт он по миру, излечивая больных да останавливая войны, и тихо станет в чертогах Халльфры.

Гиацу вздохнул:

— Много вы все хотите — от одного колдуна.

— Видно, ты прав… — согласилась Мирана с грустью.

Инара сползла с высокой лавки и направилась к матери. Сил у девочки было ещё мало, и ходила она неуверенно. Две пары глаз мигом приковались к ней, с тревогой следя, как Инара медленно огибает обложенный камнями очаг. Но вот она добралась до Мираны, и та подхватила её. Гиацу выдохнул.

— А ты, госпожа, сама что поёшь? Про ваших бравых князей, поди?

— Разное пою.

— Спой что-нибудь. Дома у меня часто пели, но Оллид-тан меня песнями совсем не балует.

Мирана задумалась, а дочь вдруг попросила:

— Мама, хочу песню о снеге!

— О снеге? — удивился семанин.

— Да, как снег пошёл, — кивнула Инара.

Мирана замялась:

— Давай другую? Про дедушку Винлинга…

— Нет, хочу о снеге! — упрямилась дочь.

— Ничего не поделаешь, госпожа, раз дочка просит, — развеселился Гиацу. — Я тоже с удовольствием послушаю: снег у вас в краях красивый.

— Ну, она не совсем о снеге…

— Не страшно.

Инара уже тёрла глаза, словно хотела спать, но всё равно не сдавалась:

— Мама, пожалуйста! — воскликнула она. — О снеге!

И Мирана сдалась. Гиацу подбросил дров в костёр, чтобы тот не погас, и сел, устремив чёрные глаза на гостью. Огонь тотчас жадно накинулся на поленья и принялся метаться по ним из стороны в сторону. Сквозь треск послышалось бормотание горы, да быстро смолкло, будто гора решила тоже послушать Мирану. А та невидяще смотрела на пламя, припоминая слова. Губы её едва заметно шевелились. Женщина принялась легонько покачивать сидящего на руках ребёнка, точно собиралась петь колыбельную, и голос, сильный и в то же время нежный, наполнил маленькую пещеру:

— В день дождливый, день ненастный наш отряд покинул дом,
И дороги под ногами Дьяр связал тугим узлом.
Лисья Падь чумой объята, нет надежды у людей:
Бедняка и богатея Смерть встречает у дверей.
Мы от хвори той желали всем спасение найти,
Но ждала и нас погибель в неизведанном пути…
В дальний край стремились кони, были всадники храбры:
Сердце — сталь, рука — железо, копья и мечи остры.
Да тропинка извивалась, в Вязкий лес нас привела,
И под ивами густыми Смерть дружинника взяла.
Но бежит дорога дальше — прямо к северным горам,
Через проклятые земли, не подвластные богам.
Вот равнина Гадур-града показалась впереди.
Непроглядный мрак над нею, и его не обойти.
Вороная тьма накрыла гор хребты со всех концов.
Не проститься нам с родными… Слышу Смерти стылый зов!
Кони бросились в долину, мы — осталися стоять.
Летят вороны с равнины, надо их мечом встречать.
Только проклятые птицы умерли давным-давно,
Не сразить их в этой битве… И в глазах уже темно.

Сеча долго продолжалась. Бились воины с врагом,
До последнего дыханья поднимая щит с мечом.
Пал отряд, и предводитель рубит воронов один.
Смерть его подходит ближе: «Гимри? Фарина ль ты сын?»
Ничего не отвечает Халльфре на её вопрос.
Но Смерть Гимри терпелива — вот и враг удар нанёс…
Улетает злая туча: крик её уже далёк.
Еле дышит предводитель — он себя не уберёг.
Утекают вместе с кровью дни, что больше не прожить.
Хочет молвить бравый воин: «Халльфра… Халльфра, подожди!
Я ещё не видел снега серебристую метель,
А за нею — красно лето средь родных моих земель.
Мгла лежит над Лисьим краем, я спасти его желал.
Но меж Диких гор напрасно, видно, лекаря искал…
Мне б жениться на любимой! Сына, может, воспитать,
Чтобы вырос смелым, сильным… Надо б только как-то встать!»
Да смеётся над ним Халльфра: «Не поднимешься уже!
Но за смелость подарю я кое-что твоей душе.
Мне подвластно время стужи… Пусть опустится с небес
Раньше осени на землю серебриста занавесь!»
И махнула рукой Халльфра — наступили холода.
И блестящий снег посыпал, засновал туда-сюда…
Улыбнулся предводитель и вздохнул в последний раз.
Лишь снежинки всё кружились в глубине застывших глаз.

Белым саваном укрыло храбрых воинов отряд.
Не проснуться им, родимым: беспробудно они спят.
Гимри следует за Халльфрой, и звучат его слова:
«Кто же пламя погребально запалит по их телам?
Кто оплачет, кто запомнит? Песню славну сочинит?»
«Не печалься, — шепчет Халльфра. — И оставь это живым.
Пусть они слагают песни, пусть роняют слёз поток.
А тебе одна дорога — в мой негаснущий чертог».
И лежит отряд под снегом, беспроглядной обнят тьмой.
Но сияет предводитель с неба яркою звездой.

Голос Мираны дрогнул и оборвался. Наступила тишина, которую не нарушал больше ни вечный шёпот горы, ни потрескивание огня, ни ветер, который вовсе исчез в этот миг. Даже Инара стихла — уснула, словно мать в самом деле спела ей колыбельную. Гиацу потрясённо замер, не в силах вымолвить ни слова. Песня о снеге, значит?.. Что ж, теперь понятно, почему Мирана не хотела петь. Да только семанину всё чудилось, будто голос её продолжает звучать, и вставала перед глазами жуткая вороная туча, истребившая весь отряд.

Гиацу и сам много раз видел это проклятое место. Оллид показывал слуге и грань, за которую не следует заступать, и самих воронов, которые, верно, растерзали бы путников, если бы не невидимая преграда, созданная Ингом Серебряным. Яростный ветер, дувший с равнины, всегда приносил запахи крови и гари, и показалось Гиацу в этот миг, что и тут, в маленькой пещере, запахло точь-в-точь как на развалинах Гадур-града.

Глаза Мираны были полны слёз, и она поскорее отвернулась, боясь, как бы они не потекли ручьями по щекам. Но Гиацу не смотрел на неё. Он глядел в огонь и за колышущимся рыжим пламенем видел мёртвых, спящих беспробудным сном под холодным серебряным одеялом. Хоть и алльдские воины, а всё же люди. Люди, которые никогда не вернутся домой к своим матерям, жёнам и детям… Как не вернулся когда-то и отец, отправившийся защищать пролив Танау.

Гиацу обожал господина и готов был сделать всё, лишь бы ему не угрожала никакая опасность. И всё же, всё же!.. Оллид прячется от опасности, и потому люди не могут найти его, а горы как нарочно выводят их прямо к Гадур-граду, где любому путнику уготована смерть. Колдуну остаётся лишь подождать, когда вороны растерзают людей, и Дикая гряда вновь погрузится в тишину. Но людей, пришедших не убивать, а молить о помощи, как-то особенно жаль. «Мы от хвори той желали всем спасения найти, но ждала и нас погибель в неизведанном пути». Семанин вздохнул.

Однако как же поёт молодая госпожа! Давно не приходилось слышать столь чудного пения. И слова ещё эти… Гиацу оторвал взгляд от огня и наконец разлепил губы:

— Мирана-тан… Ты сама это сочинила?

Она молча кивнула.

— Когда ты успела? — поразился семанин.

— А чем мне ещё заниматься? Я всё сижу тут да вспоминаю, как мы ехали, и как потом… Как… потом…

Они всё же хлынули, проклятые слёзы. Мирана раздражённо вытерла лицо рукавом и продолжила:

— Я хочу вернуться домой и поведать эту историю людям. Мы ведь пытались помочь своему княжеству, но весь наш отряд погиб… А я хочу, чтобы нас помнили — так же, как помнят великих героев прошлого. Чтобы имя Гимри, сына Фарина, вошло в века и отцы называли в честь него своих сыновей!

Гиацу открыл было рот, но тут раздался ещё один голос:

— Отчего же в твоей песне нет ни слова про Мирану, дочь Винлинга?

Мирана вздрогнула и повернулась ко входу в пещеру. За ним, недосягаемый для рыжих всполохов костра, стоял Оллид, и вечная тьма Лосиной горы клубилась вокруг него. Но вот колдун вздохнул и тряхнул плечами, будто скидывал с себя прилипшую мглу. Он шагнул вперёд, и пламя осветило его усталое лицо и золотом потекло по зелёному плащу да по красной изнанке с блестящей вязью узоров. Гиацу с трудом поборол улыбку: ведь не показалось, значит! Видно, господин явился ещё перед песней и всё время незаметно стоял в проходе — как только он умеет. Оллид вошёл в пещеру:

— Ведь это Мирана собрала отряд, — заметил он. — И она привела его к Диким горам.

— Что ж, не буду отпираться, — призналась женщина. — Но я многим обязана Гимри. И хочу отплатить хотя бы так. Пусть вся слава достанется ему одному.

Гиацу подвинулся, уступая господину место на каменной лавке. Колдун сел и положил в огонь одно полено — просто так, лишь бы чем-то занять руки. А потом спросил:

— Но почему тогда ты не сложила песню о Гимри, который заставил свою Смерть подождать, чтобы помочь тебе? Такое, пожалуй, запомнится лучше…

Серьёзные глаза Мираны обратились к нему с недоумением:

— Неужто ты думаешь, что сможешь спокойно спать здесь после подобной песни? Да искать тебя ринется всё Лисьепадское княжество!

— Но ведь необязательно говорить, к кому вёл тебя Гимри, — возразил колдун. — Ты вольна изменить историю.

— Но я же ничего не сделала. К чему упоминать обо мне?

— Ничего не сделала? — усмехнулся Оллид. — Я бы поспорил…

Мирана удивлённо воззрилась на него. Оллид, прежде отстранённый и настороженный, вёл себя теперь совсем иначе. Казалось, будто сам взгляд его потеплел. Раньше колдун, если и улыбался, то делал это одними губами, а глаза никогда не смеялись. Да и все прошлые дни он попросту бегал от Мираны, не желая вступать ни в какие беседы. Почему же сейчас пришёл? Неужто песня понравилась?

Гиацу сидел рядом, украдкой поглядывая на господина. За десять зим семанин привык чутко улавливать все его настроения и теперь тоже ощутил перемену. Казалось, Оллид на что-то решается.

— Кто же пламя погребально запалит по их телам… — повторил колдун слова песни и вдруг сказал: — Мирана, мне ещё в первый раз кое-что показалось странным. Почему вороны вдруг улетели?

— Я думала, потому что они убили всех, кто держал оружие в руках. Я-то его не держала.

— Возможно, — согласился Оллид. — Но скорее всего они остались бы клевать тела. Что им помешало?

— Не знаю, — женщина покачала головой. — Я не видела.

Колдун задумчиво перебирал пальцами бороду, заплетённую в косичку. Взгляд его был устремлён в огонь, пляшущий в очаге, и два огонька поменьше так же танцевали в глубине тёмно-зелёных глаз, подобно кострам в древнем лесу.

— Что ж, — протянул Оллид. — Полагаю, будет правильно с нашей стороны запалить погребальное пламя по умершим да проводить их в чертоги Халльфры как следует.

— Что? — ахнула Мирана. — Их же почти две дюжины человек!

Гиацу тоже изумился: ехать к Гадур-граду! И пришло же господину в голову!

— Это не беда, — возразил колдун. — Я хоронил людей после битв. Бывало, сжигал и куда больше тел.

— А вороны?..

— Есть граница, за которую они не полетят. Мы остановимся там, и я посмотрю, получится ли у меня вызволить тела. Думаю, что получится.

— Но как?.. — лицо Мираны вытянулось: — Как ты собираешься их вызволять, не подходя к ним?

В глазах Оллида мелькнуло мальчишеское озорство, но он быстро подавил его и вновь принял серьёзный вид:

— Я колдун, Мирана. Гиацу ведь говорил тебе, что колдуны могут управлять ветром, — это был не вопрос: Оллид знал, что именно семанин рассказывал гостье, будто сам сидел рядом всё время.

— Да, но… Перемещать тела, не касаясь их!.. Для такого нужен не просто ветер. Это должна быть… — она на мгновение запнулась, подбирая слово: — Буря!

Гиацу, которому не раз доводилось видеть мощь колдовского ветра, лишь молча усмехнулся. Однажды на его глазах Оллид велел целым стволам парить над землёй! Он тогда как раз расширял дом недалеко от Ока Ёрвана, и для пристроек требовались новые брёвна. Восторгу маленького семанина не было предела: господин заставил летать деревья! Правда, после такого колдуну пришлось отдыхать несколько дней, чтобы восстановить силы. Улыбка сошла с лица повзрослевшего Гиацу: ведь нынче речь идёт не о постройке дома! С проклятыми птицами шутки плохи…

— Господин! — с беспокойством воскликнул семанин. — Ты уверен, что всё обойдётся? Что, если ты устанешь, а тебе всё же придётся обороняться от воронов?

— Сомневаюсь, — возразил Оллид. — Я живу бок о бок с ними уже несколько сотен зим и хорошо знаю, чего ждать, а чего — нет. Грань им не пересечь никак, — он помолчал немного и добавил: — Мне не хотелось бы оставлять этих людей лежать там.

Мирана подалась вперёд:

— Но почему? — выдохнула она с удивлением. — Ты ничем не обязан ни мне, ни им! Я и так не знаю, как тебе отплатить — ты ото всего отказываешься. А теперь мой долг станет ещё больше!

— Пусть тебя это не гнетёт. Считай, что в награду я получил твою песнь. Твой отряд явился не для того, чтобы убить меня, а чтобы просить о помощи. Так отчего бы мне не оказать почтение мёртвым? — колдун скользнул взглядом по уснувшей девочке и повернулся к слуге: — Гиацу, ты вроде неплохо поладил с Инарой. Она не капризна, да и спит пока много. Могу я поручить тебе отвезти её в наш дом у озера?

— Мне? — изумился семанин. — Господин, я думал, что отправлюсь с тобой к Гадур-граду!

— Ребёнка в такое путешествие брать не стоит, а вот её матери хорошо бы поехать, чтобы попрощаться со своими воинами.

— Но что, если тебе понадобится помощь? — настаивал Гиацу. — Мирана-тан не сможет!..

— Ей и не придётся, — Оллид лукаво улыбнулся: — Не ты ли недавно собирался поиграть с Инарой даже в куклы? Можно пустить корабли по реке…

Ужас наполнил глаза семанина:

— Ни за что! Если девочка упадёт в холодную реку, Мирана-тан меня проклянёт!

— Прекрасно, — колдун хлопнул в ладоши. — Ты уже знаешь, как обращаться с ребёнком и куда его пускать не следует.

Даже в полутьме было видно, как побледнело лицо Гиацу.

— Мирана-тан!.. — попытался воззвать он к гостье.

Но Мирана и сама не находила слов: слишком всё оказалось неожиданно. Однако нельзя не согласиться с Оллидом: ей в самом деле стоит ехать — ведь это её отряд. А вот Инаре там делать нечего.

— Мы покинем Лосиную гору на рассвете, — распорядился Оллид, вставая. — Гиацу с Инарой отправятся к Оку Ёрвана, а мы с госпожой Мираной — к Гадур-граду. Нас не будет дня два, — тут он с сомнением покачал головой: — Или три… Серая лошадь не слишком быстрая. Может, придётся ехать дольше обычного, — он внимательно посмотрел на семанина: — Но даже если что-то задержит нас, жди дома, Гиацу. Мы обязательно вернёмся.



* * *


Читать дальше: «За каменной крепостью» http://proza.ru/2025/12/01/88

Справка по всем именам и названиям, которые встречаются в романе (с пояснениями и ударениями) — http://proza.ru/2024/12/22/1314