Король-теней или директор мавзолея кукол

Он никогда не называл себя королем. Ему не нужно было. Вегас был его шахматной доской, а люди — фигурами, которые он передвигал с холодной, безжалостной логикой. Судья Гарсия был не просто коррупционером. Он был архивариусом вдохновения, коллекционером чужих гениев. И его дворец, «Aeternum Tower», был музеем, где выставлялись надушенные, забальзамированные трупы чужих идей.

Я стала смотрительницей этого музея. Мой ключ открывал не только счета, но и мавзолей, где покоилось все, что он когда-либо украл.

Его рабочий кабинет был сердцем этой империи. За безупречным бюро из черного дерева, на стене, висел не экран, а огромная, постоянно обновляемая карта. Она не была географической. Это была «Карта Влияния Гарсии». И на ней, среди привычных потоков денег и политических связей, был новый, зловещий сектор — «Активы Нематериальные».

Здесь, в виде переливающихся иконок, жили его трофеи.

Вот мерцает символ, похожий на нотный стан. Это была та самая, переработанная и обескровленная, музыка Лео Майкла. Гарсия называл ее «Проект: Эхо». Он любил иногда включить ее фоном во время наших встреч. Звучала красивая, но абсолютно безликая мелодия. Никто бы не догадался, что в ее основе лежали рыдания и гитарные блюзовые рифы, рожденные в нищей квартирке.

Рядом — иконка в виде театральной маски. «Проект: Мираж». Под ней скрывалась украденная концепция цирка того самого пожилого клоуна. Гарсия скупил патенты на технологию голографических иллюзий, которые тот не мог себе позволить, и выстроил на костях его мечты аттракцион, билеты на который стоили ползарплаты обычного клерка.

Но самым жутким был «Проект: Пандорина шкатулка». Это был внутренний сервер, цифровой склеп. Туда стекалось все, что было слишком сырым, слишком гениальным, слишком опасным для сиюминутного воплощения. Эскизы, сценарии, философские трактаты, дизайны архитектурных сооружений — все, что попадало в поле зрения Гарсии и его людей. Он не просто воровал идеи для немедленной наживы. Он коллекционировал сам акт творчества, как бабочек, которых прикалывают булавкой к бархату. Он был Самим Временем, которое крадет молодость, только делал это осознанно и с наслаждением.

Однажды он вызвал меня к себе глубокой ночью. В кабинете было темно, лишь карта на стене отбрасывала призрачное сияние на его неподвижную фигуру.
«Кети,— сказал он, не поворачиваясь. — Вы знаете, в чем истинная власть?»
Я молчала.
«Истинная власть— не в том, чтобы убить человека. Она в том, чтобы убить смысл. Можно стереть с лица земли целый народ, но если останется песня о нем — он будет жить. Я же делаю наоборот. Я оставляю народ, город, цивилизацию… но забираю у них песни. Я заменяю их дешевыми джинглами. Через сто лет никто не вспомнит, что здесь когда-то рождалось что-то настоящее. Они будут напевать мои мелодии. Они будут поклоняться моим богам. Их реальность будет той, что создал я».

Его слова повисли в тишине, тяжелые и леденящие. Это было не бахвальство. Это было диагноз. Он был не королем коррупции. Он был ее философом, ее метафизиком. Он не строил свою империю на страхе и деньгах. Он строил ее на тотальной подмене реальности. Он воровал будущее, переписывая его на свой лад.

Я смотрела на него, на этого человека, который присвоил себе право решать, каким гениям жить, а каким — быть стертыми в пыль, и понимала, что мы все — и политики, и полицейские, и такие как я — были лишь побочным продуктом. Пешками в его главной игре — игре против самой человеческой души, против ее способности творить и чувствовать.

Вернувшись в свой кабинет, я запустила компьютер. На экране заставки была безмятежная картина — горное озеро на рассвете. Но теперь я видела за ней то, что видел Гарсия. Я видела, как можно украсть этот рассвет, упаковать его, присвоить и продавать по кусочкам, оставив людям лишь сувенирную открытку с его изображением.

Я прикоснулась к ключу на своей груди. Он был уже не холодным. Он был раскаленным, как уголек, выхваченный из костра, в котором Гарсия сжигал чужие мечты. И я понимала, что храню не доступ к деньгам. Я храню ключ от печи, в которой сгорало будущее. И рано или поздно, мне придется решить — подбросить в нее следующую жертву… или попытаться потушить огонь, даже если это будет стоить мне всего.