Краски жизни поверх неона

Когда я ушла, я думала, что свет для меня навсегда разделился на два вида: слепящий неон и тусклый свет одинокой лампы. Я ошиблась. Существовал и третий свет — тот, что отражался от палитры, залитой красками.
Его звали Элиас. И он был художником. Не тем, чьи работы выставлялись в галереях на Стрипе — гладкие, бездушные, дорогие безделушки для богатых туристов. Нет. Он писал картины в старой студии в даунтауне, куда не заходили ни туристы, ни покупатели. Он писал их, казалось, для самого воздуха.
Я впервые увидела его, когда забрела в этот район, пытаясь потеряться. Дверь в его студию была открыта настежь, и оттуда пахло скипидаром, маслом и пылью, прогретой солнцем. Он стоял спиной ко мне перед огромным холстом, на котором был изображен не Вегас, а пустыня. Но не та, что окружает город, а другая — живая, дышащая, с тенями, которые казались фиолетовыми, и с песком, отливающим золотом, которого я никогда не видела.
Я простояла в дверях, не знаю сколько. Он обернулся, и я увидела его глаза. Они были цвета старого чайного дерева, и в них не было ни вопроса, ни оценки. Только тихое ожидание.
— Входи, — сказал он. — Или не входи. Но если войдешь, не бойся испачкаться.
Я вошла. Мои бывшие коллеги из «Aeternum» сочли бы это место свинарником. Краска повсюду: на полу, на стульях, на его рабочей одежде. Незавершенные холсты стояли у стен, как окна в другие миры. Ни одного намека на глянец и порядок.
Я стала приходить снова. Сначала просто сидела в углу на разбитом стуле и молча смотрела, как он работает. Он не обращал на меня внимания, погруженный в свой мир. Он воевал с холстом, мирился с ним, танцевал с ним. Иногда он стирал краску тряпкой, и весь день работы превращался в грязное пятно. Он не ругался. Он просто начинал заново.
Однажды он протянул мне кисть.
—Попробуй.
—Я не умею, — ответила я автоматически, как когда-то отказывалась от поручений, которые считала невозможными.
—Никто не умеет, — усмехнулся он. — До тех пор, пока не попробует. Здесь не бывает ошибок. Бывает только краска.
Я взяла кисть. Рука дрожала. Я боялась испортить, сделать неидеально. Я боялась последствий. А потом я посмотрела на его спокойное лицо, обмакнула кисть в синюю краску и провела по маленькому кусочку холста. Просто линию. Кривую и неуверенную.
— Видишь? — сказал он. — Теперь это твоя линия. Она существует. Ты ее создала.
Это было откровением. После лет, когда я только перераспределяла, учитывала, охраняла чужое, я впервые что-то СОЗДАЛА. Пусть это была всего лишь кривая синяя линия. Это было мое. И за это мне ничего не было бы.
Элиас учил меня видеть цвет. Не как код в таблице или ценник на товар, а как эмоцию. «Этот красный — не для рекламы, он для гнева, который нужно выпустить, а не подавить. Этот желтый — не для привлечения внимания, он для утреннего солнца, которое ты еще не видела, потому что спала после ночной смены».
Он никогда не спрашивал о моем прошлом. Но однажды я сама рассказала ему. О башне. О ключе. О пустоте. Я говорила, а он слушал, не перебивая, продолжая смешивать краски на палитре. Когда я закончила, он подошел, обнял меня и прошептал:
— Теперь ты здесь. И здесь можно пачкаться. Здесь можно ошибаться. Здесь можно молчать. Здесь можно жить.
С ним я узнала, что любовь — это не контракт. Это картина, которую вы пишете вместе, день за днем. Иногда мазки ложатся не туда, иногда цвета кричат друг на друга, а иногда ты стираешь все и начинаешь с чистого холста. И это не страшно. Потому что процесс важнее результата.
Сейчас я стою перед своим холстом в его студии. На нем — не Вегас. На нем — море, которого я никогда не видела. Но я знаю его синий цвет. Это цвет свободы. Цвет, который мне подарил он.
Моя история любви началась не со страсти. Она началась с тихого приглашения войти в мир, где можно быть живой. Где можно оставить след. Не в бухгалтерском отчете, а на холсте. И этот след, яркий, неидеальный и настоящий, оказался единственной валютой, которая имеет ценность. Ценность воскресшей души.