Сбой в расписании

Путь по шпалам не может не сбыться.
Невозможно на нём заблудиться.
                Новелла Матвеева

Никто не понимал, почему наш поезд не подают под посадку. Люди толпились на перроне, испытывая крайнее беспокойство. На лицах неудачливых пассажиров читалась угрюмая озабоченность, и лиц с необщим выражением среди собравшихся не наблюдалось вовсе.
Если бы наше расписание не было нарушено, то я давно бы уже смотрел через вагонное окно за тем, как наползают на далёкий горизонт кудрявые облака, и был бы где-нибудь, пожалуй, в районе окраинной Сортировки. Но нет, поезд под посадку не подавали, люди топтались на месте и тревожно вслушивались в объявления привокзального громкоговорителя.
«Друзья, наш поезд стоит на пригородном пути и уже объявлено отправление!» – выкрикнул кто-то истошным голосом из хвостовой части людского скопления, упиравшегося в пропускные турникеты.
Всё тотчас пришло в движение. Люди мощной упругой волной двинулись в сторону пригородных платформ, и не было в этом согласном порыве ни замешкавшихся, ни отстающих. Никого не заботила правдивость полученной информации, равно как никого не смущало, что в составе было всего лишь десять вагонов, как это случается в пригородных поездах. Толпа гудела, словно океанический вал, её грозный, величественный рокот перекрывал все голоса и звуки, заполняя собой не только просторное здание вокзала, но и примыкающий к нему огромный участок Лиговского проспекта.
Неизвестно, как проём вагонных дверей был способен принимать одномоментно с десяток пассажиров, которые стремились пробраться внутрь при помощи локтей, чемоданов и хозяйственных сумок. Казалось, что все позабыли про билеты: пробравшись в вагон, пассажиры довольствовались любым найденным свободным пространством – купейные осваивались в плацкарте, а плацкартные пассажиры довольствовались коридором купейных вагонов. Самое удивительное состояло в том, что поезд уже изначально был заполнен до отказа, и свободных полок нигде не наблюдалось. В общей сумятице создавалось впечатление, что людям было совершенно безразлично куда ехать, главное было дождаться короткого свистка локомотива и услышать, как согласно звякнут сцепки вагонов.
Я оказался плотно зажатым вспотевшими телами в тамбуре последнего вагона, и это было несомненной удачей, поскольку немалое количество пассажиров всё ещё оставалось на перроне, которые не оставляли попыток зацепиться хотя бы за лестничную подножку или запрыгнуть на тарелку буфера.
Наконец, поезд тронулся, и почему-то стало немного свободнее. Я отлепился от своего тучного соседа в колючем рыжем пиджаке и принял естественное вертикальное положение.
– Едем, – с блаженной улыбкой сообщил мне колючий рыжий.
– Фортки бы открыть в вагоне, – провозгласил в бездеятельную тесноту сильно помятый сосед у самых дверей. Было заметно, что он пережил основательную формовку, ибо объём его талии существенно увеличивался прямо на глазах.
Мне не терпелось у кого-нибудь узнать, куда же мы всё-таки едем и отчего в такой тесноте, но все вокруг излучали такую уверенность и удовлетворённость происходящим, что я так и не осмелился спросить, опасаясь выглядеть глупо.
Судя по тому, каким образом производилась посадка, невозможно было представить, что где-то впереди есть вероятность вольготно устроиться, но народ таки двигался куда-то вперед, по направлению к голове состава. Вскоре и я потащился туда же, ибо сзади меня уже начали нетерпеливо подталкивать страждущие продвинуться. В мою грудь каким-то острым предметом упирался огромный красный рюкзак и чтобы минимизировать причиняемые мне неудобства, я был вынужден двигаться с впереди идущим единым союзным целым. Так мы прошли несколько купейных вагонов, пока не оказались в плацкарте, где стало немного попросторнее. Люди сидели плотно прижавшись друг к другу, причём на вторых полках наблюдалась та же картина, что и на нижних. Без соседского плеча оказывался только счастливчик, успевший захватить третью, багажную полку, где он ютился, ловко располагаясь между громоздких чужих вещей.
«Красный рюкзак» уже давно осел где-то, а я всё шёл и шёл – вагоны всё не кончались, хотя, как мне помнилось, на посадочной платформе их было всего десять.
После плацкарты начинались грузовые вагоны и фитинговые платформы. Товарные вагоны шли преимущественно порожняком, лишь в некоторых из них находились какие-то ящики вкупе с мешками из плотной холщёвой ткани. Я ничего не имел против того, чтобы расположиться в одном из таких вагонов, но в крытых товарных было слишком темно и шумно, а также было сложно найти подходящую площадку, отвечающую требованиям плацкарты, на что я, безусловно, имел полное право. Вскоре мне приглянулся вагон, наполовину гружёный сосновым брусом. Я было решил на нём и остановить свой выбор, но что-то меня подвигло переместиться ещё на одну позицию ближе к локомотиву. И я не прогадал, ибо нашёл там то, о чём в сложившихся условиях можно было только мечтать. Здесь было светло и сухо, к тому же можно было удобно устроиться и оборудовать для себя приличное место. Наверное, этот вагон предназначался для перевозки скота: стенки вагона состояли из редких досок, оплетённых железной сеткой, а днище было уставлено прямоугольными брикетами плотно спрессованного сена.
В вагоне приятно пахло луговыми травами, и имелся прекрасный обзор – как справа, так и слева. Но только я прилёг на ароматное сено, как утомлённые веки тотчас смежил разлитый в воздухе медовый настой люцерны и цикория, и меня тотчас увлёк за собой сладкий и беззаботный сон.
Из-за тревог заполошного дня сон был туманным и беспечным, словно вечерняя дымка над заливным лугом, поэтому не оставил во мне никакой памяти. А проснулся я от оглушительной противоестественной тишины и дерзкого солнца, поднявшегося почти в зенит и пристально на меня смотрящего.
Сначала мне показалось, что поезд остановился на какой-нибудь станции, или мы стоим где-нибудь на перегоне и пережидаем встречного. Но тишина продолжалась достаточно долго, что вызвало во мне недоумение и понятное беспокойство. Я поднял скобку запора двери вагона и увидел впереди маневровый тупик с характерной чёрно-белой раскраской. Очевидно, мой вагон был отцеплен от локомотива и остальных вагонов и был загнан сюда, под бетонный упор, за которым виднелись какие-то станционные постройки.
Я выпрыгнул из вагона и зашагал по шпалам к станции, в надежде выяснить ситуацию у местного диспетчера. Но ни в первом здании, ни во втором – никого не было, не нашёл я людей и в длинном одноэтажном сооружении, где, как мне представлялось, должна была находиться хозяйственная часть и кабинет начальника. Все работники отсутствовали, словно провалились сквозь землю, хотя в помещениях горел свет и ни в одном из них не были заперты двери.
Последними строениями, за которыми начинался пустырь, был деревянный сарай и домик дежурного по переезду. На дощатом сарае висел большой амбарный замок, а станционный дежурный почему-то отсутствовал. Однако безлюдный полустанок всё-таки кем-то да обслуживался, поскольку везде горели светофоры и семафоры, гудели трансформаторы тяговой подстанции, мигали сигнальными лампочками релейные шкафы, а дорожки и рельсовые пути содержались в идеальном порядке.
Больше искать людей мне было негде, и я решил вторично всё обойти. Людей опять нигде не наблюдалось, однако меня озадачила одна немаловажная деталь, свидетельствующая о том, что здесь не так уж и пустынно, как кажется на первый взгляд. В хозяйственной части все двери в кабинеты были распахнуты настежь, хотя я прекрасно помнил, что в моё первое посещение они были закрыты. Зато запертой оказалась дверь в помещение дежурного, в то время как на дверях сарая висячего замка уже не было.
Я отворил дверь сарая и оказался в большой, хорошо освещённой зале. Похоже, здесь находился промтоварный склад: тут были и стеллажи, и вешалки, и мезонины, предназначенные для хранения носильных вещей, а на длинных деревянных полках красовалась различная обувь, лежали рюкзаки и дорожные сумки. Я прошёл вглубь залы и увидел огромный стол, похожий на раскройный, за которым сидел усатый дородный господин.
– Я, право, уже Вас заждался, хотя, Вы и приехали вовремя, – господин слегка привстал и указал мне на стул, который внезапно появился подле меня. Столоначальник был очень похож на крупье, которого я мельком видел в мальтийском казино, когда после этюдов на набережной не спеша возвращался через город и глазел по сторонам, разглядывая всё интересное, что попадалось мне на пути. А интересного там было немало. И вот тогда-то я и встретился взглядом с тучным крупье, жестом приглашавшего меня зайти в заведение и испытать судьбу. Казино имело стеклянные стены, манило изысканным интерьером и роковым сукном ломберного стола. Как и сейчас, тогда отчего-то царила противоестественная безлюдность, где среди всего праздничного великолепия находились только мы вдвоём: город будто бы сделал паузу в своём безудержном карнавале для какого-то очень важного, судьбоносного решения. Но я не привык испытывать судьбу, больше полагаясь на собственные усилия, считая любую удачу лишь изменчивым прилагательным по отношению к определяющему существительному труда и порядка. На моё несогласие принять предложение, крупье тогда двусмысленно развёл руками, и было непонятно, как прочитать этот жест – то ли как выражение сожаления, то ли как надежду на неизбежную встречу в будущем.
– Не понимаю, о чём это Вы. Я следовал совсем не сюда и хотел бы выяснить у диспетчера, отчего мой вагон был отцеплен и поставлен в маневровый тупик.
Крупье снова сделал жест, который было невозможно однозначно истолковать. Возможно, он говорил о том, что моя просьба значения теперь не имеет.
– Но позвольте! Кто ещё вчера сетовал на судьбу, признавая себя неудачником и горемыкой? Скажите, сколько раз Вы желали начать всё сначала, чтобы всё переиначить и изменить? Ну нельзя же отрицать очевидное!
Я закусил губу – всё верно. Именно вчера меня переполняли такие печальные мысли. Мне казалось, что всё бы сложилось у меня иначе, будь перед каждым скоропалительным поступком у меня время подумать, переждать чувственную волну и поступить так, как того требовал разум и диктовали сложившиеся обстоятельства.
– Что же Вы мне тогда предлагаете?
– Во-первых, я предлагаю Вам переодеться, согласно времени и месту.
Я недоумённо посмотрел на крупье.
– Да-да, Вы странно одеты, посмотрите, во что превратился Ваш дорожный костюм. Он изрядно помят и весь усеян сухой травой, точно Вы целую неделю валялись на сеновале. Здесь Вам будет предложена одежда, в которой Вы будете чувствовать себя совершенно в «своей тарелке», как любил говорить доктор Чехов.
Крупье стал раскладывать передо мною мою прежнюю одежду: здесь была и моя студенческая стройотрядовская куртка, и некогда купленные у фарцовщиков американские джинсы, и овчинный полушубок, который спасал меня от лютых холодов на далёких северных островах. Был здесь даже модный в восьмидесятых кремовый костюм, заказанный мной специально для похода в редакцию газеты, где было опубликовано моё первое стихотворение, и куда я явился с надеждой получить гонорар за свои литературные труды.
– Прошу. Выбирайте, и постарайтесь теперь писать свою жизнь набело.
Я не знал к чему прикоснуться. Везде в моей жизни были просчёты и ошибки, но одевать снова школьную форму мне не хотелось. В памяти сразу же всплывал шумный двор, полный городской шпаны, необъяснимая предвзятость моих учителей, насмешки и подзатыльники одноклассников. Хотя было-таки желание всё исправить, перестроить и иначе заявить о себе…
Однако жребий судьбы тогда ещё только готовил мне короткую спичку, вытянуть которую предполагалось позже. Но позже случалось такое, о чём впоследствии было больно и обидно вспоминать. Поэтому я потянулся за своей армейской шинелью и военной формой. Крупье кивнул и посоветовал поскорее возвращаться в свой вагон, поскольку диспетчер уже дал распоряжение маневровой бригаде по формированию состава.
Необычайно лёгкой походкой я прошествовал до тупика, в который был загнан мой вагон, отстегнул закидку двери вагона и ловко перепрыгнул через дверной рельс. Новенькая форма издавала приятный хрустящий звук и имела запах вещевого склада. Едва я успел затворить дверь, как вагон сильно качнуло – по-видимому, маневровая бригада уже приступила к своей работе.
Наконец послышался свисток локомотива и поезд начал медленно набирать ход. Оставаться в пустом вагоне мне больше не хотелось, и я перебрался в соседний.
Весь вагон там занимала толпа новобранцев, в такой же новенькой хрустящей форме.
– Обо всех отлучках необходимо докладывать старшему по вагону! – строго одёрнул меня дежурный офицер. – Прошу немедленно занять своё место!
– Будет исполнено, – тихо пробормотал я и присел на свободную полку.
Большинство из моих попутчиков так и не задержались в моей памяти – их сразу же после прибытия распределили по разным подразделениям, вот и сейчас я смотрел на них с вниманием и любопытством. Но всех тех, кому выпало служить вместе со мной, я хорошо помнил, и опасался только того, что эта память моя исчезнет, тогда все ошибки и недоразумения будут повторены заново. Я всегда ненавидел черновики за многочисленные помарки и вымаранные абзацы, и любил переписывать их набело, стараясь красиво выводить каждую букву.
Но жизнь не допускает вычёркиваний и пишет судьбы небрежным корявым почерком, пропуская ошибки и неверно расставляя знаки. Всё исправить, набело переписать пока ещё не сумел никто и даже неизвестно, будет ли удачен такой необыкновенный опыт. Но мне бы хотелось в него верить, и очень может быть, что у меня даже получится. Если, конечно, крупье не заставит меня снова вытянуть короткую спичку и не загонит мой вагон в маневровый тупик. Или я попросту устану педантично переписывать аккуратным почерком живой сбивчивый текст, где были не только ошибки, но и талантливые находки, которые придётся воспроизводить уже без вдохновения и трепетного волнения мимолётного счастья. Только думать об этом было теперь поздно: время круто развернулось на каком-то безымянном полустанке и вновь начало отсчитывать мой избытый двадцатый век.