Расквадрат Гипотенузы

  Вступление.

        Спешу сразу же предупредить читателя о том, что ответственность за появление на свет ниже прилагаемого текста в значительной мере лежит на полковнике в отставке Одного Всем Известного и Многими Уважаемого Ведомства (ОВИМУВ) Старожилове Геннадии Тимофеевиче.
        Дело в том, что он неожиданно явился ко мне через несколько дней после того, как «Гипотенуза» была впервые успешно применена в боевых условиях где-то в местах, многократно упомянутых в Библии. По этому случаю у нас был запланирован скромный и непритязательный банкет. И увидеться (желательно – в последний раз) со Старожиловым  я рассчитывал именно там.
        Однако он несколько опередил события.
        Причём явился  удивительно преобразившемся. В первые мгновения сложно было понять, что именно в нём изменилось, и лишь чуть позже я решил, что у него попросту несколько расслабились лицевые мышцы. Которые, стало быть, в течение всего нашего знакомства были постоянно напряжены. Даже когда он в компании принимал на грудь.
        — Что? — коротко спросил он.
        Очевидно, мой изучающий взгляд  слишком долго на нём задержался. Я решил не отвечать.
        — Так вы нынче уже полковник? — поинтересовался вместо этого, подвигая ближе к нему коробку с сигарами, на которую он уже успел мельком покоситься.
        Мы с ним так и не перешли на «ты». Возможно – позже это и произошло бы, кабы не сила дальнейших обстоятельств.
        — Отнюдь, — равнодушно отмахнулся он.
        Затем  взглянул куда-то вверх и прибавил.
        — Впрочем, это теперь не столь важно. Но вот, ни за что не догадаетесь, зачем это я к вам сегодня заглянул.
        — Ясное дело – не догадаюсь, — согласился я. — Так уж извольте, не тяните кота за хвост.
        — Никогда не мучил животных, — заметил Старожилов.
        — Нет уж, извольте! — возразил я. — А кто мне рассказывал о том, как в степях выкуривал сурков из нор методом закачки туда выхлопных газов от работающего ЗИЛ- 131?
         — Да ну, — ответил он  решительно. — Это, как нынче принято говорить в определённых кругах – другое. Оно случается, иногда ведь и кушать хочется. Разве нет?
        — Тут так, — согласился я. — Временами хочешь – не хочешь, а съесть кого-то приходится…
        — Вы же в молодости литературной деятельностью ведь баловались? — неожиданно спросил он.
        Искреннее удивление очевидно без искажений отразилось на моём лице, потому подполковник рассмеялся и при этом показал на меня пальцем.
        Этого я не ожидал. Тешишь вот так себя иллюзиями, столько мол повидал, что любой неожиданный вопрос ни за что тебя в замешательство не повергнет…  Ан нет же. Любого можно пробить при случае. Потому в ответ я пожал плечами и изобразил, как мог, абсолютное непонимание. Хотелось выяснить степень  информированности собеседника.
        Он понял. Ещё бы.
        — Ну вот, например, дискуссионный клуб при газете «Переяславльский комсомолец» припоминаете? В первой половине восьмидесятых годов прошедшего столетия?
        Я-то припоминал. Но он-то…
        — А вам, товарищ почти что генерал, в то время годиков-то сколько было? Раз вы одноклассник Тягина, значит маловато для дискуссий…
        — Ну, так что же… Время идёт, но дело ваше живо. Дело, в смысле – в папке картонной с номером. Да и признаться, один мой старший товарищ в то время на вашем революционном кружке из старшего лейтенанта капитаном сделался. Так что  было,  у кого проконсультироваться.
        — Революционном? — переспросил я.
        — Ну это, знаете ли – как подать… С другой стороны репрессий ведь же не было… Так – неожиданные карьерные неприятности непонятного происхождения. Замечали?
        — Да кто ж он таков? — спросил я безо всякой надежды получить ответ.
        — А я вот возьму, и не скажу!
        И тут же сделал рукой жест, по видимому, означающий бесшабашную щедрость.
        — Но вы имеете право догадаться сами.
        Я подумал, почесал затылок и решил наугад назвать вспомнившуюся фамилию.
        — Задроповский. Диссидент.
        Старожилов разочарованно покачал головой.
        Тогда я назвал фамилию парня, на которого на самом деле сейчас подумал сразу. Это был неистово алчущий правды, активный участник упомянутого дискуссионного клуба, мятежный киномеханик Стакашин.
        — Ни в коем случае! Что вы!
        Геннадий Тимофеевич произнёс это таким тоном, что я понял: угадал.
        — Что до Задроповского, — прибавил Старожилов. — Так он считал, что человек из «конторы», это – вы. Потому как вы носили кожаный пиджак. Он, кстати, для подстраховки на всех подряд стучал. Включая нашего сотрудника. Зато постоянно получал с Запада посылки со шмотками, а затем успешно уехал из страны. Так вот, в  папке я обнаружил два ваших рассказа, опубликованных в то время. Ничего, мне – понравилось…
        Не знаю, какое именно выражение изобразилось на моём лице на этот раз. Но Старожилов  поспешно, и как бы извиняясь, (впрочем, определённо - не искренне), прибавил.
        —  Сведения про всю нашу  нынешнюю компанию, сами понимаете, собирались…  Так положено.  Гособоронзаказ же. Кстати, не откажетесь ли ознакомиться с рецензией на ваши труды?
        Он извлёк из бокового кармана куртки конверт, надписанный моей собственной рукой, внутри которого я когда-то, очень давно, очевидно, вложил какую-то поздравительную открытку.
        — Спёр вот по случаю, — пояснил он, хитро подмигнув. — Но содержимое осталось в деле.   
        Я молча протянул руку за конвертом.
        Внутри  оказался распечатанный на принтере текст, занимавший полтора  листа стандартного для таких случаев формата без заглавия и подписи.
        К моему удивлению, многочисленные замечания по большей части касались не фактического материала, а, выражаясь стандартно, стиля и характера изложения, а также приёмов отображения личностей главных героев.  В заключении выражалась уверенность рецензента в том, что в следующей работе автора, которая непременно ( слово было выделено жирным курсивом) должна быть представлена заинтересованному и понимающему  читателю, высказанные замечания и пожелания обязательно будут учтены.
        — А не выполнял ли господин рецензент  когда-нибудь задания по внедрению в среду литературных критиков? — недоумённо спросил я.
        — Во-первых, я смею надеяться на ваше правильное понимание совершенной невозможности с моей стороны упоминать о каких - либо выполненных, а также  – не выполненных  заданиях, — рассмеялся Старожилов. — Во-вторых, похоже, вы сразу приписали авторство  вот этого мне?
        — А – кому же?
        Он вздохнул, явно разочарованный моей недогадливостью.
        — Стакашин?!  — в изумлении воскликнул я. — Так распечатка же свежая!
         Я уронил пепел с сигары на приготовленное к подписанию письмо в один из органов губернского управления.
        — Свежая, — охотно подтвердил Старожилов. — Совершеннейшим образом — свежая.  А за сим позвольте откланяться. Спешу, знаете ли, по делам службы. До встречи в Млечном пути.
        — И что – больше никаких от вас пояснений? — недоверчиво поинтересовался я.
        — А какие ещё пояснения? — удивился он. — И так всё понятно.
        И внушительно прибавил.
        — Должно быть, по крайней мере.
        Он поднялся и откланялся, щёлкнув при этом каблуками.
        — Пенсию-то подписали? — спросил я вдогонку.
        — Теперь-то уж точно – подпишут, — загадочно бросил он, перед тем, как исчезнуть за дверями.
                Геннадий Тимофеевич был весьма крепок и жизненно активен. Потому известие о его гибели в нелепой автомобильной аварии, поступившее спустя всего лишь пару недель, меня расстроило и насторожило. Правда, в преднамеренность случившегося не верили даже известные мне закоренелые местные конспирологи. Один из них, правда, утверждал, что появление лося в тёмное время суток на дороге в нужный момент вполне можно организовать ( а именно это и стало причиной гибели Старожилова). Однако продвигающий данную версию был известен как человек, одержимый духом противоречия, а потому стремящийся по любому вопросу иметь  собственное, непременно отличное от иных мнение. Которое жёстко отстаивалось им, несмотря на любые предъявляемые оппонентами аргументы.  А потому чаще всего игнорировалось.        Случалось, впрочем, и зря.
        На сороковины полковника (а Старожилов, до того, как выйти в отставку, всё же успел получить очередное звание)  мы с Тягиным, Костичем и Краеведом собрались в том же самом ресторане, и за тем же столиком где когда-то  состоялось моё первое с покойным знакомство.       Назывался ресторан «Млечный путь».
       Где-то после третьего - пятого тоста я между делом проговорился о визите Старожилова, на что остальные, обострив эмоции крепким напитком, отреагировали  оживлённо и заинтересовано.
        — Так ты что, того, ещё и литератор ? — недоверчиво переспросил Тягин. — А то что-то как-то мне не очень…
        — Ты вот не куришь, и – не кури, — назидательно заметил ему Краевед. — А то выпьет с гулькин нос, сразу на табак его, видишь ли, тянет. И со ста грамм уже забалтывается…
        — Категорично отвергаю! — отрезал Тягин. — Я не за и я не бал. А ты бы вот лучше бы по теме бы прокомментировал бы.
        Он придал лицу скептическое выражение, каковое обычно принимают в тех случаях, когда аргументы в собственную пользу напрочь отсутствуют.
        Краевед на выпивку не в пример Тягину был крепок. При этом курил он исключительно питерский «Беломор», который доставал неведомо где.
        — Мне это представляется намёком на желательность художественного изложения событий, связанных с нашей совместной деятельностью. Вот.
        Он обвёл нас внимательным взглядом.
        И  умолк, очевидно, ожидая от нас подтверждения – возражения.
        Мы, однако, тоже дружно молчали.
        — Я требую диалог, — угрожающе предупредил Краевед.
        — Мы обозначили согласие, — ответил за всех я. — Гони дальше.
        — Хорошо, — согласился он. — Продолжаю. Допустим,  передав тебе эту бумажонку, Старожилов просто выполнил задание. Тогда – вопрос. А нафига это кому нужно?
        — Об этом не то что писать, а наоборот – помалкивать лучше. Целее будем. — безапелляционно поддержал Тягин.
        — Вон дон Тягин прав, конечно… — начал Краевед.
        Первые два слова он произнес как бы слитно и слегка гнусаво, так, что в итоге на слух вышло нечто не слишком приличное.
        — Кто Тягин? — грозно переспросил, перебив его, Тягин.
        Краевед рассмеялся, поняв суть претензии. Мы с Костичем тоже.
        — Дон, я сказал. Что не ясно?
        — А то смотри! — пригрозил Тягин.      
       — Вот ты тут трезвого мыслителя изображаешь, — иронично продолжил он, явно  обиженный  и жаждущий реванша.  — А ответствуй тогда – стал ли бы Тимофеевич просто так мозги пудрить?
        — Логично, — поддержал я.
        — Так вы погодите, погодите… — вступил в разговор молчавший доселе Костич. — А может, теперь каждого из нас на тёмной трассе поджидает персональный, не побоюсь этого слова – лось?
        — Логично, — повторил я.
        — Да кто ж вам скажет, — снисходительно усмехнулся Тягин. — Может поджидает, а может и – нет. Вот ежели вскорости с кем-то из имеющих место здесь ныне быть похожий казус случится – то тогда и к бабке не ходи. Но ты, Костич, не сбивай. Пусть Краевед на мой вопрос реагирует.
        — Ничего себе, не сбивай! — угрюмо возмутился Костич. — Я не сбиваю. Я в диалоге присутствую.
        — Стоп!
        Краевед  сделал примирительный жест поочерёдно в сторону каждого из спорящих.
        Затем продолжил.
        — Это чрезвычайно важное дополнение, которому мы непременно должны уделить самое серьёзное внимание. Итак…
        Тут меня разобрал смех, который я некоторое время сдерживал, желая ещё немного насладиться серьёзными доводами присутствующих. При этом все посмотрели на меня одинаково удивлённо и столь же одинаково осуждающе.
        — Вы что, попсовых детективов объелись, друзья-князья? — спросил я. — Да если бы мы кому-то мешали, уж не сомневайтесь – тормознули бы нас ещё по ходу дела. Из вас кто-нибудь чувствовал хоть какое-нибудь противодействие?
        Все молча переглянулись.
        — Вот то-то же! Не буду я писать ничего. Делать что ли мне нечего? Я так к слову всё это озвучил…
        На самом деле я не был так уж спокоен и беспечен. Просто у меня не было собственных вариантов объяснения. Тирадой же своей я попытался сподвигнуть коллег на новую попытку мозгового штурма.
        И это сработало.
        — Нет, ты погоди, — покачал перстом Краевед. — Давайте всё же поймём для себя, на что  это Подстаканникову понадобилось?
        — Стакашину, — поправил я.
        — Не важно, — отмахнулся Краевед. — Абстрагируемся от мелочей. А его роль здесь какая, собственно?
        Мне оставалось лишь развести руками.
        — Да кто ж его знает? Надо было Старожилова попытать… Да он меня огорошил… Не сообразишь ведь сразу.
        — Так он тебе и рассказал бы, — ехидно заметил Тягин.
        — Раз подал голос, изволь найти приемлемый способ донесения своих мыслей по данному поводу до окружающих, — обратился к нему  Краевед.
        Теперь рассмеялся Костич.
        — Не, это я так, ничего, — пояснил он, остановившись. — Нервы. Боюсь я так.
        — Мысль одна, — проговорил Тягин после небольшой паузы, — Давайте лучше выпьем что ли…
        Никто не возразил, но дозу все, как по команде, уменьшили вполовину.
        Снова воцарилось молчание.
        — Бесполезно мы тут точим тему эту, — констатировал, наконец, Костич. — Факты нам неведомы, а потому и домыслы наши все – мимо кассы. Разве по ходу дела нечто вскроется, хотя это сомнительно до безобразия.
        — Согласен, — поддержал его я. — Оставим это. Если только самый умный из нас не выдаст что-то принципиально неординарное…
        Произнося это с мягкой улыбкой, я имел в виду, конечно, Краеведа. Он, видимо, не обиделся.
        — Если когда выдам – тогда и выдам, — вздохнул он. — Теперь же не выдам я вам ничего. Но вот ты насчёт отсутствия противодействия акцентируешь, а ведь оно могло и быть. Но знать о нём мог вполне вероятно один лишь Тимофеич.
        — Будет, конечно, славненько, если нынешняя наша встреча окажется последней в наличном составе, — мрачно подытожил Костич.
        Думаю, он-то как раз если и уж и был напуган, то точно – менее всех остальных. Которых решил попугать ещё больше.
        Тягин обречённо махнул рукой.
        — Я, короче, более нынче не пью.
        — Тогда и не ешь, — посоветовал я. — Кто не пьёт, тот не ест.
        Шутку мою никто не оценил. Она и вправду вышла не умной. Мы пробовали сменить тему, но разговор не пошёл. Похоже, все делали вид, что не слишком обеспокоены.
        На том и разошлись.
        Краевед вскоре получил очередное предложение поработать по специальности и, подписав контракт, отправился на КАМАЗ.
         Костич вскоре также подписал контракт и отправился воевать на Донбасс.
        Мы с Тягиным не без успеха продвигали размороженный, наконец, проект  строительства  нашего злосчастного торгового центра.
        Между тем мне понадобилось на короткое время выехать во Францию. Оказавшись в Нормандии, я самым возмутительным образом был арестован по гнусному навету неких подлых недоброжелателей и,  впоследствии,  до самого момента очень недёшево обошедшегося торжества справедливости,  принужден был провести около двух месяцев под домашним арестом.
        Вот там-то я и изменил своё мнение на предмет намёка Старожилова.
        То ли от того, что заняться было особенно нечем, то ли не подвластные мне собственные мозговые нейроаналитики выдали в это самое время своё экспертное заключение. По итогу, благополучно вернувшись в Россию, я уже имел с собой довольно подробный черновик.
        Разумеется, по возвращении ни о какой литературной деятельности речи быть уже не могло. Пришлось разгребать накопившиеся дела.
        Однако черновик «вылежался» и сам напомнил о себе.
        Однажды вечером мне неожиданно позвонила Адриана Анатольевна.
        Я всё ещё не мог к ней выбраться, планируя сделать это в ближайшие дни.
        — Мне сообщили о гибели Костича, — сквозь слёзы произнесла она. — Он оставил зачем-то мой телефон…
        Она говорила много и сбивчиво, и  между делом из её слов я понял, что Костич успел рассказать ей о визите полковника ко мне.
        — Так вы продолжали общаться? — уточнил я как можно спокойнее.
        — Он иногда звонил, переживал, что ты бросишь меня с ребёнком. С – твоим, кстати. Предлагал помощь… Я говорила, что у нас всё нормально…
        — А разве – нет? — усмехнулся я.
        — Ты никогда не говорил мне о своём литературном опыте, — попеняла она вместо ответа. — Может быть, ты сделаешь это в память о Костиче?
        А затем прибавила.
        — И о нас с тобой…
        — Какой там опыт! О чём ты? — неожиданно для себя разозлился я.
        Возможно из ревности.
        Поэтому ничего ей не обещал.
        Немало встречал я людей, много повидавших, немало переживших, но ничего так и не понявших. Был ли Костич одним из них? Вряд ли. Скорее  - пришло его время завершить тот, не законченный весной девяносто третьего бой под  Сребреницей.
        Однако, он оказался прав – вчетвером мы больше не собрались.
        А тут ещё  Стакашин этот…
        В итоге я решил  написать текст, прилагаемый ниже, ни с кем из причастных лиц его не согласовывая.  И да, пришёл к выводу, (и хотелось с полной ответственностью об этом заявить), что при ближайшем рассмотрении ко всей этой истории имею весьма отдалённое отношение. Да что там отдалённое – вообще, можно сказать ни какого.
        Поверьте, мне очень бы этого хотелось.
Глава 1.
         Давно зная Тягина, как человека крепко просмолённого девяностыми годами недавно минувшего века, никогда не подумал бы , что увижу его вот так посреди дня крепко напившимся.
        —  Прослаб, однако, друг любезный ? —  приветствовал я его.
         — Засада, — объявил он вместо ответа, усаживаясь напротив.
        Он умолк, затем показал пальцем куда-то вверх, а следом воздел его по возможности ещё выше.
        — Приходи завтра, — предложил я.
        Тягин выразительно замычал, изображая категорическое несогласие с таким пониманием текущего момента.
        — Специальный. Проектно. Технологический. Институт, — произнёс он чётко и раздельно.
        Затем опять же пальцем нарисовал в воздухе дефис и обречённо добавил.
        — Форэва.
        Догадываясь о том, что весть, с которой Тягин явился, меня определённо не обрадует я, тем не менее, снова предложил ему перенести разговор на более подходящее время.
        Судя по восторженному выражению , явившемся на его лице,  некий его орган, изнутри совмещённый с этим самым лицом, озарила удачная мысль.
        — Перенесём. Не откладывая, —  молвил он, поднимаясь.
        Однако, повернувшись к двери, он неожиданно сменил курс.  Чрезмерно твёрдым и уверенным шагом  направился влево к кожаному дивану, на который, не промахнувшись, рухнул. После чего тут же, наполовину сидя, заснул.
        В упомянутый Тягиным «Специальный проектно-технологический институт» тот попал по распределению после института во второй половине восьмидесятых.  Возможно, впереди его ожидала мрачная доля  типичного советского инженера,  обожжённого пуляющим без разбора во все стороны фейерверком  торжествующего россиянского  капитализмуса. Но случилось по- другому.
         Его сестра вышла замуж за секретаря городского комитета комсомола. Тот малый активно занимался созданием в городе сети центров научно-технического творчества молодёжи (НТТМ), через которые достойные люди в те времена, ещё докооперативные, отмыли немало государственных денег. Секретарь и сподвиг юного Тягина организовать подобную штуку на базе СПТИ. С директором договорились быстро, благо тот умел держать нос по ветру и всё правильно понял.
        Дело пошло. Вскоре самые прибыльные разработки института  стали оформляться через тягинский центр, позволяя не в равной мере, но  - существенно поправить материальное положение всех причастных лиц. Издержки же, как и предусматривалось, распределялись среди непричастных.
        Накопленный капитал Тягин, обнаруживший в себе вкус к получению прибыли с чего бы то ни было,  удачно инвестировал в разного рода коммерческие схемы.
        К моменту начала приватизации  он был достаточно богат, чтобы скупить акции собственного института, который не имел шансов избежать реформаторских эпидемий тех лет. Собственно, и акции эти мало кого интересовали.
        Но не Тягина. 
        Изящно отправив бывшего партнёра-директора на пенсию, он занял его место и принялся активно сокращать основную деятельность института, сдавая площади в аренду. Дело оказалось прибыльным. Институт располагался в центре города.
        Однако со временем в голове Тягина созрел новый план – перестроить здание института под торговый центр.
        И с этим планом он однажды появился у меня. Ибо денег на подобный проект у него явно не хватало.
        … Мне срочно нужно было на время отлучиться. Оставлять Тягина одного я не решился. Попросил  за ним присмотреть, а в случае пробуждения – немедленно  доложить.
        Вернувшись через два с небольшим часа, я обнаружил его сидящим ( теперь вполне уверенно) на том же диване с бутылкой пива в руке.
            — Восполнил ли ты в моё отсутствие пустотность твоей сущности? — вопросил я, усаживаясь в кресло.
         Тягин напряженно прищурился, причём правым глазом – больше, отчего угол рта его полез вверх, искривив и без того весьма эстетически спорно отформатированную опухлостью физиономию.
          — Так что ты там мычал про СПТИ? — напомнил я, сохраняя максимально равнодушный вид.
          —  Про СПТИ? — мрачно переспросил Тягин. — Я ж вроде сказал, он теперь форева. А торговый центр наш с тобой завис всерьёз и надолго. А скорее – тоже форева.
        — Так, если память мне не изменяет, ты ж его в некотором роде выкупил? — вкрадчиво заметил я, особенно выделив последнее слово.
        — Это – да! — охотно согласился Тягин. — Выкупил. Но явился один форс по фамилии мажор. Понимаешь?
        — Нет.
        Тягин вздохнул и посмотрел на меня  удивительно ясными глазами.
        — Звать форса Геной. А фамилия его – Старожилов. Одноклассник мой, ныне – подполковник ОВИМУВ.
        — Отжать хочет? — предположил я.
        — Какой там… — отмахнулся Тягин. — Больно ему надо…  Тут хуже. И намного. ( Он на секунду задумался). Значит - в конце восьмидесятых нам дали одну оборонную тему. Параллельно ей же занимался  закрытый  НИИ имени Бокова под Москвой.  Суть – разработка составного элемента одной летающей не как все и очень опасной для врага болванки. Обозвали тему «Гипотенуза».  Мы её тогда почти отработали, но до испытаний не дошло. Деньги закончились вместе со страной. А теперь оказалось, что  решили двигать заново. Причём на таком верху решили, что голову задрать страшно. А ещё у них там по бумагам наш институт цел и невредим. А наш тогдашний вариант решения задачи военные посчитали более предпочтительным по сравнению с альтернативным разработчиком. Который на деле в отличие от нашей конторы реально до сих пор существует. А мы – то – нет! А по бумагам – то - да! И решение принято! И финансы выделены! Никогда бы не подумал, что буду не рад тому, что финансы выделены. Впервые в жизни, понимаешь?! Короче тему приказано возобновить. Понимаешь? И главное – сдать в срок. А раз уж теперь владелец конторы – я, то и ответственность за результат повешена на меня. А Генку куратором из Москвы назначили. Он злой как собака. Говорит, уже на пенсию собрался, а тут такая засада. Я ему объяснил, что работать по теме некому. А он мне, мол, его это не каким образом не имеет. Я ему говорю, мол, комиссар ты кожаный, только без маузера. А он, типа, я что, без маузера тебя, контра буржуйская, грохнуть что ли не смогу? Пошутил вот. Прикинь!
        Прикинуть у меня как-то не выходило. К тому времени  мы уже провели согласования, подготовили проект и вели переговоры со строительными подрядчиками.
        А тут – Генка с маузером. Да хоть без маузера. Главное – Генка.
        — Эвона как оно всё закулдыхалось, — проговорил я, недоверчиво поглядывая на Тягина. — Да ещё, можно сказать, в некотором роде даже и – заматылюкывалось. Не находишь?
        — Чего?
        — До мажор тут надо было играть! Вот чего! Шелести дальше.
        Дальше выяснилось, что накануне Тягин по настоятельному приглашению  Одной Очень Большой Государственной Корпорации ( ООБГК) ездил в столицу на совещание.
        — Сказали – готовь срочно документы на тендер.  Я, было, попытался донести до них сущность реальности момента, но меня активно не поняли. Объяснили, что знать ничего не хотят, вопрос у них , мол, проработан. Дали мне в зубы документацию. А после тормозят меня в коридоре два хлыща, и представляются директором и еще одним директором, но – по развитию, не помню как называющегося ООО. Которое и будет генподрядчиком. Короче – прокладка. И сразу предупредили меня, что тридцать процентов от моей сметы пойдут им «на администрирование проекта». Я было к Генке жаловаться, а он мне, мол, чего я вскипел, тут, говорит – так. Я ему объясняю, что всё, чего мы можем таким макаром достигнуть – это имитация без реального выхлопа. Кстати, мне в коридоре на это и намекнули… На что он уверенно предположил, что при подобном  исходе педики скорее всего выкрутятся, его, Генку, возможно уволят, а уж меня – посадят точно. Как крайнего и слабое звено в схеме.
        Тягин подозрительно рыгнул и глотнул пива.
        — Идею заняться юридическим крючкотворством я сразу же отверг, —  продолжил он, откашлявшись. — Формально претензий к нам предъявить  невозможно. Но кого в таких ситуациях интересуют формальности?
        — Нет, — уверенно констатировал я.
        — Что – нет?
        — Да такого быть не может. Вот что – нет.
        — Так ты мне не веришь?
        Вызов, прозвучавший голосе Тягина, отдавал остаточной нетрезвостью.
        — Да я тебе ещё не всё выложил!
        Он как-то агрессивно выделил звук «Ы».
        — Пару месяцев назад было испытание на полигоне. Рвануло при запуске. Люди погибли. А установлен был вариант НИИ им. Бокова. Грешат на него теперь. Вот когда про нас вспомнили. Я говорю, мол, так мы же документацию тогда сдали. Пользуйтесь! А они мне, мол, конструкторская – есть. А технологической – нет. Тут я вспомнил, что технологическую-то мы и не доделали…
        — Тогда выходит, что дело ещё хуже… Тобой, значит, чьи-то задницы прикрыть пытаются.
        — И – тобой теперь, — уточнил Тягин. — Частично…
        Казалось, логика принятия бюрократических решений была понятна мне во всех возможных нюансах.  Любой необъяснимый стороннему наблюдателю чиновничий абсурд всегда является вовсе не абсурдом при взгляде изнутри. Но верить в реальность поведанного мне Тягиным никак не хотелось.
        — Для всякого случая попробуем подумать, — предложил я. — Хуже не будет. Генка твой в городе?
        — Наверно… — буркнул Тягин.
        — Зови тогда.
        Встреча наша, одновременно явившаяся моим знакомством с Геннадием Тимофеевичем Старожиловым состоялась тремя днями позже.
        В час обеденный мы прибыли в ресторан «Млечный путь», который  располагался  на верхнем этаже торгового центра, что обрек служить себе крепкое здание советской еще постройки в старой части нашего Переяславля-Заречного.
         Подполковник Старожилов оказался среднего роста крепким, плотного сложения человеком с круглым лицом, изобиловавшим всеми возможными складками и морщинами. Цвет волос его хотелось определить как соломенный, однако  выглядели они настолько выцвевшими, что подходящего определения я не нашёл.
        Мы уселись за столиком у окна, откуда открывалась панорама города, сильно подпорченная новостройками последних пары десятилетий.
        И лишь свежий январский снег временно создавал некоторую смысловую общность элементов.
        Шустрая и сметливая официантка, видно недавно из села, стреляя глазами, очевидно так и не смогла классифицировать пришедших по привычным типажам завсегдатаев, чем похоже была  слегка раздосадована. И лишь когда администратор что-то шепнул ей,  поняла как себя нужно вести и успокоилась.
        Тягин представил меня своим партнёром. Не сомневаюсь, что разговор обо мне был у них и раньше.
        — Милости просим в нашу расстрельную команду, — радушно произнёс Старожилов.
        Налили. Выпили.
        — Предлагаю слово для первого выступления предоставить товарищу Тягину, —  сказал Старожилов, небрежно закусив виски карпаччо.
        Тягин как-то чрезмерно сосредоточенно жевал салат, а потому махнул на подполковника вилкой, давая понять, что с набитым ртом разговаривать не будет.
        — Зря я тебе в школе списывать давал, — заявил,  наконец, вытерев рот салфеткой.
        — Ты? Мне?  — по видимому , искренне возмутился Старожилов. —  Да мне Ленка Сорокина списывать всегда давала!
        — Она тебе может что ещё давала… Ты не путай.
        — Да ты сам-то был троешник!
        — Ну, был. Только я умел быстро организовать первичное списывание, чтобы затем поделиться полученными знаниями с друзьями. Слышь, Старожилов! Я тебя за друга считал. А ты…
        — Отвали! — угрюмо вздохнул подполковник. — Я родине служу. А ты - баблу.
        — Нынче родина наша вся целиком и полностью баблу этому как раз-то вот и служит. А ты, значит, есть промежуточный и вредный народу элемент. Прокладка никчёмная.
        Непоколебимая решимость дать оппоненту страстную отповедь столь явственно обозначилась на лице Тягина, что я почёл за лучшее вмешаться в их милую дружескую беседу.
        — Да вы, подполковник, дайте ему в морду, — участливо предложил я. — А ты, Тягин, пни там под столом товарища подполковника ногой что ли куда-нибудь. Чего вы тут пустые звуки издаёте? Давайте уж к делу что ли…
        Оба удивлённо уставились на меня. Впрочем, удивление их было чрезвычайно кратковременно, сменившись одобрительным смехом. Причём Старожилов засмеялся многозначительно, а Тягин – с некоторым облегчением. После чего Старожилов предложил снова промочить горло. Без тостов.
        Тягин молча налил, и все молча же выпили.
        — Будем начинать-то?  — поинтересовался  подполковник, прервав вновь установившуюся тишину. Я, конечно, не сильно спешу. А вот вам бы…
        — Знач так, — прервал его Тягин.(Причём сделал это с видимым удовольствием. Очевидно ему не терпелось хоть чем-то Старожилова уколоть). — Своими силами мы это дело не потянем ни при каком раскладе, и ни за какие деньги. Сил таковых нет. Хоть ушибись.
        Он сделал паузу и окинул нас взглядом, который, не смотря на полное несоответствие сложившейся ситуации можно было принять за торжествующий.
        Старожилов , отвернувшись, принялся тихо отбивать такт пальцами по столу и созерцать неяркое зимнее небо. Я последовал его примеру. Но по столу стучать не стал.
        — Что можно сделать, — утвердительно продолжил Тягин. — Вернуть из-за границы хотя бы двух человек из поразъехавшихся. А всю работу проводить на базе нашего бывшего конкурента – НИИ имени Бокова. Тогда будет шанс.
        — Это ты меня подгружаешь? — уточнил Старожилов.
        — Именно, — подтвердил Тягин. — И на полном серьёзе.
        Подполковник с непроницаемым видом извлёк из бокового кармана блокнот и ручку. По его виду можно было предположить  происходящую внутри него борьбу недоверия и заинтересованности.
       — Подробнее, — произнёс коротко. 
             Надо заметить, что Тягин со мной предварительно своими идеями не делился. А посему я внимал ему, будучи заинтригованным не меньше Старожилова.
        — Вообще под проект в своё время собрали группу из разных отделов,  —  продолжил Тягин. —  Меж, так сказать, ведомственную. Руководителем был … Неважно. От него толку особо не было, да и помер он. Здесь два ключевых персонажа. Первый – Миша Пушечкин. Михаил Борисыч то есть. Он вёл собственно технологическую часть. Ныне проживает в Из, самом что ни на есть, раиле. Второй -  Хомич, его прозвали Краеведом.  Этот  был ведущим конструктором. Теперь в Чехии. Это мы тут только…
        — Документация сохранилась? — прервал его Старожилов.
        — Ага, — не без гордости подтвердил Тягин. — Нашёл я. Только её дорабатывать надо. Не закончили ведь.
        — Что именно нужно доработать?
        — Так… Электроника была готова. Совместимость с блоком управления всего изделия опробована на испытательном стенде. Правда элементная база вся была советская. Кстати – я нашёл на складе пару ящиков с радиодеталями. А вот рабочая часть должна была быть изготовлена из композитного материала с заранее заданными свойствами. Здесь как раз колдовал Пушечкин. И сотрудничал он с одним институтом в Москве. Надо уточнить. Без решения этой проблемы не пошёл бы весь конструктив.  А  он военным очень понравился. Требовались лишь корректировки  в соответствие с фактическими параметрами полученного материала. И вообще, Старожилов, неужели в НИИ имени Бокова не в состоянии были дотянуть эту тему?
        — Заход туда был. Но они результат не гарантировали. Спихнули на вас.
        — А мы, стало быть, обязаны гарантировать?
        — Мы – да.
         Я отметил, что Старожилов употребил слово «мы».
        — Это, короче, подстава, —  уверенно предположил я. — В том числе и вас, товарищ подполковник.
        Старожилов не ответил. Лишь слегка сдвинул брови. Ему, понятно, меньше всего хотелось обсуждать с посторонними свои карьерные расклады.
        — Не верю я, что НИИ имени Бокова не в состоянии дотянуть эту тему. По крайней мере, по сравнению с трупом нашего СПТИ их возможности …
        — Решение принято, — напомнил Старожилов.
        — А скажите друзья мои, — спросил я, — не посещала ли вас мысль навроде того, что некто премудрый и злонамеренный задумал весь этот проект взять и похоронить? И подстраховаться перекладыванием ответственности за всё это на нас, никчёмных? А в нашей никчемности этот некто явно не сомневается.  И правильно делает. Так что может выбор нас и не является бюрократической ошибкой. А значит, что если дела у нас вдруг пойдут, то… не возрастают ли наши риски с другого бока? Что скажете, подполковник?
        — Что скажу? Сказать – посещала? Скажу. Посещала. И посещает до сих пор. Давайте договоримся, что это – не ваша проблема. Вы мне вот что теперь скажите. То, что ты от меня, Тягин,  затребовал - этого для вас достаточно? Или потом  будете дальше мозги мне полоскать?
        — Это – необходимое условие, — уточнил Тягин. — А насколько оно достаточно – станет ясно позже. Я думаю — остальное решаемо.
        — Ну, смотрите, ребята, — напомнил Старожилов. — Терять вам есть чего.
        Следующая наша встреча состоялась через неделю в кабинете Тягина.
        Подполковник  был спокоен и сосредоточен.
        — Так что у нас нового, коллеги?  — деловито поинтересовался он. — Какие мысли?
        — Нового у нас разве что то, что мы вновь увидели вас, —  признался я. — Мысли – прежние.
        — На мне, значит, выезжать вздумали… — недобро усмехнулся подполковник.
        — На дано этапе – да, — с фальшивой  простодушностью  подтвердил Тягин.
        — Тогда, внимание – вопрос. К тебе, Тягин. Краевед. Подробнее.
        Тягин понимающе кивнул.
        — Я тут и сам пытался повспоминать. Понимая, что интерес к нему у тебя будет. Ну что… Возраста он – года с шестидесятого, чуть постарше вот  (он назвал меня по имени-отчеству). Родом  из Средней Азии. Закончил в Москве авиационно-технологический институт. Потом служил в армии. Вернулся в Ташкент, работал на авиационном заводе. Оттуда уже в перестройку приехал в Москву, и затем - к нам. Устроился через кого-то из однокашников. Парень был очень толковый, умел находить нестандартные технические решения, которые другим и в голову не могли прийти. Потому и к «Гипотенузе» его привлекли. Но так – сам в себе… Лишнего слова не произнесёт. А уж как выпьет – тем более. Обычно по пьяни у всех языки развязываются, а тут – наоборот. Похоже, что надолго он у нас в СПТИ задерживаться не собирался. Это, конечно, моё предположение…
        — Ну а Краеведом-то как он стал? — перебил его Старожилов.
        Тягин неожиданно недовольно на него зыркнул.
        — Как-как… Ссы, да не капь! Давай по порядку. Подвожу уже…
        Он сделал паузу явно назло Старожилову, и неодобрительно вздохнул.
        — Вот кто авторской песней у костра и в кустах рядом увлекался, кто в кавэенах кривлялся, а этот внутри себя держал нечто такое явно для него более важное, чем всё снаружи. Что – не знаю. И вот появляется в какой-то газете его статья, что мол есть в нашей губернии бывшая усадьба инженера Глыбова. Который эмигрировал после революции, и на Западе стал одним из светил в области теории и технологии производства зубчатых передач. А также написал что-то философское, не помню, но шуму вокруг этого было там немало.  Кстати, прочесть бы что ли… В усадьбе в то время располагался детский дом.  Теперь  вот восстановили её.  Ты-то, Старожилов, поди не в курсе, а вот он ( Тягин метнул ехидный взгляд в мою сторону ) – очень даже.
        Намёк его подразумевал под собой моё близкое знакомство с Адрианой Анатольевной, директрисой упомянутого музея-усадьбы.
         Я этот его укол пропустил мимо ушей, а подполковник на тот момент ничего не понял, хотя позже, конечно, выяснил что к чему.
        Усадьба Глыбова действительно долго использовалась под детский дом до тех пор, пока в середине девяностых там то и дело не начали появляться иностранцы, странноватые, но при деньгах. Потом какой-то подозрительно добрый европейский культурный фонд предложил финансировать работы по восстановлению. А детей, по большей части, усыновили за границей.  Губернские чиновники, будучи задействованы в процессе, разумеется, оказались не против. Дело пошло, и худо-бедно к моменту нашего разговора в порядок привели не только саму усадьбу, но и обширный и судя по составу весьма редких в наших местах растений , в некоторой степени даже -реликтовый парк вокруг неё. Теперь всё это хозяйство уже около года как возглавляла Адриана Анатольевна, которая помимо прочего активно взялась за развитие там медийной и туристической составляющей. Злые языки утверждали, что она «в эту деревню» была сослана. Но если и так, думаю, что к её же пользе.
        — Вот с тех пор и прозвали Хомича Краеведом, — продолжил Тягин. — Уволился он в начале девяностых, а где-то в середине неожиданно уехал в Чехию. Хотя почему неожиданно?
        Тягин вдруг осёкся и обвёл нас то ли настороженным, то ли торжествующим взглядом. И тут же  шлёпнул себя ладонью по лбу.
        — Костич!  — громко возвестил он. — Это Костич дал ему наколку, когда вернулся из Европ. Чуваки! Есть тема! Не знаю, есть ли у них теперь контакты… Хомич, Костич… В рифму, блин!
        — Это кто такой? — спокойно поинтересовался Старожилов.
        Тягин достал откуда-то из стола бутылку «Боржоми», налил себе стакан и тут же залпом выпил. При этом нам не предложил. Я мысленно простил его, списав невинную бестактность на чрезмерное возбуждение.
        Пытаясь сосредоточиться и потерев ладони, он приступил к дальнейшему повествованию.
        — Костич тоже работал у нас. И тоже инженером. Запомнился , правда, больше из-за брата.. Скандалище был… Отца их из партии попёрли… Но если по порядку, то сам Костич в СПТИ попал как и я из нашего же института. Только он после выпуска два года отслужил в армии лейтенантом – «пиджаком», так как у нас была военная кафедра, и я, между прочим – старший лейтенант запаса. Так что разным там младшим сержантам ( он снисходительно покосился в мою сторону) прошу проявлять уважение к господам офицерам… Короче, Костича я давно знал, хотя и не близко. Родители его были родом из Донбасса и оба происходили из тамошних сербов, хотя сами понимаете – в несколько разбавленном варианте. Мать работала врачом в кардиодиспансере, а отец – главным инженером строительного треста, номер не помню какого. В семидесятых он строил в Москве какие-то объекты, вроде гостиницу, вместе с югославами. И завязав с кем-то из них знакомство, взялся выяснять свои корни в тех местах. Не знаю точно, насколько он преуспел, но в Югославию они с женой пару раз ездили. А брат Костича закончил строительный техникум,  тот же, что и ты (он кивнул мне) , но больше ездил по соревнованиям, поскольку был мастером спорта по боксу. Вроде даже – международного класса. И вот – доездился. Поехал как раз в Югославию, и так  ему понравилось, что решил там остаться. Это я про скандал. А Костич наш… Инженер он был не плохой, подрабатывал у нас в Центре НТТМ. Но близко я его не знал. Так вот в начале девяностых, когда тут всё посыпалось, мне рассказывали, что он ездил в Чехию брата навестить. Ну и насчёт работы. Как брат в Чехии оказался – не знаю. И вроде Краевед его просил разведать, что там да как. Костич сам вернулся через несколько месяцев, но так тут и остался. Говорят, кстати, там недалеко от усадьбы Глыбова взял в аренду пруды, и рыбу разводит. А вот Краевед вскоре после его возвращения как раз в Чехию и подался. Так вот я думаю, не зацепить ли его через Костича? Как вариант.
        Старожилов что-то помечал в своём блокноте.
        — Проработаем, — коротко резюмировал он. — А Костич твой этот к «Гипотенузе» не привлекался?
        — Нет.
        — Кстати, Пушечкин от сотрудничества категорически отказался, — добавил подполковник, многозначительно  усмехнувшись. Но не отчаивайтесь, друзья. Полагаю, что в ближайшее время он тебе, Тягин, позвонит. По Костичу этому  позвоню я, когда что-то прояснится.
        Следующие несколько дней я не общался ни с Тягиным, ни со Старожиловым. Мне показалось, что подполковник намеренно решил отодвинуть меня в сторону, поскольку в складывающейся конфигурации я никакой значимой роли не играл.  Мы даже не обменялись номерами телефонов, в чём я специально не проявил инициативы, дабы понять степень заинтересованности новоявленного партнёра. Наверняка и Тягин получил от него соответствующие рекомендации.
        Тот, однако, вскоре  позвонил мне и сообщил, что срочно вылетает по нашему делу в Стамбул. Попросил не мучить  преждевременно  расспросами и пообещал все подробности выложить по возвращении.  Которое  состоялось не позже, чем через неделю. После чего мы тут же встретились.
        Вид его был усталым, озабоченным, что впрочем,  не отменяло тщательно скрываемого удовлетворения.
        — За свой счёт ведь летал, — сообщил он. — С Пушечкиным встречался. Вижу по тебе, что ты и сам догадался.
        Я на всякий случай утвердительно кивнул. Хотя ,честно говоря, он не угадал.
        — Как и предсказал Генка, он мне позвонил и сам предложил встретиться. Пришлось срываться и лететь. Погода дрянь, а то может на пару дней завис бы…Короче – ситуация. Ты про банк «Амброзикс» слышал? Обанкротился.
         — Знаю.
        — А кто там бенефициар не знаешь? Кучу надутых персон здесь кинул.
        — Не знаю.
        Зачем я опять соврал?  Ведь знал.
        — Пушечкин. Чего не удивляешься? Но не тот Пушечкин, который Пушечкин, а – пилемянник евоный. Который, как обычно в подобных случаях у нас принято, собрался уже слинять, но его прямо в аэропорту сняли с частного борта. Генка сказал, что тут же его начальству пошли супертяжёлые звонки. Но начальство удержалось, правда, Генке обломилось  за доставленную нервотрёпку. Вот тут то мне наш Пуш и позвонил. Ладно. Встретились. Нашлись кое- как там. Еле- еле. Ему уже кто надо разъяснил ситуацию, и что от него надо. Пить не пил. Да и я тоже, хоть мандраж поколачивал. Даже прошлое не вспоминали, не до того. Разжирел он, однако… Авторитет поверх ремня выпустил. Дал мне флешку, я её тут же качнул себе на ноутбук. Специально купил ведь на такой случай, потратился. Минут сорок обсуждали содержимое.  Вкраце – в Израиле стараниями Пушечкина  материл , требуемый для «Гипотенузы», уж лет десять назад  стали использовать. Довёл он со товарищи его таки до ума. Нюансы он мне рассказал. В основном дело там в совокупности правильно подобранных временных и температурных режимах, да еще ряд тонкостей чисто технологических. А компоненты те же, что и мы предлагали. Я ему напомнил историю про японцев, которые в позапрошлом веке стырили в Англии чертежи военного корабля. Но местные об их намерениях знали и подсунули материал в так сказать немного откорректированном виде. Так вот линкор тот, или крейсер – бес его знает, как на воду спустили, так он тут же на бок и завалился. А, говорю, Пушечкин?  У вас, евреев, ведь тоже не заржавеет? А он мне говорит, неужто ты не понимаешь, что на эту тему люди покрепче нас с тобой договаривались? А там  кидать не принято. Тем более, что разработка эта у нас , где надо, числится как повзаимствованная в СССР. Так что если что – надолго не посадят. А про племянника, говорит, я даже и не спрашиваю. Чего тебя спрашивать-то?
         На том и разошлись. Ноутбук с флешкой  я, как вышел из кафе, отдал поджидавшему меня сотруднику  нашего посольства. Билет назад был на руках. И – ходу. Правда, в аэропорту меня как-то уж больно тщательно-внимательно досматривали. Но был я чист и возмущался искренне. И, как говорится – на этом всё, до новых встреч, друзья!
        Тремя днями позже суд отпустил племянника Пушечкина под подписку о невыезде, вслед за чем  тот незамедлительно изволил исчезнуть, и позже «всплыл» ровно там, где и следовало ожидать. В стране на букву «И», откуда выдачи, как известно нет.
        В ту же нашу встречу я напрямую  высказал Тягину свои подозрения по поводу отношения ко мне Старожилова. Тягин от неожиданного вопроса замялся, и ничего внятного не ответил. Из чего я сделал вывод, что не ошибся.
        Тем не менее, Тягин, возможно, чтобы сгладить ситуацию, неожиданно сам напомнил о Костиче. Видимо решил, что – можно.
        — Ты знаешь, — с воодушевлением заговорщика поведал он, — оказывается , Краевед наш и правда живёт в Чехии. И там же проживает вдова старшего брата Костича. А брат-то его  с конца восьмидесятых до своей гибели в девяносто третьем занимался в Европе чисто конкретным бизнесом и был близок к товарищу по имени Желько Раджнатович. Слышал о таком?
        — Аркан? — уточнил я.
     Тягин утвердительно вивнул.
        —  Так вот брат Костича был женат на барышне родом из Закарпатья, которая после его гибели скажем так испытала по слухам как бы синдром ослабления  родительских чувств к  двум малолетним сыновьям. Вследствие чего Костич их обоих вывез в Россию. Своих детей у него нет. Со временем , будучи уже замужем за коллегой его покойного брата,  дама та  вновь воспылала родительскими чувствами и стала требовать возврата детей. Чему Костич успешно препятствовал.  Теперь парням давно уже стукнуло восемнадцать, тяжбы судебные утратили смысл.  А ещё, прикинь, на Костича выдан ордер на арест от районного суда  города  Гаага. В девяносто третьем  он несколько месяцев пробыл на территории бывшей Югославии. Теперь в Боснии его обвиняют в расстреле пленных мусульман. Я, правду сказать, малость в ступор от таких новостей впал.
        — Это Генка тебе рассказал? — уточнил я. — Не жмись. Колись!
        Тягин, в отличии от Старожилова, хорошо понимал, что моя заинтересованность в ходе дела имела под собой веские финансовые, в том числе и по его, Тягина части, основания.
        По большому счёту меня интересовало лишь, удастся ли Старожилову  теперь с помощью Костича вытащить из Чехии специалиста по прозвищу  Краевед, чтобы с его помощью создать требуемый элемент великой и ужасной «Гипотенузы». Иначе я рисковал потерять вложенные в проект строительства торгового центра немалые деньги. К счастью, средства некоторых приличных людей со стороны, которые согласились на соучастие в нашей с Тягиным затее, и  должны были подключиться позже, на тот момент задействовать я не успел.
        — Ну да, кто же ещё… — нехотя подтвердил Тягин. — Ты только, сам понимаешь…
        — А то – не понимаю я.
        — В общем, Генка сейчас работает по Костичу. Скоро должны мы с ним встретиться.
        — Без меня, конечно.
        Тягин неопределенно пожал плечами.
        — Ты имей в виду, что инвесторы, так сказать, тоже как бы интересуются иногда… — напомнил я. — А то подождут-подождут, да и пошлют нас с тобой…
        Тягин принуныл. Но мне отчего-то показалось, что он притворяется.
        А я продолжил.
        — Не хочу раньше времени волну гнать. Решайте пока организационно-технические вопросы. Дай Бог!  Но, чую, как дойдёт до конкретного финансирования, вот тогда повылазиют черти из болота. Ты на откат согласился?
        — Нет, — уверенно ответил Тягин.
       И, вздохнув, прибавил.
        — Пока что.
        — То-то же…
        Разумеется, в глубине души я надеялся, что чаша сия нас минует. Но понимал: навряд ли. А посему нужно было заранее начать думать о простой и понятной вещи – где и как добыть ещё денег.
        К сожалению, так оно и случилось.
        Не прошло и недели, как Тягин доложил, что Костич, хоть теперь наверняка и считает его изрядной сволочью, на сотрудничество согласился. Разумеется, будучи правильно мотивированным со стороны Старожилова. Одновременно он прислал мне текст контракта, который ему предлагалось днями подписать в столице.
        К контракту у меня замечаний не было, тем более, что в технической его части и сроках выполнения мои строительные образование и опыт разобраться толком не позволяли.
        Приходилось надеяться на Тягина.
        — Ты сам-то как насчёт этого? — спросил я, когда он перезвонил.
        — Нормально, — с обречённой уверенностью произнёс он. 
        — Денег хватит? Прикинул?
        — Я просил больше.
        — И откат ещё…
        — Ежели откат, то точно не впишемся. И к бабке не ходи.
        — Ну что, пусть аванс пока сбросят.
        — Тридцать процентов от аванса требуют сразу перекинуть на ещё одну прокладку, второго, блин,  порядка за всяческие позарез будто необходимые нам услуги. Вот читаю ещё, значит, с теми  теперь договор. Ну – лажа, и есть лажа. Несерьёзно. Сядешь с ними при первой же проверке.
        — Пусть тогда переделывают. Попеняй им. Укажи на существенные недостатки. Да и куратора нашего оповестить не помешало бы.
        — Да не поможет он. Сразу сам сказал, что тут уровень коррупции даже его шефу непосилен.
        — Тогда моё мнение – получить аванс, а педиков твоих пустить по боку.
        — Ага… Там ещё промежуточный платёж есть, видел?
        — Там-то он есть, а мы-то  вот с тобой его не увидим. Получить бы хоть окончательный…
        — А на что работать будем?
        — А на твои, да на мои. Придётся наскребать.
        Тягин вздохнул и бессильно выругался. По его тону я понял, что он предварительно пришёл к той же мысли, что и я.
        И задал ему вопрос, который меня самого мучил не первый день.
        — А  вот если Краевед твой не приедет?
        — Повешусь тогда, — равнодушно,  скорее  от безысходности предположил Тягин.
        — Легко же ты отделаться хочешь! А я?
        — Человек свыше наделён свободной волей.
        Ни шутить, ни унывать не хотелось.
        Если сумбур наших мыслей по поводу дальнейшего развития ситуации можно было определить как план, то следует заметить, что по плану всё и двинулось.
        Контракт Тягин подписал. Аванс получил. После чего ему немедленно принялись докучать полученные в нагрузку столичные партнёры. Он же занял бескомпромиссную переговорную позицию, настаивая на том, что денег и так недостаточно, а свою долю они смогут получить лишь после окончательного расчёта. Или, как вариант – частично после промежуточного, если таковой будет иметь место. На попытки психологического давления он отвечал в старых традициях, что означало «а то вообще ничего не получите».
        — Пригласи их сюда, — предложил я, выслушав его доклад. — Тут по-нашенски побеседуем…
        — Сам пока, — коротко возразил он. — Дальше будем посмотреть.
        Тем временем Старожилов сообщил о скором приезде Краеведа. Во что мы с Тягиным, признаться, боялись верить. Но, оказалось, зря.
        — Неужто дело наше двигается? — удивлённо спросил меня Тягин, после того, как получил подтверждение ещё и от Костича.
        — Беги в церковь, свечку поставь, — посоветовал я.
        Он как-то странно промолчал. Будто хотел что-то ответить, но передумал.
        Надо заметить, что Тягин, несмотря на весь свой профессиональный цинизм перестроечного околокомсомольского деятеля, имел некоторую склонность  время от времени порассуждать  на темы метафизического характера. На что я его, признаться, иногда провоцировал.  Но в тот раз как-то не обратил внимания на то, что  не услышал от  него привычную развёрнутую отповедь в духе  эзотерично-атеистичной пропаганды.
        « С чего бы это?» нужно было  подумать мне.
        Я, однако, ничего такого не подумал.  Вместо этого подождал, не соблаговолит ли партнёр мой озвучить по собственной инициативе какие либо подробности. И не дождавшись, твёрдо решил до поры абстрагироваться от ситуации. Благо, дел хватало и помимо.
        Абстрагирование, однако, вышло недолгим. Поскольку всего лишь через несколько дней Тягин слегка сконфуженным тоном сообщил , что  недавно прибывший Краевед  настаивает на встрече со мной.
        — Со мной? — удивлённо переспросил я. — Откуда он про меня вообще знает? Ты что ли наплёл чего?
        — Я… — сознался Тягин.
        — Ну?!
        — Да тут вышла заминка с оформлением на него допуска в НИИ имени Бокова. И он попросил на время разместить его поближе к усадьбе Глыбова. А я упомянул, что в нашей схеме присутствует человек, хорошо знакомый с тамошней директрисой… Тут он и взял меня в оборот.
        — От меня-то что надо? — продолжал недоумевать я.
         Тягин же продолжил темнить.
        — Он  сам всё разъяснит, и ты поймёшь.  Человек – то нужный…   В том числе, замечу, и – тебе.  Чего бы не поговорить…
        — Вези, раз нужный, — сдался я. — Это я у вас не нужный…
       — Да это Старожилов тут секретность нагнетает, — нехотя принялся оправдываться Тягин. — В голову ему вступило…
        — А ты и рад стараться…  Шифруйтесь, стало быть, дальше. Мы на дураков не в обиде. Короче – давай, вези Краеведа своего. Только разве вот…
        — Что? — нахмурился Тягин.
        — Беседовать будем с ним наедине. Вот что.
        Тягин изобразил недовольную гримасу.
        — При необходимости  будешь оповещён  дополнительно, — добавил я.
        Не знаю, доложил ли он диспозицию Старожилову, но спустя пару дней явился ко мне в компании смуглого, хорошо, но довольно небрежно одетого  худощавого человека среднего роста. Глаза его показались мне бесцветными, от чего создавалось впечатление, что взгляд его направлен куда-то вглубь моей черепной коробки.  Вместе с тем он не был ни вызывающим, ни пронизывающим.
         — Александр Андреевич Хомич,  — коротко представил его Тягин.
        Сам же он вёл себя подчёркнуто официально безо всяких намёков на фамильярность.
        — Мне нужно отлучиться, — заметил он тоном, будто делает одолжение и в то же время намекает на то, что без него разговор будет «так себе». — Дело срочное…
        — Сожалею, но препятствовать не смею, — смиренно вздохнул я.
        И обратился к Краеведу.
        — Чаю не желаете? Есть зелёный, девяносто пятый.
        Краевед удивлённо вскинул брови.
        — Настоящий?
        — Самый что ни на есть! Чисто узбекский.
         Краевед ностальгически улыбнулся.
        — Желаю.
        Я попросил принести чаю.
        Тягин, поняв, что на него больше никто не обращает внимания, молча вышел вон.
        Мне не хотелось, чтобы у постороннего человека создалось впечатление о некотором раздрае в нашей команде, потому провожать его довольным и насмешливым взглядом я не стал.
        — Итак, Александр Андреевич, — приветливо обратился я к Краеведу, — я – вас. Внимательно.
        — Я думаю, что без понимания важности известной вам просьбы для меня, вы можете воспринять её недостаточно серьёзно, — начал он. — Потому должен сделать кое-какие пояснения. Можно сказать даже – вынужден…
        Я понимающе кивнул.
        — Мой коллега… бывший… Тягин вам обо мне рассказывал?
        — В самых общих чертах. В таких общих, что общее не бывает. Так что знать о вас я ничего толком не знаю.
        Вряд ли он мне поверил, но это ничего не меняло.
        Способность вызывать людей на откровенный разговор (помимо прямого давления)  у меня всегда напрочь  отсутствовала.  Расположить к себе собеседника – это не моё. Да и облик мой тому , пожалуй, не в помощь.  Потому я свыкся со спорной  мыслью, что при случае тот, кому нужно – выложит сам, а  нет, значит – и не надо. Сейчас, на первый взгляд, был как раз такой случай.
        — В детском доме, который располагался в усадьбе Глыбова, находился мой сын. До последующего усыновления за границу. Пытаюсь его найти.
        Краевед пристально следил за моей реакцией.
        Сопоставляя  сказанное им с тем, что  ранее слышал от Тягина, я смутно начал кое-что понимать. Но недоумение ещё не уступало, было совершенно искренним и Краеведом, видимо, ожидаемым.
        — Может быть,  там остались какие-нибудь архивы… или кто-то из бывших работников, местных жителей что-то знает…  — продолжил он. —  В таком вот плане как бы…
        — Ничего не понимаю, — заверил его  я. — Давайте как-то поподробнее что ли…
        — Поподробнее… — согласно кивнул он.
        В этот момент у меня заверещал лежащий на столе телефон. Я на секунду отвлёкся, но не стал отвечать и, извинившись, выключил звук. Затем то же сделал и с проводным аппаратом слева от себя.
        — Я отнимаю у вас время… — вежливо предположил Краевед.
       — Но я всё-таки хотел бы вас выслушать — подбодрил его я.
       — В своё время в Ташкенте я был в близких отношениях с одной девушкой. Она была дочерью тамошнего партийного бая. Он планировал выдать её замуж в своих клановых интересах. Когда узнал, что мы встречаемся, меня стали прессовать со всех сторон. И не только меня – всю семью. На что уж отец мой был человек не из простых – один из главных специалистов в урановой отрасли. В итоге мне пришлось уехать. О том, что моя девушка беременна, я тогда не знал. Мы договорились, что будем писать друг другу до востребования. Когда её положение стало заметно, её отправили в Кара-Калпакию к родственникам матери. Там и родила. Сначала ребёнка собирались оставить на воспитание в надёжной и молчаливой семье в дальнем кишлаке. Но потом кто-то из аксакалов рода её отца сказал ему, что мальчик должен покинуть их землю. Так он оказался в том самом детском доме. Девушку мою всё-таки выдали замуж. Ещё троих родила. Теперь живёт в Лондоне. И тоже ищет парня. Тем более, муж давно умер. Такие дела. Я, собственно, поэтому и переехал из Москвы сюда, в Переяславль-Заречный. Поближе к детскому дому. Пытался найти ходы туда. Даже статью написал про усадьбу Глыбова. (Он усмехнулся).  Но мало того, что прав у меня никаких по документам не было, так ещё и дом этот детский оказался уж больно какой-то не простой. Воспитанников мало. Режим строже, чем обычно. Так у меня ничего и не вышло.
        — Откуда же вы узнали об усыновлении? — спросил я.
       — От матери его. Позже. Мы с ней на связи, хотя с тех пор ни разу не виделись. Она кому-то заплатила здесь. Но известен лишь факт. Без подробностей.
        — Тогда – имя, фамилия, год рождения. Мальчика, само собой. И именно так, как он там у них числился.
        Краевед жестом попросил лист бумаги, получив который, чётким старомодным каким-то почерком написал всё, о чём я просил, и подвинул  мне.
        — Сами понимаете, что обещать результат не могу, — сказал я. — Но порыться там мы пороемся предметно. Кстати, откровенно – вы считаете, что тема с «Гипотенузой» может реально вырулить?
        Похоже, Краевед оказался несколько удивлён моим сомнениям.
        — Шансы приличные, — уверенно заявил он. — База нужна. Если зайдём в НИИ имени Бокова, то вполне можно. В СПТИ-то Тягин всё похерил…  Кто бы знал…
        — Это – да, — согласился я. — А если не секрет, вы в Чехии чем промышляете?
        Краевед неожиданно всплеснул руками.
        — А можете себе представить – тем же, чем и Глыбов! Только без теории. И без философии тем более. Зубчатыми передачами. Конструктив. Расчёт. Настройка оборудования. Недавно вот программу написал. На «Шкоде» опробовали. Ничего – пошло. Я этим делом еще в Ташкенте заинтересовался. Там у нас на заводе в технической библиотеке нашлись его книги, изданные в Германии на немецком языке в тридцатых годах, ещё чуть ли не до Гитлера. Хорошо, я немецкий учил. А уж теперь-то…
        — Как-то всё закручивается … — неопределённо высказался я.
        Определённее не получилось. Вместо этого я задал ещё один вопрос.
        — И если не секрет – неужели вас выудили из Европы одной лишь перспективой ( замечу – не то чтобы призрачной, но сами понимаете…)  найти данные об усыновлении вашего парня?
        Краевед невесело усмехнулся.
        — Да не секрет… Мне сложно было отказать нынешнему мужу вдовы брата Костича. Понимаете? Ну вот…  А как я понял, Костич взамен пообещал  помочь в восстановлении её материнских прав.  Хотя ребята – то уже совсем не маленькие… Но это их дела.  И да, Тягин обещал хорошо заплатить. Как вы считаете – заплатит?
        Он посмотрел на меня так, будто был уверен, что платить на самом деле буду я.
        Что мне оставалось ответить?
        — Куда он денется… Да – никуда! Заплатит, как миленький. Даже не сомневайтесь.
        Краевед не выказал никакой видимой реакции. Мне показалось, что задав мне вопрос, он на самом деле думал о чём-то другом.
        — Вы знаете… — удивлённо заметил он. — Странное дело… Похоже, что здесь и сейчас меня покинуло ощущение, которое  много лет жило во мне как бы в фоновом режиме… Неужели – правда?
        Он как-то даже подозрительно посмотрел на меня.
        — Вы это о чём? — осторожно поинтересовался я.
        — Да вот знаете, на каждом этапе своей жизни я оказывался там, где вскоре всё должно было разрушиться. Когда я вернулся из армии в Ташкент в восемьдесят четвёртом, я не то чтобы понял – почувствовал, что что-то изменилось. И меняется дальше. Не к лучшему. Прошло немного времени, и всё стало понятно. Когда  устроился в СПТИ несколькими годами позже, он тоже долго не протянул. Даже институт, который я закончил, теперь присоединяют к Московскому авиационному. Знакомые говорят – дело времени, вопрос решён. Едва я нашёл детский дом, где содержался мой сын –  взяли и расформировали. Да и в Европе этой… Нет, вроде всё нормально. Сыто, удобно. Но боюсь я, это – по инерции. Пидерсия крепчает. Причём – во всех смыслах. Так вот теперь здесь нет у меня такого ощущения. Пропало куда-то. Может на время… Посмотрим.
        — Всё же вы меня напугали, — не то в шутку, не то всерьёз признался я. — Пропало – не пропало…  Не надо нам тут таких  аналогий. И без того не легко.
        Перед тем, как попрощаться, я ещё раз пообещал порадеть о его просьбе. И сразу после его ухода позвонил Адриане Анатольевне. От которой, кстати, обнаружились два непринятых вызова.
        — Архив сдали в область, — равнодушно пояснила она. — Если уж нужда такая, могу посодействовать.  Сама точно копаться не буду. Элементарно некогда. А сотрудники из бывших у меня есть. Можно попробовать побеседовать осторожненько… Кстати, ты вот на звонки не отвечаешь, а я завтра буду в Переяславле.
        — Ну так здорово! — воскликнул я. — Надеюсь, ты меня не проигнорируешь? Две недели уже не виделись… А не отвечал – так совещание было. Обычное же дело.
        — Не знаю, не знаю, —  с издевательской задумчивостью протянула она. — График плотный. Впрочем, я наберу тебе, если будет возможность.
        Я понял. От меня требовались встревоженность и смятение. Плавали, знаем.
        — Так ты передай ей, возможности этой, от меня нижайшую просьбу, чтобы она была. Ладно?
        — Ладно, — высокомерно ответила она.
        Бьюсь об заклад, что при этом она довольно улыбнулась.
        Я тоже было улыбнулся. И возможно, некоторое время пребывал бы в каких-никаких улыбчивых состояниях, если бы ситуацию не испортил звонок Тягина.
        Он был краток. Даже не поинтересовался результатом общения с Краеведом.
        — Нужно срочно подписывать боковик с НИИ имени Бокова. Денег просят больше, чем дают нам. Откажемся – всё. Вилы.
        — Дай подумать, — язвительно предположил я. — Не понимаю, неужели всё-таки денежки понадобились? Это сколько же?
        Он назвал сумму, в ответ на что я непроизвольно и мгновенно отправил их со Старожиловым по всем известному адресу.
         — Ищите сами, где хотите. Понял? Я вам не Гознак.
        Денег требовалось, конечно, гораздо меньше уже вложенных в торговый центр. Но помимо сложности и крайней нежелательности их перенаправления с других проектов, явно вырисовывалась невозможность  возврата.
        Тягин как-то уж слишком громко сопел.
        — Ты носом что ли разговариваешь? — поинтересовался я.
        Он не отреагировал.
        — Есть вариант взять кредит под залог здания СПТИ. И процент не большой. Только вот отдавать как?
        — И я о том же. Как вот?
        — Ничего не придумаешь? — с исчезающей надеждой произнёс Тягин. — Ведь – вилы!
        И с подленьким вздохом прибавил.
        — Тебе ведь – тоже…
        Я знал это и без него.
        — Бери своего бесполезного одноклассника, и дуйте сюда, — предложил я. — Поговорим душевно.
        А как в такой ситуации по-другому разговаривать?
        Итак, они явились. И привычно уселись напротив.
        Для начала я заставил их минут пятнадцать ждать, принимая звонки по телефону, и перезванивая кому-то сам. И лишь затем снизошел до подчёркнуто высокомерного общения.
        Впрочем, их это , судя по всему, не слишком заботило.
        Старожилов был непроницаемо спокоен. Тягин старательно прятал то и дело на мгновение проскальзывающую на физиономии улыбку виновного, но отчего-то помилованного  мошенника. По их виду можно было предположить, что они ничуть не сомневаются в том, что деньги я найду. Что меня изрядно рассердило. Поскольку решение у меня на тот момент уже созрело, но эти двое об этом знать никак не могли.
        — Вопрос первый, — начал я, пытаясь сохранять спокойствие. — Почему это, Тягин, твоя калькуляция оказалась меньше ихней? За ту же самую, практически, работу.
        — У нас – госконтракт, — невозмутимо парировал он. — Ограничения есть. А для них это – просто договор со сторонней организацией. Накрутили коэффициенты. Формально имеют право.
       — А что, сделать так, чтобы они этим правом не воспользовались – слабо? — обратился я к Старожилову.
        — Слабо, — неохотно согласился он. — Наш административный ресурс в данном случае не тянет. Нет, поддавить-то можно. Но будет хуже. Если и не откажутся – то будут говнять втихорца. А так с ними нормально отношения складываются. Режим благоприятствования.
        — Короче – ответственности никакой, а заработок – приличный, — констатировал я. — Молодцы. Люблю таких. А мы – лохи.
        На «лохов», разумеется, никто не обиделся.
        — Тогда так,  — продолжил я. — Геннадий Тимофеевич, извольте в дальнейшем держать меня в курсе всех , я повторяю – всех нюансов реализации нашего проекта. На любой вопрос я должен получать незамедлительный и чёткий ответ. Краеведу допуск пробили?
        Старожилов утвердительно кивнул. Тягин хотел что-то добавить, но подполковник жестом остановил его.
        Я заметил. И меня слегка понесло.
        — Вы согласны? Что-то смущает? Если вы считаете, что меня можно шантажировать вложенными в торговый центр деньгами – тогда прямо сейчас завязываем с этим и расходимся.
        Они переглянулись.
        — Принимается, — коротко произнёс Старожилов.
        — А у тебя, Тягин, есть кому Краеведу там помогать? Один ведь что он там сделает…
        — Есть, — ответил , будто очнувшись, тот. —  Троих с ним командирую. Дорабатывают у меня последние договора с нефтяниками… Не дураки.
        — Сбрось договор почитать. Аванс перебросишь им. Я добавлю. Дальнейшая оплата по этапам. Постарайся этапов побольше сделать. Всё. Идите отсюда. И, да, Геннадий Тимофеевич, если не секрет… Вы ранее когда-нибудь подобные производственные дела курировали?
        Старожилов посмотрел на меня сначала удивлённо, затем – с недоброй усмешкой.
        — Угадали. Ни разу.
        — Надеюсь тогда, что вы знаете, зачем вас на эту тему поставили. Или на худой конец – догадываетесь.
        Назначение непрофильного куратора,  сильно повышало шансы на то, что вся история с нами имеет  дурной запах.   Разумеется, если это сделано намеренно. Тем не менее, иных вариантов, кроме как продолжать начатое, у нас не предвиделось.
        Старожилов коротко кивнул, давая понять, что понял мой намёк. Но и обсуждать это не намерен.
        Они вышли из кабинета.
        Возможно со стороны могло показаться, что я с удовольствием диктовал им свои условия, которые они вынуждены были принять.
        Но я прекрасно понимал, что был не прав, обозвав всех нас лохами.
        Лохом здесь являлся один лишь я.
        На следующий день я приступил к распродаже на бирже акций, на которых рассчитывал в будущем хорошо заработать.
        Время показало, что так оно бы и произошло.
Глава 2.
         — Отчего же я страшненькой не родилась? — со вздохом произнесла Адриана Анатольевна, осуществляя контрольный осмотр себя в зеркале перед тем, как отправиться в министерство.
         — Кокетничаешь? — уверенно предположил я. — Если что – у меня есть пара комплиментов.
         — Конечно, кокетничаю, — снова вздохнула она. — Но так хотелось бы сказать это от чистого сердца…
         Врёт.
        — Ладно, станет кто домогаться – звони. Спасу. — Ободрил её я.
         — Ещё чего…   
         Она обернулась и одарила меня ледяным и насмешливым взглядом. Тут мы оба прыснули от смеха, она погрозила мне на прощание кулачком и скрылась за дверью.
         Я выглянул в окно. У подъезда ждала разъездная «Волга» министерства культуры. Приличный персональный автомобиль Адриане Анатольевне по статусу не полагался. Что её, по видимому, не сильно смущало.
         Может ли женская красота стать помехой в карьере? Запросто. Нет, конечно, иные – напротив умело используют данное природное преимущество, поочерёдно ( а иногда  и – одновременно) покоряя необходимых для продвижения по службе мужчин. А нынче, Боже мой, иногда и – женщин. Но в случае Адрианы Анатольевны всё выходило как-то наоборот. Она, разумеется, ценила карьерный рост , но себя – сильно больше. А потому занимая некоторую очередную должность, старалась ( и – умела) не соответствовать должности этой, а напротив – добиться соответствия должности себе.   Мне она  категорически запретила составлять ей хоть какую-нибудь протекцию. Не то, чтобы она старалась кому-то ( да и – себе самой) доказать, будто в состоянии продвигаться по служебной лестнице исключительно за счёт личных деловых качеств.  Она вообще не ставила цели такой – продвигаться, будучи уверенной, что всё пойдёт само собой. Еще одной её отличительной особенностью был непременный, хотя тщательно дозированный творческий подход к обычной бюрократической рутине. За что её всегда ценило начальство уровнем выше непосредственного. Последнее всегда опасалось быть подсиженным, но подставить Адриану Анатольевну как опасного конкурента никому не удавалось. Да и она никогда не занимала место своего начальника, перемещаясь всегда в иное подразделение, но с повышением собственного статуса.
        В ранней молодости она быстро выскочила замуж за однокурсника – невзрачного кудрявого блондина с круглым, простоватым лицом. Очевидно, она рассчитывала, что этот парень будет всю жизнь ей, красавицей, восхищаться и носить на руках. Потому, случайно узнав о его невероятных по количеству похождениях налево, была не столько шокирована, сколько просто удивлена.
        «Он?!» «Мне?!» «Ха!», — сказала она себе и подала на развод.
        Бесплодие, которое констатировали у неё врачи, причиной быть не могло, поскольку выявилось чуть позже.
        В дальнейшем, в отношениях с мужчинами она стала более осмотрительна, и ещё более цинична.
         Я на этот счёт иллюзий не строил.
        Вообще любому мнящему себя знатоком женщин полезно иметь в виду, что познания его реализуемы ровно настолько, насколько это объектом дозволяется. И не более того. Ну, там – плюс-минус…
        — Тебе бы в артистки какие-нибудь, или уж в певицы надо было подаваться, — заметил я, когда она сообщила мне о новом назначении. —  Да вот умна ты слишком. Недостаток, однако, серьёзный… Ну так что же – заведуй своей усадьбой. Типа врио барыни на госконтракте.
        Я знал, что она мечтала о ребёнке, но никогда не поддерживала разговоров на эту тему. Теперь ей исполнилось тридцать семь. Наверняка она что-то решала для себя, и не в малой степени с учётом этого согласилась удалиться от губернского общества.
        Подробностей по поводу Краеведа я ей не озвучивал, лишь сообщил данные ребёнка, присовокупив замечание о крайней важности момента.
        На это она как бы между прочим заметила, что по слухам от бывших сотрудников в детском доме содержалось около полусотни деток, которым довелось стать нежеланными отпрысками  довольно известных, просто известных , и малоизвестных, но влиятельных родителей.
        Количество воспитанников было сильно ниже положенных нормативов, зато снабжение – заметно лучше. Персонал держался за места, при этом никого не сокращали вплоть до расформирования.
        Обещанная Адрианой Анатольевной протекция  сыграла свою роль. Разрешение на работу с архивами было получено  неофициально, что меня ничуть не расстроило. Так было даже лучше.
        В областной архив была отряжена невзрачная ( надеюсь, она это никогда не прочтёт), безуспешно гримирующая многочисленные прыщи на лице, барышня в очках.
        Правда, очки её были модными и очень дорогими. А умение работать с документами – редким по эффективности.
        Не секрет, что въедливые, педантичные и занудные сотрудники, одним видом своим создающие кислое выражение на лицах позитивных и энергичных коллег, при правильном использовании бывают крайне полезны. То, что запросто «профукает»  общительный весельчак, такой «скрипучий тормоз» ни за что не упустит.
        И я снова убедился, что ценю барышню не зря и премии свои, обычно получаемые втайне от остальных сотрудников, она, безусловно, заслуживает.
        Ежедневно, в течение четырёх рабочих дней я получал от неё отчёты, по результатам которых  мы вносили коррективы и стремились придать нужную системность нашим поискам.
        На пятый день появились результаты.
        Договоров на усыновление отыскать не удалось. Очевидно кто-то, знающий тему, да к тому же и с доступом, всё же творчески подошёл к бумажной бюрократической текучке  и кое-что изъял из скромности, либо – на память. Однако подготовительные материалы, по которым несложно было установить положение дел, сохранились в достаточном количестве. Даже откорректированные в последствие черновики некоторых окончательных документов.
        В итоге на моём столе оказались данные по усыновлению сразу нескольких воспитанников помимо сына Краеведа.  Все как один уехали в Германию. Что со всем этим делать, я не имел ни малейшего представления. 
        К тому времени  Адриана Анатольевна, проявляя  здоровую чиновничью инициативу, наладила контакты с  упомянутым выше немецким фондом, и даже выправила себе соответствующую зарубежную командировку. В качестве «паровоза» она выбрала министершу культуры, с которой не слишком ладила. Но разве, хотя бы на время, не объединит  идея совместной поездки за границу за счёт бюджета даже и более явных недоброжелателей? Конечно, министерша выглядела отнюдь не выигрышно на фоне статной и длинногачей (по народному выражаясь) Адрианы Анатольевны.  Она была старше, внешне менее привлекательна, хотя и не лишена вкуса в одежде. Адриана же Анатольевна была достаточно умна, чтобы без нужды не затмевать начальницу, и выглядеть скромно и неброско. Насколько, понятно, это вообще было возможно. Ну, уж если бы эта самая нужда появилась…
        Впрочем, это всё – их, женские заморочки, к делу не относящиеся.
        В результате поездка  состоялась в компании ещё двух дам из областного правительства.
        Я не просил Адриану Анатольевну пытаться узнать что-нибудь сверх  того, что стало известно с её помощью.  Не имело смысла. Имён и фамилий усыновителей , а также их адреса, хоть и давнишнего, для начала было достаточно.  Но понять, что именно побудило охладевших в последнее время к судьбе усадьбы немцев в своё время активно её отстраивать, было бы любопытно.
        Впрочем, расспрашивать «в лоб» незнакомых ранее людей, Адриана Анатольевна  разумеется, не решилась. Сами же люди из фонда рассказали, будто финансируются целым рядом крупных промышленных корпораций с целью сохранения творческого наследия выдающихся представителей немецкой инженерной мысли. Поскольку Глыбов творил на территории  Швейцарии и Германии, он также попал в эту категорию.
        Адриане Анатольевне предложили между делом создать  под эту тему НКО. Она обещала было подумать, но думать ей не пришлось. Потому как министерша, о том проведав, быстро оценила перспективность сотрудничества.  И тут же идею активно поддержала, пообещав лично всё это курировать.
        «Еще бы… — подумала Адриана Анатольевна. — А я теперь носись сама с регистрацией и медийным всяким сопровождением…»
        И согласилась, поскольку выбора у неё не было.
        Сообщать Краеведу о том, что удалось узнать, я не спешил, чтобы не отвлекать его от работы. Однако тот однажды позвонил сам, и попросил в один из выходных дней организовать ему поездку в усадьбу Глыбова.
        Тягин, поворчав что, мол вози его туда-сюда, своих дел что ли мало, отказать не решился и взял на себя трансфер.  Адриана Анатольевна , как-то не очень искренне посетовав на загруженность, согласилась всё же лично встретить и приветить.
        Она снимала дом в ближайшем райцентре, и ввиду невозможности самой вести хозяйство, завела прислугу в виде шустрой и проворной местной разведённой девицы Анюты.  Которая во время моих посещений никогда не исчезала вовремя, непременно находя повод хоть не на долго задержаться.
        Адриана  Анатольевна как бы вскользь поинтересовалась, есть ли моя фамилия в списке посетителей. Что я тут же и подтвердил, хотя ещё минуту назад имел совсем другие планы.
        До назначения  Адрианы Анатольевны я  ни разу в усадьбе не бывал. Правда, верстах в пяти находился старой постройки храм, в реставрации которого я немного помогал, а потому был знаком с настоятелем, отцом Николаем.  К нему я и решил заглянуть по пути. Тем более, что месяцем ранее тот угодил в автомобильную аварию, и только что выписался из больницы. Бывший военный, он и без того имел несколько ранений, что не могло не отразиться на его состоянии.
        Я обнаружил священника у входа в храм в компании жилистого мужчины южно-славянского типа, которого, встретив где-нибудь на Балканах,  точно принял бы за местного. Ещё издали, судя по их жестам в сторону то храма, то – строений неподалёку, было понятно, что беседа имеет сугубо хозяйственный характер.
        Батюшка был бледен, но с виду бодр, и руку пожал мне весьма крепко.
        — Костич Мирослав Маркович, — представил он мне своего собеседника. — Тоже благотворитель наш, да и – прихожанин. Вот. А это ( он представил меня). Прошу любить и жаловать.
         — Так вы не иначе, как знакомый Тягина, — удивлённо предположил я, пожимая Костичу руку.
        Я хотел прибавить «и Краеведа», но отчего-то сдержался.
        — Точно, — подтвердил Костич.
        Сведя густые брови, он пристально посмотрел мне в глаза.
        — Что – то рассказывал обо мне?
        — А что вот рыбу тут вы разводите, — успокоил его я.
        — Хотите рыбки? — улыбнулся он. — Сделаем.
        Моё имя Костичу, похоже, ни о чём не говорило. Значит, Тягин – не болтун. Точнее, конечно – болтун, но не безнадёжный.
        — Рыбки хотим… — начал было я.
        Но тут зазвонил телефон Костича. Он извинился и взглянул на дисплей.
        — Во! — удивлённо воскликнул он. — Не к ночи будь помянут!
        Звонил Тягин. Который как раз надумал пригласить Костича в усадьбу за компанию.
        Тот вопросительно посмотрел на меня, будто ожидая пояснений.
        Я утвердительно кивнул.
        — Не успел сказать. Опередили.
        На самом деле я ещё не решил, стоит ли приглашать его.
        И Тягин – болтун всё-таки.
        — Так с бульдозером, батюшка, решили? — обратился Костич к священнику. — На вторник. Ага?
        Не подавая вида, он заспешил.
        — Так точно, — улыбнулся настоятель. — Накануне позвоню.
        — Тогда я – за рыбой. А оттуда – в усадьбу.
        Костич слегка поклонился в мою сторону.
        — Не прощаюсь.
        Получив благословение, он направился к стоящему рядом, сильно грязному, как и положено,L-200.
        Мы с батюшкой побеседовали ещё с четверть часа. От помощи в лечении тот наотрез отказался, сославшись на апостола Павла, а по строительной части кое-что по мелочи попросил. Потом пригласил выпить чаю из самовара, который недавно презентовали ему однополчане из Тульской дивизии. Против чая я не устоял, а матушкины плюшки меня и вовсе пленили.
        Признаться, был у меня к отцу Николаю ещё один разговор. Но время поджимало, и я договорился заглянуть ещё раз на обратном пути.
         Когда я добрался до усадьбы, Костич был уже на месте. Вся компания обнаружилась в тамошних винных погребах , стараниями Адрианы Анатольевны находящихся в процессе преобразования в кафе на радость будущих посетителей.
        К моменту моего приезда Адриана Анатольевна уже успела лично провести для прибывших ранее Тягина и Краеведа экскурсию. Все пили чай, обсуждая архитектурно-ландшафтные решения бывшего хозяина.
        Несмотря на нежелательность обсуждения  насущных дел в присутствии не вовлечённых в процесс личностей, Краевед  явно имел сообщить нечто важное, о чём предупредил заранее Тягина. К счастью, Костич давно уже не курил, а потому мы втроём, оставив его наедине с Адрианой Анатольевной, вышли подымить на свежий воздух. Тягин тоже не курил, но объявил, что за компанию не прочь немного отравить организм.
        — Продвигаемся нормально, — кратко сообщил Краевед, когда мы вышли. — Испытания материала будут на стороне. Можем по этой статье в смету не вписаться. Процентов на пятнадцать…
        Я уточнил сумму. Она не была критичной, но «покусывала».
        — Но это не главное, — продолжил Краевед. — Главное – мы в графике. А вот что интересно…
        « Для тебя – конечно…  Не главное! — внутренне возмутился я.  — У вас же печатный станок  в моём лице есть…»
        — … так это то, что там, в Бокова, зам главного конструктора – мой однокурсник. Был главным, сейчас перед пенсией молодого натаскивает… Ну, общаемся по делу, помогает.  Но вот, я между прочим поинтересовался у него, отчего это они не попробовали наш вариант прокачать как альтернативу.  Он сказал: технологической документации не нашли. (И это, как вы знаете – правда). Но сказал как-то так, будто чего-то не договорил.  А потом кто-то из местных, которых нам в помощь выделили, в курилке обмолвился, что якобы откуда-то сверху неофициально, но очень авторитетно посоветовали из своей колеи не вылазить. Причём – уже после аварии!
        Краевед сделал паузу, оценивая нашу реакцию.
        Реакцией было молчаливое сопение Тягина и затушивание мною бычка о край  креативно исполненной урны для мусора.
          — Ладно, — начал я, откашлявшись. — А по твоей оценке изнутри, они смогли бы сами эту тему как-нибудь вытянуть? Реально?
        — Без нашей технологической документации это заняло бы много времени. Но в итоге, думаю, они бы справились. Не понимаю я, это вы что ли тему под себя пролоббировали?  А зачем тогда риск такой со мной и Пушечкиным? Неужто деньжищи такие? Нет, я не в курсе всех дел, и лезть в нюансы не намерен… Но ты, Тягин, утверждал, что вам это всё навязали. Или – что?
        Очевидно, глядя на нас, он сообразил, что – вырисовывается именно «что».  И ни что иное.
        — Старожилову говорил? — спросил я.
        — Нет пока. Не видел. Он время от времени появляется. Расспросит что да как, и уезжает.
        — Я сам ему скажу, — подал голос Тягин. — А ты помалкивай. И вообще – для всех кроме тебя и нас двоих сказ один: дела так себе. Чтобы все думали что – плохо. Даже если на деле – хорошо. У нас ведь хорошо, да?
        — Да уж не плохо, я бы сказал…
        Я похлопал Краеведа по плечу.
        — Ты – работай. Работай. Не бери в голову. Если надо – мы сами возьмём. Пойдём – ка, лучше, мы с Адрианой тебе про твои дела доложим.
        — Я понял, — в некотором замешательстве протянул тот, — только намедни вот военные были… Вопросы конкретные задавались… Короче, они-то в курсе как и что.
        — А остальным – ври! Пока так.
        Я встретился глазами с Тягиным.
        Не знаю, что выражал  мой взгляд.
        Тягин же смотрел напряженно, спокойно и холодно. И скорее – куда-то внутрь себя.
        Этот взгляд был «из девяностых».
        Здесь мастер психологического романа страниц на десять в мельчайших подробностях расписал бы, смакуя, все пятьдесят оттенков испытываемых героями эмоциональных переживаний. В их развитии, взаимосвязи, парадоксальном переплетении… Переливы рефлексий, страхи утраты привычного, пусть и вечно проблематичного мира…
        Возможно, нас обоих и взаправду прокололо нечто подобное. Но помню другое. Мне отчего-то представилась яркая неоновая вывеска зелёного цвета. Слово из четырёх букв, начинающееся на «Ж», и заканчивающееся на «А».
        «А почему это цвет именно – зелёный?» — успел подумать я.
        И в этот момент Тягин задумчиво, но – громко произнёс это самое слово.
        — Думаешь – она? — переспросил я.
        — Вижу. Явственно, — отвечал он. — А ты что — нет?
        — И насколько же в твоём понимании велика она?
        — Всеобъемлюща!
        Тут я как-то вдруг успокоился. И даже – мечтательно улыбнулся.
        Тягин неодобрительно  покосился на меня.
        — Истерика, — констатировал он. — Неприятие неизбежного.
        Когда мы возвращались назад, я придержал Тягина за куртку, пропустив Краеведа вперёд.
        —  Нужно сменить пластинку, — тихо предложил я. — Костича, что ли раскрути, пусть расскажет может что…  Да, и Старожилову не свети, откуда истина нам просияла…
        — Не учи, — неожиданно злобно прошипел Тягин.
        И вырвал куртку из моей руки.
        Он редко бывал груб. Со мною же – никогда прежде. Нужно было отвесить ему тумака, но обстановка уж больно не располагала.
        Впрочем, оказавшись внутри, он как ни в чём ни бывало, принял свой обычный вид позитивного скептика с лёгким налётом искусственной придурковатости. Бьюсь об заклад, он уже прокручивал под своей рыжей шевелюрой два-три возможных варианта развития ситуации.
        — Ты глянь, — обратился он ко мне, кивая на Костича и Адриану Анатольевну. — Чего это они такие довольные?
        Они и вправду оба выглядели не то чтобы счастливыми, но явно получающими удовольствие от взаимного общения. Которое явно было не первым.
        Костич на замечание Тягина не отреагировал, будто произнесено оно было на незнакомом ему языке. Адриана Анатольевна же, чуть склонив голову набок, посмотрела на Тягина снисходительно, и даже жалостливо. Но перед тем на мгновение отвела взгляд в сторону.
        Я сделал вид, что мне всё равно.
        — Ты Александра Андреевича без меня тут не проинформировала? — спросил её, усаживаясь за стол.
        — В целом да,  —  с некоей чрезмерной, поспешной готовностью отвечала она, — но бумаги…
        Я достал из портфеля прозрачную папку с бумагами, и положил перед Краеведом.
        — Копии документов. Сверху - резюме с предварительными выводами. По-моему кое-что интересное есть.
        — Спасибо, — вздохнул Краевед.
        Против моего ожидания он не углубился тут же в чтение, а положил на папку ладони обеих рук, ненадолго прикрыв глаза.
        Все затихли, наблюдая за ним.
        — Вот ты, Славик, рыбку-то зажал поди? — неожиданно обратился он к Костичу. — А то ведь от тебя одни неприятности…
        — Вот те раз! — растерянно парировал тот. — Его, видишь, в люди вывели. В самом, что ни на есть Евросоюзе пристроили… Неблагодарный ты, однако, тип. Это я вот теперь к брату на могилу съездить не могу…  Мыкаюсь тут. А насчёт рыбы, ты тоже зря. В машине у меня. Копчёненькая. Всем презентую.
        — А кстати, что у тебя там с Гаагой этой? — подхватил Тягин. — Если не секрет, конечно…
        — А причём тут Гаага? — удивилась Адриана Анатольевна. — И что за Гаага?
        Костич укоризненно посмотрел на Тягина.
        «Эх, стакан бы ему сейчас »,  — подумал я.
        Но спиртное в этот раз за столом отсутствовало даже в облегчённых вариантах.
        Впрочем, я ошибся, приписав Костичу присущее мне самому полнейшее  отсутствие потребности выговариваться когда - либо, и перед кем – либо.
        Очевидно, помимо прочего, на него благотворно повлияло присутствие Адрианы Анатольевны.
        А может – что-то ещё.
        Как бы то ни было, он заговорил.      
        — В начале марта девяносто третьего года  отправился я в Карловы Вары, где у старшего брата моего, Олега в то время был какой-то бизнес. Подробности он не раскрывал, но мне было всё равно. Здесь для не вписавшихся в буржуинство ловить было нечего, сами знаете. Я несколько лет уже был женат, но детей у нас не было. В общем, решил прозондировать возможность зацепиться в какой-никакой Европушке.
        Сдуру взял и обмолвился о плане своём Яшке, однокласснику бывшему. Тот к тому времени слегка уже подразбогател на всяких купи-продайских делах, и грезил теперь обзавестись собственной стоматологической клиникой. И тут он смекнул, что по пути у меня, в Словакии, только что обретшей независимость, находится фирма, где производят приличное соответствующее оборудование. А цены были сильно ниже, чем у тех же немцев.
        Взял он, значит, меня в оборот. Мол, посмотри, да поговори. Приценись, договорись. Созвонился даже с их коммерческим отделом. Но это ладно – он мне ещё и попутчика навязал. Эксперта как бы. А таковым явился доктор Тарновский. Грузный такой парень лет под пятьдесят. Хреново попасть к такому доктору, который в душе – общественный деятель. Вот таким он мне показался. Но и он направлялся не спецом по Яшкиному заданию, а как и я – мимоходом.  Только не в Карловы Вары, а в Брунталь. Дело в том, что когда-то он служил срочную в Чехословакии, в этом самом Брунтале. И была там у него зазноба из местных. Потом они расстались. Потом поженились по отдельности. Потом развелись и он, и она. А тут как-то списались, и решили восстановить вновь крепкую дружбу.
        Ну, сели мы с доктором на поезд Москва-Прага. Едем. В вагоне сплошь челноки. Помню, во Львове, на вокзале, мужик из соседнего купе купил на перроне у барыги бутылку горилки. Тронулись, слышу – матерится , аж Бандеру припомнил. Оказывается, в бутылке чистейшая галичанская вода обнаружилась. Ладно, это  я, чтобы вы сразу не заскучали от доклада моего. Значит, приближаемся к границе. Чьерна-над –Тиссой. Челноки засуетились. Мы-то с доктором – пустые, нам шмона бояться нечего. Правда, по паре блоков сигарет, то есть в разрешённом количестве, мы с собой захватили, чтобы за кроны продать. А тут энергическая такая дама ,из московских, мечется по вагону, пытается свои сигареты сверхлимитные по купе распихать. К нам тоже сунулась, но нам чужого не нужно, своего впритык. Отказали.
        Проехали таможню, спать собираемся, а активистка эта коммерческая к нам с приветливой улыбкой просовывается и заявляет, что, мол, она за своими сигаретами.
        — За какими – своими? — спрашиваю.
        Тут она улыбаться перестала.
        — Послушайте, — говорит. — Это – не честно. Я здесь два блока оставляла.
        Доктор было попытался объяснить ей ошибочность её суждений. Ан, нет – она всё упорствует.
        — Непорядочно с вашей стороны, — укоряет нас по нарастающей. — Не навлекайте на себя неприятностей. Предупреждаю, я – очень сильный экстрасенс.
        — Гражданка спекулянтка, — говорю ей ласково. — Пойдите вон, пожалуйста.
        На что она многозначительно ухмыльнулась, и поставила нас в известность на предмет того, что мы нарушили баланс вселенной, за что непременно понесём суровое наказание.
        Я зевнул, повернулся к перегородке, и, помнится, хорошо так пукнул в её сторону. Извините, Адриана Анатольевна! Вырвалось… После чего она ретировалась, и, полагаю, активировала усилием воли в нашем купе сгусток негативной энергии. Но шутки шутками, а весь юмор нашей поездки на этом закончился.
        Следующая остановка была рано утром в Кошице.
        Стук в купе. Доктор открывает – на пороге двое полицейских, и ещё один мужик в штатском. Давай вещи наши перетряхивать. Документы изучать. Ничего, понятно, не нашли. И своего не подкинули, поди, не принято у них было. Сняли нас с поезда, отвели в полицейский участок у вокзала, давай допрашивать. Что, куда, зачем. Один полицай кое как по русски разумел. Да и доктор чуток по ихнему лопотал. Я показал факс с приглашением. В итоге, мы друг друга поняли, и нас выпустили, вежливо так отказавшись пояснить причину задержания.
        Поезд, однако, ушёл.
        Март в Словакии выдался повеселее, чем у нас. Солнце пригрело, Европа приманивает. Чистота. Красота.
       « Неужели, — говорю, — доктор, эта овца перепродажная на нас настучала?»
        На что доктор пожал плечами, и напомнил, что мы сегодня не завтракали. А тут как раз из заведения неподалёку сильно пахло жареными сосисками.
        Но я решил сначала позвонить брату. Наличности местной у нас не было, лишь долларов немного, потому пришлось продать торговцам у вокзала блок сигарет. Там же, рядом, нашёлся висячий телефон.
        Звоню. Трубку взял кто-то мне незнакомый. Но русскоговорящий. Я объяснил, кто мы, где мы, и почему. Он сказал, что брат скоро будет. Спросил название ближайшего пивного бара, доктор быстренько сходил, прочитал. Человек  велел плотно засесть туда, не высовываться и ждать, обещав доложить брату, и скоро прислать нам экскурсоводов.
        Часа два, значит, мы с доктором  там завтракали. Пиво было не плохое. Посетителей не много. Люди заходили иногда, но на экскурсоводов никто точно не походил.
        Происшедшее поначалу казалось почти что понятным. Донос – допрос – досвидос. Однако по мере наполнения желудка начала и голова у меня наполняться, но -  некоторыми подозрениями.
        — Послушайте, доктор, — спрашиваю, — я правильно догадался, что вы там, в участке им свою любовную сагу поведали?
        — Ну да, — говорит. — А что тут такого?  Любовь! Это же как бы даже лучше для нашей так сказать, репутации.
        А он, между прочим, по пути мне рассказывал о том, что брат возлюбленной его в прежние времена работал в тамошней госбезопасности. После революции, или что там у них случилось, его, как и многих, люстрировали и перевели в полицию. Но и там продолжали прижимать . Так вот про брата – то доктор в участке упомянул. И , поскольку, я на допросе по большей части помалкивал, да глазами водил, показалось мне, что этот нюанс мужика в штатском заинтересовал. Тем более, что услышав, тот тут же куда-то вышел, и вернулся минут через пятнадцать.  Причём главным инициатором отпустить нас по добру, по здорову, явно был он. Вот я доктору и говорю:
        — Не надо было родственника вашего не состоявшегося светить. Как бы ему это боком не вышло…
        На что Тарновский  возразил, что, мол, теперь Словакия с Чехией поделились, ведомства – тоже, а потому и опасения мои излишни.
        —   Менты везде одинаковы, доктор, — возразил я.  — Если тем, кто прессует этого чувака, придёт о нас информация, а она точно придёт, плохо будет и ему и нам с вами.
        Тем временем заходят в бар двое парней облика специфического. Весёлые, улыбчивые. Род их деятельности я сразу определил. И хотя одеты они были неброско и цивильно по сравнению с нашими братками,  неуловимое сходство явно было налицо.
        Оглядевшись по-хозяйски, парни сразу двинули к нам. Уселись напротив.
        — Мирослав? — спрашивает один, кивая мне.
        Я тоже кивнул в ответ.
       Тогда второй выложил на стол эдакий увесистый предмет, по виду напоминающий армейскую рацию, но с набором кнопок на передней панели. Вытащил антенну, набрал номер. Дождался ответа и протянул мне.
        — Серж, — представился он, показав на себя пальцем.
         И добавил что-то вроде « не нажми тут нигде».
        Так я впервые узнал, что за зверь это – мобильный телефон. Взвесил я эту штуковину в руке, приложил к уху.
        — Младший вызывает старшего, — говорю. — Приём.
        И слушаю братишкину инструкцию. Первым пунктом которой был « в Чехию ни ногой без моей отмашки». Мол, езжайте пока в свою фирму, трите там ваши тёрки, а как дела закончите, звоните мне.
        Затем он коротко переговорил с Сержем.  Который, как мне показалось, не без сожаления извлёк из бокового кармана кожаной куртки тугую пачку немецких марок, отсчитав половину мне. Потом, помедлив секунду, пару купюр убрал назад. Вслед за чем ,оба «экскурсовода» попрощались, предупредив, что – ненадолго.
         Переночевали мы с доктором в гостинице, там же рядом, а с утра сели на местную электричку, и через пару часов были на месте. Приняли нас радушно, подобрали всё, что Яшке требовалось. Он, прохиндей, оказался, пожалуй, единственным, кто получил пользу от этой поездки. Сбросили ему коммерческое предложение, а вечером повели нас в ресторан. После чего, поскольку время было уже позднее, пришлось снова заселяться в гостиницу.
        На следующий день нам предложили осмотреть производственные цеха, что доктора не вдохновило, а меня – напротив, оченно даже заинтересовало.
        Надо заметить, что в самом начале марта  я случайно встретил вот этого гражданина.  Не будем показывать пальцем. (Костич, тем не менее, указал на Краеведа. Тот утвердительно кивнул.)
        И вот он, узнав от словоохотливого не в меру меня о предстоящей поездке, попросил по случаю прозондировать возможность его трудоустройства.
        Потому я закинул Яшке идею на предмет возможности не только оборудовать свою собственную клинику, но и приторговывать словацким оборудованием на сторону. А в качестве необходимого для технического обслуживания толкового парня порекомендовал товарища Краеведа. Которого необходимо, естественно, направить на место, чтобы пройти элементарное обучение.
        Яшка идеей моей вдохновился, Краеведа отправил. А тот, негодяй, не вернулся. И всплыл аж в «Шкоде». Но вопросы по этому поводу – не ко мне.
        Яшка, тем не менее, и тут не прогадал. Взялся таки за торговлю медицинским оборудованием. Чем и поныне успешно обогащается.
         Так вот, вечером второго дня нашего пребывания на фирме я уже собирался спать, когда в номер постучался Тарновский, явившийся в совершенно расстроенных чувствах. К тому же он был пьян более, чем после ресторана, что навело меня на мысль о том,  что он, наверняка, «добавил» ещё в гостиничном баре. Впрочем, повод у него, признаться, был.
        Дело в том, что он решил позвонить своей даме сердца, которая неожиданно заявила о нежелательности его приезда. По крайней мере – сейчас. Причин она не объяснила, намекнув лишь, что связано это с её братом – полицейским.
        — Вот так, доктор, — говорю я ему. —  Не стоило языком – то трепать… Теперь зови её сюда. Хоть тут встретитесь может…
        Тарновский предложением моим приободрился, посетовал, что сам не додумался, и отправился звонить. Вскоре явился снова, уже довольный, сообщив, что идея с той стороны нашла поддержку. Однако, поскольку дама трудилась в больнице медсестрой, прибыть она могла лишь через пару дней. Что доктора не сильно расстроило, хотя и означало необходимость задержаться.
        Я искренне, как мне кажется, порадовался, одолжил ему немного денег, а утром отправился звонить уже сам.
        И тут оказалось, что для меня новости ничуть не лучше. Брат выяснил, что задерживали нас по подозрению в перевозке наркотиков. Сведения дошли до чешской полиции, и, похоже, кто-то там рассчитывал разыграть ситуацию с целью подставить брата докторской зазнобы. Несмотря на то, что при обыске у нас ничего зазорного не обнаружили, контакт с такими подозрительными типами мог стать поводом для выражения недоверия работнику полиции. А мы с доктором запросто могли быть задержаны, и до выяснения всех обстоятельств, рисковали провести неопределённое время под арестом.
        Поэтому Олег предложил мне встретиться в Белграде, куда на днях собирался. Доставить же меня туда должны были через Венгрию те же самые «экскурсоводы».
        Выбирать не приходилось. В Югославии, уже бывшей, шла война, но брат заверил меня, что в столице я этого не замечу.
        Итак, я вознамерился распрощаться с доктором, сменив маршрут, и оставив его наедине с его почти обретённым счастьем. Но едва собрался я это сделать, выяснилось, что счастье вновь не состоялось. Дама не приехала, сообщив, что брат отговорил её, из опасений, что за ней могут проследить.
        Тарновский решительно заявил, что едет с нами. При этом он даже не поинтересовался, возьмут ли его. Нужно было его отговорить, но я, честно говоря не столько из сочувствия, сколько из эгоизма ( неизвестно сколько ехать, а эти по-русски не очень-то ) согласился. Рассчитывая по прибытию в Белград посадить его на самолёт или поезд и отправить в Москву. Разумеется, я сообщил Олегу, чем вызвал у него изрядное неудовольствие. Однако препятствовать он не стал, и на следующий день мы загрузились в «Октавию», на которой прибыли всё те же двое «экскурсоводов». Похоже, автомобиль оказался у них недавно, поскольку ранее в Кошице они прибыли на БМВ, а теперь по дороге явно, и иногда рискованно, тестировали замену, по ходу сменяя друг друга за рулём, и обсуждая её технические характеристики.
        Путешествие получилось занимательным, но в подробности вдаваться  не стану, чтобы вас не утомлять. Замечу лишь, что при пересечении границ и с Венгрией, и с Сербией Серж выходил из машины, и что-то приватно обсуждал с пограничниками. Возможно,  поэтому наши с доктором документы хоть и проверялись, но вопросов к нам не возникало.
        Наконец, мы добрались до Белграда.  «Экскурсоводы» город знали, по-видимому, очень хорошо, поскольку без заминок и поиска вариантов маршрута, уверенно довезли нас до отеля «Мажестик», который нам с Тарновским, путешественникам , как вы понимаете, непритязательным, показался излишне помпезным.
        Вечером я оставил доктора за доверительном общением с двумя местными проститутками, будучи уверенным в том, что к утру они наверняка опустошат его и без того пустоватый кошелёк. Что означало бы необходимость снова дать ему в долг.  Но жадность моя оказалась излишней. Очевидно, спутник мой всего лишь пытался наставить дам на путь истинный. Утром, за завтраком, я хотел было расспросить его о подробностях, но он огорошил меня сообщением о том, что успел познакомиться  на улице с русскими добровольцами, собиравшимися ехать в Боснию. Им, оказывается, в подразделение требовался врач, и мой Тарновский , не раздумывая, решил к ним присоединиться. В тот же день мы попрощались с ним, как выяснилось – навсегда. Потому как через несколько месяцев доктор погиб недалеко от Сараево.
        Я же остался поджидать брата, который появился днём позже. Заглянул на минуту ко мне в номер, чтобы поздороваться, и тут же исчез, сославшись на срочные дела. Позже, в ресторане  я увидел его в обществе  специфически выглядевших людей в военной форме с непонятными мне знаками отличия, среди которых экспрессивной артикуляцией  особенно выделялся один. Как выяснилось позже, это был Желько Раджнатович.
        Я, понятное дело, подходить к ним не собирался, хотя брат меня заметил. Аркан перехватил его взгляд, и, как позднее рассказал Олег, спросил, на кого тот обратил внимание. Брат коротко объяснил, кто я. Аркан настоял, чтобы Олег позвал меня, что тому и пришлось сделать.
        Подхожу. Парни сидят ещё те…  Аркан спросил, что я здесь делаю. Отвечаю, мол, вот брата несколько лет уж не видал.
        — А ты разве говорил мне, что у тебя брат есть? — обратился он к Олегу.
        — А то нет что ли? — удивился брат. — Не раз, кстати.
        Аркан ничего ему не ответил. Посмотрел на меня, заметил, что мы с братом похожи, и обещал позже со мной поговорить.
        Я вернулся за свой столик, который оказался занятым. Что неудивительно – заказ сделать я не успел. Однако меня тут же нагнал администратор, извинился, и тут же нашёл мне место у окна с видом на город. Сам принял заказ. В итоге с меня даже денег не взяли. Знать бы – не скромничал в пожеланиях.
        Поговорить с Арканом нам не довелось, ему явно было не до меня. А брат, очевидно, намеренно не стал напоминать. Наверно, так оно и лучше вышло.
        Пообщаться нам удалось  лишь днём позже.
        Он почти не изменился, разве что слегка раздобрел, вот почти как Тягин теперь, и говорить стал по большей части короткими и отрывистыми фразами.
        Я, разумеется, уже примерно понял, какого рода деятельностью он промышляет, но для порядка поинтересовался. На что он, улыбнувшись, пояснил, что занимается логистикой и, одновременно – мелиорацией. И видя моё недоумение, добавил, что контролирует перемещение некоторых товарно-денежных потоков в некоторых заданных направлениях. И не даёт им застаиваться.
        В Советский Союз он решил не возвращаться после того, как познакомился в спортивной тусовке с парнем по имени Берислав, который оказался близок к Аркану.      
         Предложили поработать. Поработал – понравилось. Людей посмотрел,  себя показал. В Чехии он контролировал часть их бизнеса, характер которого раскрыт мне не был. Меня он также рассчитывал пристроить там же, в пивоваренную компанию, но известные вам события сделали это невозможным. Теперь он прикидывал подходящие для меня варианты, а пока собирался вместе с людьми Аркана на пару недель отправиться в Боснию, где нужно было зачистить недавно освобождённую от мусульман территорию.
        Олег заметил, что там, совсем рядом село, откуда родом предки нашего отца.
        Я помнил, что  отец рассказывал, как побывал там в один из приездов в Югославию. Даже родственников обнаружил.
        Попросил брата взять меня с собой, но тот категорически отказался, пояснив, что в тех местах идут бои.
        — Может, сгожусь на что? — говорю.
        Не помню уж искренне сказал, или – для порядка…
        На что он признался, что сам не в восторге. Но отказаться сейчас было бы западло. Тем более, что недавно только прошёл спецподготовку в тренировочном лагере.  А мне велел сидеть на заднице ровно. Вернусь , мол,решим, что дальше.
        Но он не вернулся.
        Недалеко от Сребреницы, в сербской зоне контроля,  автомобиль, в котором он ехал вместе с одним из бойцов Аркана, расстреляли из засады. Позже их тела обменяли на убитых босняков. Того, второго парня, похоронили в родовом селе, а брата – в Белграде, на том же кладбище, куда через некоторое время прилёг и мой приятель Тарновский. Я хотел было перевезти тело Олега в Россию, но возникли проблемы с оформлением. Я сам находился в нелегальном статусе. Парни предлагали решить дело контрабандным способом, даже денег не просили. Но я не рискнул. Может и зря.
        Хоронили брата в закрытом гробу. Отпевание прошло в храме Русской православной церкви. Аркана на похоронах не было. Ко мне подходило немало незнакомых, но, очевидно хорошо знавших брата, серьёзных ребят. На следующий день Серж познакомил меня с Марко, парнем, которого, как я понял, назначили меня опекать. Бабка того была из русских белоэмигрантов, поэтому по русски он говорил не плохо. Между делом он познакомил меня с некоторыми местными девицами. Думаю, задержись я там подольше, из сетей одной из них наверняка мог и не выбраться.
        Однако, готовился мой отъезд, и я пытался через Марко упросить друзей брата отвезти меня в деревню отца. Думал хоть чем-то его порадовать по возвращении. Но мне отказали. Правда уже шли переговоры, и ожидалось скорое заключение перемирия. В общем, я решил подождать.
        Тут – то я впервые увидел своих племянников. Брат был женат на мадьярке родом из Закарпатья. Старшему тогда едва стукнуло четыре, младшему – три.  Мать оставила их няне на неделю, а сама отъехала по делам в Голландию. Прошло уже больше месяца – ни слуху от неё, ни духу. Решили, что либо в загул ударилась, либо что похуже. И вот привозят мне  этих двух орёликов.  Здравствуйте, пожалуйста. Я – то думал, что я с ними делать буду, а они меня как увидели – так и прилепились. Один за правую ногу обнял, второй – за левую. Всё – приехали. Говорят мне: забирай их.   Тем более, годом ранее родители мои приезжали к брату погостить, и рассказывали, как пацаны их полюбили. Ну, думаю, если я их тут брошу, старики мне точно не простят. Особенно теперь, когда одним сыном у них меньше стало. Правда, законным способом вывезти пацанов возможным никак не представлялось. Потому друзья брата взялись мутить с документами, чтобы хоть в России как-то легализоваться. Опять же наняли няню, деток поселили у неё в пригороде.
                Между тем заключили, однако, перемирие. И я  снова взялся упрашивать ребят отвезти меня в отцовскую деревню. Туда, мол, и – обратно. Пока документы на детей в процессе изготовления. Вообще, к желанию моему относились с полным пониманием. В итоге дали мне провожатым парня по имени Вук, доброго и весёлого отморозка. Вук был родом из Приштины, воевал с девяносто первого года, и не имел ни одного даже лёгкого ранения. Про таких говорят, что их пуля не берёт.
        Выделили нам крутой (шучу!) фольксваген «Гольф» керенского года выпуска, который очевидно не жалко было потерять. Но, надо сказать, почти не подвёл. Вук сел за руль.  Он оказался более разговорчивым, чем мои предыдущие «экскурсоводы». По русски не говорил, но мы с ним на удивление хорошо друг друга понимали. Более того, я пути с ним слегка приподнялся в знании сербского.
        Вук объяснил, что по прямой нам ехать менее двухсот километров, но прямо мы не поедем. Придётся попетлять.
        — Понял, — говорю. — Значит поедем через ж*пу.
        — Нельзя, — спокойно отвечает Вук. — Там бошняки всю округу держат.
        Я чувствую, что мы друг друга не совсем понимаем. И решил переспросить.
        — Где держат?
        — Ну в Жепе, где… Что не ясно?
        Тут я вспомнил, что изучая карту Боснии и Герцеговины, видел городок с таким названием. После этого решил русских идиом не употреблять, дабы  не сбивать Вука с толку.
        За пару часов добрались до пограничного перехода.
        Не доезжая ,  Вук решил остановиться в придорожном кафе. Первым делом кому-то позвонил. По его словам, документы мои были «не очень хорошими», а милиция на стороне Республики Сербской – не очень адекватной. Потому он предложил подождать еще одного провожатого, который уж точно решит все вопросы.
        — Я за тебя лично перед Арканом головой отвечаю, — пояснил он. — Лучше подстраховаться.
        О том, что Аркан в курсе моей поездки, я не знал. Да вроде бы и какое ему дело да таких мелочей? Разве что из-за Олега, которого он , похоже, ценил. Удивляло ещё и то, что без проблем миновав две государственные границы,  теперь застопорился там, где граница казалась чисто формальной. Я тогда не знал многих местных реалий.
        Часа два мы пили кофе и выкурили пачку сигарет, пока , наконец, не появился наш сотоварищ, которого звали Драган. Был он приземист, широк в плечах ( что поставь, что – положи), брит наголо и при бороде . На голове, несмотря на тёплую уже погоду, он носил меховую шапку навроде папахи, но другого фасона. Я бы сравнил его с турком, но слава Богу, что не сделал это вслух. Потому как Вук пояснил мне, что тот из четников. Родом Драган оказался из соседнего с отцовским села. При этом ностальгически припомнил, как «мы с вашими бились не раз».
        — Что, деревня на деревню? — уточнил я.
        Он улыбнулся с мечтательным видом, и ничего не ответил.
        Затем  подтвердил, что состав дежурной смены  на той стороне сегодня особенно нам не благоприятствует. А потому, неспешно испив с нами кофе, и покурив, отправился решать вопросы.
        — Что, может и облом выйти? — интересуюсь у Вука настороженно.
        — Может.
        И после паузы прибавил .
        — Но не выйдет.
        — Заплатить придётся? — уточняю.
        На что Вук предположил, что – вряд ли.
        — Старший, который с той стороны, хоть и гнилой, но Драгану сильно обязан. Драган с тебя ничего не возьмёт, потому, что считает тебя земляком. А с меня никто ничего не возьмёт, потому, что – нельзя.
        Последнюю фразу он произнёс как нечто само собой разумеющееся. В подробности чего я вникать не решился, сочтя это излишним.
        «Вопросы» Драган решал ещё более часа. Вернувшись с видом победителя, с трудом забрался на заднее сидение нашего рыдвана, и скомандовал Вуку давить на газ.
        Документы у нас толком не проверяли. Однако начало уже темнеть, и мои провожатые (а Драган собрался посетить своё село) решили заночевать в деревне километрах в десяти от границы у каких-то родственников жены Драгана.
        — А то нарвёмся в темноте, не дай Бог, — пояснил Вук.
        Да я и не возражал.
        Встретили нас радушно. Отужинали со сливовицей под дружескую беседу. Спать меня отправили в комнату младшего сына хозяев, который учился в Белграде. Едва я попытался открыть дверь шкафа, чтобы повесить одежду, на меня вывалился гранатомёт. Поймать его я успел, хоть и опешил малость, а в углу шкафа обнаружил ещё один.
        Наутро ко мне постучался Драган, который вытащил из-под моей кровати деревянный ящик, в котором обнаружилось три автомата Калашникова, а следом извлёк упаковку с патронами.
        — Вот трудно почистить было,— пробурчал  недовольно. — Тем более это же – румынские…
        При этом он продемонстрировал мне выпачканный в саже мизинец. Я предложил почистить самим, благо и масло и бумага были в наличии. Что мы и сделали, предварительно позавтракав кофе с овечьим сыром и лепёшками.
        Вук предупредил, чтобы на третий автомат мы времени не тратили, поскольку у него в автомобиле был припрятан свой. Закончили чистку,  набили патронами по два магазина. Я не расслышал, что говорил хозяин Вуку с Драганом перед нашим отъездом, но вид его казался встревоженным. Слушая его, Драган удивлённо вскинул брови и покачал головой. Вук стоял ко мне вполоборота, почти спиной. Его лица я не видел.
        Со связью у нас были проблемы. Телефон Вука перестал работать почти сразу, как миновали границу. У Драгана же подобной штуки и вообще не было.
        Я не стал их ни о чём расспрашивать. Тем более, что у нашего средства передвижения оказался разряженным аккумулятор.  Впрочем, мы быстро завелись  «с толкача» и двинулись дальше. По плану мы должны были сначала заехать в деревню Драгана, оставить его там. После чего уже вдвоём с Вуком отправиться в родовое село отца, до которого оставалось около пяти километров.
        У въезда в деревню я увидел что-то вроде блок-поста, кустарно , но с виду добротно оборудованного.
        Когда  медленно приблизились , Вук насторожился.
        Драган посмотрел на него и молча кивнул, что, мол, как бы – понял.
        У блок-поста нас остановили двое вооружённых парней в форме югославской армии без знаков различия. Они сразу узнали Драгана. Один из них куда-то сбегал, и вскоре появилось с десяток также вооружённых, но одетых каждый на свой лад мужчин разного возраста.
        Остановились чуть поодаль.
        Ко мне подошёл высокий худой человек лет сорока, судя по всему – главный тут.
        — Нельзя, — сказал он коротко, пристально глядя мне в глаза. — Там всё плохо теперь. Побудь здесь, отдохни сейчас.  И – назад.
        Он тяжело вздохнул, и вернулся к своим.
        Я повернулся к Вуку с Драганом, которые стояли рядом.
        — Сожгли, — сказал Вук, не дожидаясь моего вопроса. — Всё сожгли.
        — Так перемирие же вроде… — говорю.
        — Тут так, — произнёс Драган. — Ну, ладно…
        Последние слова он произнёс, многозначительно так усмехнувшись и сдвинув папаху на лоб. Затем он присоединился к остальным. Вук последовал за ним.
         Мне предложили подождать.
        Едва Вук подошел к ополченцам, как вся группа пришла в движение. Некоторые быстро побежали в сторону деревни. Вук тут же вернулся ко мне.
        — По рации передали – бошняки загрузились, сейчас будут добро вывозить. Здесь есть место подходящее, где их можно встретить. Я поеду с ребятами. А ты тут подожди, тебя сейчас проводят в деревню.
        И кем бы я был, если последовал его совету?
        Сказал, что еду с ними. Вук недолго колебался, а затем подвёл меня к старшему и объявил о моём решении. Тот спросил, умею ли я вообще стрелять, на что я сказал, что ствол с прикладом точно  не перепутаю. Он заметил, что не раз встречал русских в этих краях, и, правда – ни один не перепутал.
        Мы выехали на двух грузовиках, причём народу набралось значительно больше, чем встретилось нам у въезда в деревню. У парней были пара гранатомётов, тромблоны, и два пулемёта, сильно напоминающие наши «калаши». Еще несколько человек отправились чуть ранее, чтобы заминировать дорогу , по которой должны были двигаться мусульмане.
        Часть пути нам пришлось преодолеть бегом, оставив машины на окраине леса, чтобы скрытно занять позиции.
        Тут я впервые обратил внимание на дым, поднимавшийся вдали.
        Село, которое мой отец считал своим родовым, располагалось на возвышенности, и покидающим его необходимо было спуститься вниз, а затем дорога круто сворачивала у подножья холма. Там, сразу за поворотом, ребята и установили противотанковые мины.
        Бошняки выехали на семи военных грузовиках без номеров, видно захваченных когда-то  у югославской армии. Впереди шёл БТР, который  налетел на мину. В него добавили из гранатомёта, так же как и в замыкающий колонну грузовик. Мы с Вуком засели за камнем, который казался мне недостаточно большим, чтобы защитить нас от обстрела. Но в нас никто и не выстрелил. По парням по соседству вроде что-то прилетело, но никто не пострадал. Вук заранее определил «наш» грузовик, который мы должны были держать под огнём. Однако, когда тот приблизился, мне показалось, что в кузове есть женщины. Вук сказал, чтобы я пока стрелял по кабине, а там видно будет. Но – только после приказа.
        Приказ поступил, и весь бой занял минут пятнадцать. Часть бошняков покинула грузовики, и  засела с другой стороны дороги, но наш старший заранее послал туда мужиков, которые расстреляли тех с тыла.  У меня на «мою» кабину ушёл целый магазин. Пока подсоединил второй, поступила команда прекратить огонь.
        Одиннадцать человек вышли с поднятыми руками.
        Мы медленно, опять же по команде, спустились к дороге.
        Грузовики были набиты награбленным в селе добром.  «Мой»  съехал в кювет. В кабину я не заглядывал, не захотелось. Кто-то внутри точно остался. Помню, что изрешетил её знатно, не так уж плох оказался румынский контрафакт. А в кузове и вправду помимо всяческих вещей оказалось несколько молодых женщин, и среди них две монахини. Подошёл Драган, помог им выбраться. Потом сказал нам, что их всех изнасиловали, и везли в Сребреницу для подобного использования.
        Бошнякам нужно было проехать чуть более десяти километров, чтобы оказаться под охраной иностранного военного контингента, который прибыл туда по условиям перемирия.
        Пленных связали и усадили на траву. Старший сказал, что нужно будет обменять их на пленных сербов. Стали прикидывать кого куда разместить. Выяснилось, что все грузовики бошняков повреждены и своим ходом двигаться не могут. Наши и так были полны, а тут ещё женщины, да оружие трофейное.
        Внезапно по рации передали, что со стороны Сребреницы выдвинулись бошняки с тяжёлой техникой.
        Старший собрал своих на совещание. Вук с Драганом направились к ним. Я, наоборот, двинулся в сторону пленных. Одна из монахинь, та, что помоложе, бросилась мне наперерез. Она что-то взволнованно говорила мне, но я ничего не понял. Точнее – понял, что она просила не убивать их. Да я и не собирался. Странно, но даже мысль отомстить за брата меня ни разу не посещала за всё это время.
        Я просто подошёл. И отметил, что внешне все эти люди ничем не отличались от тех, которые там, в стороне решали их судьбу. И, конечно, от тех, которых они сами недавно убили.
        Мне просто почему-то захотелось на них посмотреть. И тут один парень, молодой совсем, белобрысый, не сводя с меня взгляда, рассмеялся, и плюнул в мою сторону. Не знаю, чем это я ему не по душе пришёлся. Может, с кем перепутал… И я вдруг понял, что врагов нужно прощать. Но сначала иногда лучше их…  Помню, что я улыбнулся ему в ответ. Потом дал короткую очередь. Потом ещё одну… Там оставались живые, и мне пришлось отыскать магазин среди сложенного неподалёку трофейного оружия. И тогда я всё закончил.
        Монахиня стояла рядом в ужасе, и кажется, молилась.
        Подошли старший, Вук и Драган. Старший что-то произнёс по сербски, но в этот раз я ничего не понял.
        — Уходим, — сказал Драган.
        Вук похлопал меня по плечу.
        — Уходим, слышишь?
        Сербы уже подогнали наши грузовики.
        Теперь были все основания ожидать нападения на деревню Драгана. Поэтому, по возвращении старший распределил всех по позициям на подходах со всех возможных направлений. Мы с Вуком оказались на склоне поросшего соснами холма на противоположной от блок-поста стороне. Потом Вук сказал мне, что меня специально поставили на самое безопасное направление. Там-то я, сам не зная зачем, набрал в карман шишек. Потом, дома, я налущил из них семена и пробовал прорастить. Ничего не вышло. Тогда созвонился с Марко, и тот прислал мне новые. Эти принялись. Я их высадил тут, на холмах, между которыми были пруды усадьбы.  Теперь вон какие вымахали…
        — Пруды в этом сезоне будем чистить и заполнять, — заметила Адриана Анатольевна.
         — … но никто на нас так и не напал, — продолжил Костич. —А под утро в деревню вошли подразделения генерала Младича. Потому наверно бошняки, зная об этом, не сунулись.
        Весь следующий день я проспал в доме сестры Драгана. Вечером напились, а днём позже мы с Вуком отправились в Белград.
        Вот так и съездил я к отцу на родину.
        В Белграде первым делом навестил племянников. Без папки с мамкой, ясное дело, парни сильно тосковали. Уговоры там, вкусняшки… Это всё – на краткосрок. А вот когда им сказали, что едут к дедушке с бабушкой – малость повеселели. Да и ко мне  на удивление  сильно привязались. Я тогда впервые пожалел, что своих деток нет.
        Документы к тому времени как раз только что выправили. Марко сказал, что резину тянуть некогда – есть «окно», надо ехать.  Добирались через Венгрию, потом – Украину. Весь путь на этот раз был пройден  нелегально. До России меня провожала няня, которой тоже какие-то бумаги нарисовали. А уж через границу перевезли нас троих. И дальше всё зависело от меня.
        Добрались мы до деда с бабкой. У них ребята и остались. Не стану вдаваться в подробности, но после долгих мытарств удалось мне на себя оформить опекунство. Еле денег наскребли на смазку механизма.
         Через год с небольшим объявилась их мамаша. Всё это время она провела в голландской тюрьме. Не стану озвучивать её версию попадания туда, наверняка она мне соврала. Она приезжала в Россию, но детей мы ей не отдали. Даже не показали. Дед с бабкой сочли её крайне не надёжной, и вообще – проституткой. В последнем я не уверен, в первом – скорее наоборот. Ясное дело – случился скандал. Она наняла в Москве адвокатов, кстати – очень не дешёвых. И подала в суд.
       Тут мне показалось, что едва Костич перешёл к рассказу о вдове своего брата, в его тоне против воли появилось нечто особенное.  И заметил это не я один.
        — У вас есть фото этой женщины? — неожиданно спросила Адриана Анатольевна. — Наверняка, она очень красива.
        При этом в голосе её ( в котором излишне высокие ноты всегда гасились лёгким налётом хрипотцы, что придавало ему особый оттенок) явились нотки зависти, так будто сама она была дурнушкой. Нет, даже имеющейся в наличии бесспорной красоты женщинам определённо всегда мало.
         Вот мало им – и всё.
        Костич поискал в телефоне и что-то уж, как мне показалось, очень скоро обнаружил нужное фото.
        — Вот.
        — Да… Я не ошиблась, — подтвердила Адриана Анатольевна, взглянув.
        Однако прежние нотки зависти теперь как бы отвердели и фазово перешли в ревность.
        — А по моему, вы — красившее, — с притворным простодушием успокоил её Костич.
        — А я думаю, что вы так на самом деле не считаете, — заметила она. — Впрочем, спасибо!
        Тут она посмотрела на меня. Очевидно взгляд мой излучал в ее сторону сочувственную иронию, отчего она едва удержалась от смеха и отвернулась к Костичу.
        — Вы ведь были с ней близки, — уверенно предположила она, недоверчиво сощурившись. — Колитесь же!
       Поняв, что разоблачён, Костич характерно откашлялся в кулак. Затем помолчал несколько секунд, глядя в сторону.
        — Было, — неохотно признался он. — Когда как раз вот приезжала сюда. Очевидно желала привлечь меня на свою сторону… Но мне это стоило по итогу развода. Который, собственно, и без того напрашивался.
        Он снова умолк.
        — Значит, не прокатило у неё…. — заговорщически подмигнул ему Тягин.
        — Подло воспользовался! — в тон ему прибавил Краевед.
        Адриана Анатольевна обвела их неодобрительным взглядом, который затем был переведён на меня, при этом став ещё и вопросительным.
        — Вы хочете моих оценок? — изобразил я удивление. — Их нет у меня.
        Не получив поддержки, она, тем не менее не унималась. И продолжила пытать бедного Костича.
        — И вы никогда не думали о том, что вернуть ей детей было бы справедливо?
        — Ну как же… Думал. Но отобрать внуков у стариков … После потери сына это их бы убило. А так, слава Богу, до сих пор скрипят. Парни в них души не чают. И, ясное дело, наоборот. Да теперь если хотят, пусть общаются с мамашей.  Они и общаются.  Большие. Их дела. Сейчас визы оформляют. 
        — Значит, Старожилов тебя не долго уламывал? — язвительно уточнил Краевед.
        — А чё меня уламывать? — искренне удивился Костич. — Ему ещё и спасибо надо сказать. Хоть и неприятен мне его типус. Предупредил, что я в розыске. А то ведь собирался в Белград лететь. Отец с матерью тоже хотели, да куда им… Отлетались, пусть дома сидят. А ты, Хомич, нешто не рад, что на родину возвернулся?
        — На родину… — усмехнулся Краевед. — До родины я ещё не добрался. Хотя может и надо бы.
        — Так ты же узбек! — спохватился Костич. — А я и забыл…
        Краевед не ответил. Постучал об стол папиросой, молча отправился курить.
        Очевидно, здесь должно было воцариться неловкое молчание, однако вместо этого Адриана Анатольевна попросила у Костича фотографии теперь уже его племянников. В чём тот, ясно, не отказал.
        — Красавцы-то какие! — восторженно прокомментировала Адриана Анатольевна, передав нам с Тягиным телефон Костича. — Смотрите, каких детей надо делать!
        — А мои, что,  хуже что ли? — не без обиды в голосе прокомментировал Тягин. —  Ну да, парни статные, настоящие венгро-сербы. Чернявые. А мои – блондинистые…
        — Рыжие, — подсказал я.
        — За то у тебя все разные, — ехидно парировал Тягин.
        — Друзья, — с некоторой обидой в голосе заметила Адриана Анатольевна, — а вы не забыли, где вообще в данный момент находитесь?
       Мы молча переглянулись, как бы пытаясь переложить друг на друга формулирование ответа.
        — А вы, друзья ( теперь она выделила это слово укоризненной интонацией) находитесь в бывшей усадьбе самого Глыбова. И ни впечатлений у них – никаких, ни восхищения титанической работой, проделанной в последнее время новым руководством музея…  А ведь некоторые просили их сюда привезти.
        Краевед  улыбнулся и, что-то промычав, прикрыл лоб рукой, так, будто камень, брошенный в его огород , попал ему в голову.
        — Может обсудим философские воззрения бывшего хозяина усадьбы? — тоном провокатора предложил он, не открывая лица.
        Затем он всё также, из-под ладони посмотрел на нас одним глазом. И, убедившись во всеобщем молчаливом неприятии, как-то неприлично довольно хмыкнул.
        Тягин напомнил, что Краеведа необходимо на следующий день доставить в Подмосковье, и засобирался. Адриану Анатольевну он с отработанной сердечностью поблагодарил, к чему Краевед , спохватившись, взволнованно присоединился. Причём первый поцеловал ей правую руку, а второй – левую.
        Костич, похоже смущённый собственной откровенностью, вышел вон и вскоре вернулся с несколькими пакетами копчёной рыбы, которой всех и одарил.
        После чего он, и Тягин с Краеведом отбыли восвояси, а мы с Адрианой Анатольевной отправились к ней в райцентр.
        — Так ты откуда же Костича этого знаешь? — спросил я, когда мы отъехали от усадьбы.
        — А я уж думала – не спросит…
        Ждала, стало быть, когда спрошу.
        Она хитровато, с лёгким вызовом, улыбнулась.
        — Да он давно тут обретается, лет двадцать наверно.  Как взялся рыбу разводить. За соснами своими присматривает, да ещё хвойников разных насажал. Так что – по наследству достался. Ну-ка, дай, поцелую!
        — На… — пробурчал я, изображая недовольство и склонив голову в её сторону.
        Хотя, ничего я и не изображал.
Глава 3.
        Утром следующего дня, отнюдь уже не ранним, Адриана Анатольевна кормила меня завтраком.
        По просторной и недурно обставленной кухне она перемещалась непринуждённо пританцовывая, отчего меня так и подмывало отпустить ей беззлобную колкость. Но я удержался, чтобы  случайно не переборщить.
        Не знаю, как там положено по законам жанра, но очевидно тут я должен  пуститься в подробности на предмет описания того, во что она была одета. Или – не одета. И прочее.
        Но тут вам не роман.
        Это – другое.
        — Вот вы там все ёрничали вчера насчёт Глыбова, а я между делом взялась потихоньку труды-то его почитывать…
        Произнесено это было с улыбкой, отчасти скрытой чашкой кофе, с лёгким налётом назидательности,  вызова и ехидности.
        — Заинтересовалась, значит, зубчатыми передачами, — многозначительно парировал я. — Что ж, весьма похвально… Тема положительно заслуживает внимания.
        — По философии, — уточнила Адриана Анатольевна  тоном учительницы, из последних сил терпящей ученическую тупость.
        И добавила, что, собственно, и не философия это никакая. Скорее – публицистика.
        Конечно, она поняла мою иронию. Но  она не походила на людей, любящих окружать себя книгами, в которых никогда и ничего не поймут.
        Я решил перестать её подначивать.
        — Ну, ознакомься по долгу службы… Правильно. А то ведь при случае могут и вопросов накидать. А тут ты им и выдашь…
        — Он был против Советской власти, но Гитлера не поддержал. Считал, что тот приведёт немцев к катастрофе. А катастрофой считал даже не поражение в войне, а то, что за ней последовало. Переламывание хребта немецкой нации. Перед войной уехал в Швейцарию, хотя репрессиям не подвергался. Некоторые исследователи полагают, что он тайно финансировал антигитлеровское подполье. Удивительно, но последние годы он тихо и незаметно прожил в ГДР, где вполне плодотворно сотрудничал с некоторыми крупными промышленными предприятиями. Ещё он считал, что мы существуем как бы внутри ёмкости, в которой прошлое постепенно выдавливает нас в будущее. Аварийных клапанов нет. При достижении критической массы – рванёт. Дело времени.
        — Так в Библии, по моему, похожий вариант предусмотрен…
        — А давно ли это ты Библию читывал? — заинтересовалась она.
        — Давно, — признался я. — Теперь вот снова начал.
        — Да ты что? — всплеснула она руками, как бы в отместку пародируя мой недавний тон. — С чего бы это?
        — С того. Рассказать?
        — А ну, давай! Я тебе за это блинов ещё подпеку.
        … Так сложилось, что я ни разу не был женат. Все четверо моих детей имеют разных матерей, которых, кстати, внешне напоминают значительно больше, чем меня. Третий по старшинству , Артём, незадолго до описываемых событий вернулся из армии.
       Когда мы встречались с его матерью, она несколько лет уже была замужем, но детей не имела из-за проблем со здоровьем супруга.  Как только обнаружилась её беременность, муж подал на развод. С одной стороны, я разрушил их брак, с другой, возможно, не случись этого – так и быть бы ей бездетной. Я помогал ей, а затем она снова вышла замуж. Не помню, кем был первый,           ( точнее – помню, но не скажу), а второй оказался доцентом кафедры теологии нашего местного университета. Из него вышел неплохой отчим для нашего сына, и хороший отец  для двух его сводных братьев, родившихся позднее.
        Мы регулярно, хоть и нечасто виделись с Артёмом.  И по его возвращении договорились посидеть в кафе на берегу озера недалеко от центра города.
        Странно, но у меня почему-то не было желания интересоваться его планами на будущее. И вовсе не потому, что не хотелось обременять себя необходимостью как-то помогать. Я всех чад своих всячески поддерживал, не упуская ни одной для этого возможности. А теперь расспрашивал Артёма о службе, вспоминая свою. Старался оттянуть естественно возникающий вопрос. И вот, едва я собрался осведомиться о свойствах нынешней армейской обувки, он сам опередил меня.
        — Ты веришь в Бога?
        Возможно ли было ожидать чего-то подобного? Я хотел было замять тему из-за кажущейся на первый взгляд неуместности, но не решился. Вряд ли он спросил просто так.
        Ну – пусть.
        — Верю. Других вариантов нет.
        — А вот отчим не верит. Хоть и теолог.
        — Он и не обязан. Ничего удивительного. Он просто изучает религию со стороны. Думаю, таких пруд пруди. Но человек-то он неплохой же…
        — Да я не о том… Неплохой, да. А вот ты лично как поверил? Когда?
        Я начал подозревать, что беседа наша приобретает нестандартный характер. Хотелось понять, куда же Артём клонит. Стоит ли дозировать откровенность?
        — Ты это к чему всё? — начал я осторожно. — Я ведь верующий-то так себе.  Да - никакой вообще! И для примера точно не гожусь… Если хочешь, найду тебе авторитетного собеседника. Курить будешь?
        Артём покачал головой.
        — Я хотел бы услышать именно от тебя. И – про тебя. Вот, ответь, и я объясню, зачем мне это нужно. А нужно очень.
        Ничего подобного прежде за ним я не замечал. Рос правильным раздолбаем, без заскоков и особых целей в жизни. Не прошёл по конкурсу в МИФИ, пошёл в армию, отвергнув возможность откосить. Склонности к душеполезным беседам у него никогда с моей стороны не наблюдалось.
        Теперь же, очевидно, что-то где-то его зацепило.
        Для начала я решил зайти с фланга.
        — Давай уточним. Вот у тебя на обоих плечах татуировки с мутью этой скандинавской. Одины-херодины. Торы-моторы. Нет, если я задел твои религиозные чувства…
        Я специально сделал паузу.
        Он посмотрел на меня с ироничной улыбкой и неодобрительно покачал головой.
        — …тогда это что-нибудь для тебя значит? — закончил я.
        — Ошибки молодости.
        Давно я так не смеялся. Аж закашлялся. Пришлось попросить ещё один стакан сока.
        Однако Артём терпеливо ждал.
        — Значит – дисклеймер,  — продолжил  я, успокоившись. —  Это тебе не проповедь.  Это чисто - моё.  Навязывать не собираюсь. Как воспринимать – твоё дело. Понимаешь?
        Он согласно кивнул.
       Разумеется, удобнее строить речь, зная для какой цели она произносится. Я мысленно начал жалеть, что с самого начала не «включил дурака» и позволил вывести себя на разговор, подобный которому никогда ни с кем не вёл. Однако, отступать было поздно. И осторожничать тоже.
        — Когда я был помладше тебя нынешнего годочков на семь-восемь, — начал я, — в нашем городе храмов было штуки две. Может – три. И вот мы с пацанами прослышали, что в церквях этих на Пасху бывает какой-то прикольный кипеш. Решили мы это дело лицезреть, и как-то раз вечером, к самому крестному ходу выдвинулись. Жили мы на окраине, пока до храма в центре добрались, уже началось там. А вокруг – оцеплено всё. Милиция, дружинники. Близко никак не подойти. Тогда мы, значит, зашли с тылу, где улица уходила вниз. И охраны не было. Но зато и подниматься к храму нужно на насыпь такую не очень пологую и не очень низкую. Ну, нам-то что, мы полезли. Подобрались к самой ограде, смотрим - идут люди, несут иконы, флаги какие-то. Как на демонстрации почти. Поют что-то, молитвы читают. Ничего не понятно, но – интересно. И тут как из-под земли являются перед нами какие-то злющие бабки. И давай  сильно, и по старомодному как-то,  ругаться. Но главное – взялись в нас метать всякие овощи. Из подпола что ли где повытаскивали… Короче, смотрю рядом вилок капусты прилетел. А следом – свёкла, прямо мне в репу. Хорошо, не велика оказалась. Пришлось отступить.
        — И вместе со свёклой вошла вера в репу твою… — смеясь, прокомментировал Артём.
        Я неопределённо пожал плечами.
        — Ну, как-то так… но – не совсем. С нами жила бабушка. Верующая. Были у неё иконы старые, по наследству. Молилась у себя там в уголке, изредка в церковь ходила. Мы с ней на эту тему ни разу не беседовали. Хотя бабулю я любил. Помню, регулярно ходил в аптеку, заказывать ей глазные капли.  А у аптекарши был сынок, как теперь говорят, особенный. Не знаю, сколько лет ему было – то ли пятнадцать, то ли – сорок пять. На вид не скажешь. И вдобавок к особенности своей был он особенно агрессивен ко всем, кто ниже ростом. Мог и по горбу лапой заехать. И, главное, постоянно торчал у мамки на работе. Приходилось мне, как разведчику, скрытно пробираться, оценивая обстановку , выслеживая противника.  Или когда он за прилавком закопается, или спрячешься за кого из взрослых… Пацаны предлагали собраться, и ему накостылять. Но я решил, что пока лично по горбу хоть раз не отхвачу, буду тренировать смелость, выдержку, собранность и силу воли. Так и ходил сызмальства лет несколько. А потом как-то молодец тот, неожиданно ко мне подскочив, остановился. И – ничего не сделал. Тут я понял, что ростом его уже обогнал. После ходил в аптеку ту уже спокойно, но скучно. А перед тем, как в армию мне идти, он и вовсе пропал. Но – не суть. Так вот после того похода нашего, чувствую я, что что-то не так. Не хватает мне что ли чего… Подхожу к бабуле, и говорю: «Бабуль, а Бог-то есть?». Она мне, как вот я тебе сейчас, как само собой разумеющееся: «А как же ещё-то? Есть, не иначе». И я ей взял и – поверил. Нашла она мне крестик медный с цепочкой, но предупредила, чтобы никому не показывал. Но поверить-то я поверил, а доказательств всё же хотелось. У бабушки – не добыть. У неё четыре класса церковно-приходской школы. А Святая Троица в её понимании состояла из Иисуса Христа, Матери Божией да Николая Угодника. А в те времена, что в школе, что по телевизору, что по радио с журналами и с газетами ведь учили нас, что религия – это отстой и мракобесие. Зато наука всё знает как есть, а что не знает пока – узнает скоро, и будет всё у нас прогрессивно и по-научному. Тогда я думаю: раз одни говорят, что Бог есть, а другие, что – нет, значит - кто-то один врёт точно. Доказательств с одной стороны я не вижу, а с другой стороны – можно хоть поискать.  И решил я повнимательнее присмотреться к доказательствам, тем, что против. Ну, ты понимаешь, что я своим подростковым умом мог уразуметь? Ты сам себя в этом возрасте  недавнем помнишь?  Дурак дураком! Но при амбициях. И я такой же был. И все были. Глубоко рыть мне было некогда, не до того. Район наш был сильно неблагополучным, много других занятий находилось. С родителями об этом тоже не поговоришь, они у меня были очень советские. Но поиск свой я не бросал, и время от времени кое-что в копилку мне капало. Раз вечером подсел к нам с пацанами недавно освободившийся зек из местных, про которого я слышал, будто он книг на зоне прочее столько, что нам всей компанией до конца жизни не прочесть. Мужик и правда оказался кладезем неведомых нам знаний,  про Евангелие много чего растолковывал. Кстати, тогда я от него впервые услышал про расстрел царской семьи. А потом увидел  фильм «Берегись автомобиля».  Там одному пастору  прибалтийскому  главный герой пригнал продавать  «Волгу», которую умыкнул у какого-то барыги в Москве.  И пастор тот сказал, что, мол, все люди делятся на тех, кто верит в Бога, и тех, кто верит в то, что Его нет. А доказать рационально ни первое, ни второе невозможно. Но к тому времени я постепенно убеждался в том, что именно доказательства «против» что-то хромают. Уже на последнем курсе института  случайно попалась в библиотеке книга о принципах современной науки. И я понял, что в науку эту необходимо в итоге тоже – верить. Просто всё, что доказано реально, что проверяется экспериментально и рассчётно – Богу не противоречит.  Математика, к примеру, или вот -любезный душе моей сопромат. А что противоречит – это гипотезы, теории, догадки и хотелки. Что насчёт происхождения Вселенной, Земли, что – человека. А философских всяких концепций сколько напридумывали? Десятки! И все друг друга оспаривают.  И все друг с другом не стыкуются. Но все претендуют на истину. Наука должна генерировать знание, а не кормить мнениями в виде знаний.  Иначе – не наука это, а базар понтовщиков , умственно не доделанных. Не в состоянии наука опровергнуть существование Бога, опираясь на знания. Нет у неё знаний таких. Лишь обещания их когда-нибудь добыть. В которые опять же, предлагается что? Ну да – верить. Приплыли. Такую вот картину я себе в итоге нарисовал, и до сих пор ничто не заставило хоть малость какую в ней исправить. Рисовать я, конечно, не умею. Зато чертить – как здрассьте. Я же не гуманитарий расплывчатый. Правда, нашему брату – технарю все эти сопли, как правило, до фени. Какая разница, откуда что взялось? Что в реале есть – с тем и работаем. Или сами создаём, то, что требуется. Если ума хватит , и руки из положенного места растут. Но я тебе, однако, могу сейчас тут на целую лекцию распластаться. А задача так не стоит. И на вопрос твой, обрати внимание, я честно ответил. Не так разве? А теперь я в свою очередь жду от тебя разъяснения, зачем ты меня на этот спич раскрутил.
         — Я хочу поступать в духовную семинарию, — коротко произнёс Артём. — Что скажешь?
        Поскольку я не знал, чего ожидать, то ожидал чего-то неожиданного. И – доожидался.
        — Зачем?! — вырвалось у меня.
        Артём спокойно, по-взрослому, улыбнулся.
        — Картину твою дорисовать. Или – чертёж дочертить. Прямо сейчас вот решил. А то сомневался.
        — Так я тебя не агитировал! — спохватился я. — Ты чего это?
        Нет, протеста я не чувствовал, но изумление – весьма. Наверно, я что-то упустил, не заметил в нём. Не мудрено – не так уж часто мы виделись. Никогда не замечал за ним ни капли гуманитарных наклонностей. И – ни какой склонности к общественной деятельности. Замкнутым он, правда, тоже отнюдь не был. Прочему-то мне вспомнился Краевед.
        «Хорошо, хоть, не в монахи собрался». Я пытался вспомнить, что же рассказывал,  между прочим, про семинаристов отец Николай. И не смог.
        — Туда ведь с улицы вряд ли так вот берут… — неуверенно предположил я. — Но главное, опять же – зачем? Если ты решил таким образом трудоустроиться, то чем быть неверующим священником, лучше быть верующим несвященником. Это отчиму твоему ещё можно быть неверующим теологом… Кстати, ты с ним, с матерью советовался?
        — Успею, — уверенно ответил Артём.
        Я извлёк последний аргумент.
        — А ты сам-то веришь?
        — Верю.
        — И давно это?
        — В армии поверил.
        — Что-то произошло?
        — Да. Только не спрашивай – что.
        — Как знаешь…
        Тут как раз и пришла мне мысль отправить его к отцу Николаю на собеседование. Уж тот наверняка смог бы определить стоит парню вставать на стезю сию, или – нет. И взял с Артёма обещание, что он непременно встретится с человеком, чьё мнение, безусловно, станет для него авторитетным.  До поры не называя – с кем именно. Поскольку рассчитывал предварительно поговорить сам.
        Рассказывая это Адриане Анатольевне, я несколько раз останавливался, не без труда пытаясь макнуть её особенно удавшиеся на этот раз блины в густую, как масло, деревенскую сметану.
        — И ты теперь вникаешь в контент, чтобы аргументировано дискутировать с ребёнком?
        — Угу, — кивнул я.
        Рот был набит.
        — Что ж, это в любом случае не помешает, — чуть флегматично констатировала Адриана Анатольевна. — Хлопотно, зато подискутировать есть с кем…
        «Кому – что», подумал я,  и промолчал.
        Пора было собираться. И пообещав Адриане Анатольевне как можно скорее выслушать её мнение о непрофильных сочинениях инженера Глыбова, я отправился к отцу Николаю.
        Застать его я рассчитывал по окончании воскресной службы. И угадав со временем, тем не менее, вынужден оказался изрядно подождать в сторонке. Прихожан оказалось на удивление много, и чуть ли не все по очереди, а также и вне её, осаждали пастыря своего, остановившегося у входа в храм. Среди них я с удивлением заметил бойкую помощницу по хозяйству Адрианы Анатольевны.  Сперва я её даже не узнал, поскольку одета она оказалась скромно, не в пример обычному, да еще и в туго повязанном платке по самые глаза. Но зато, едва поймав её насмешливый и отнюдь не скромный взгляд, я понял, кто именно им в мою сторону постреливает.
        Наконец, я улучил момент. Заметя меня, приближающегося, отец Николай жестом указал следовать за ним, после чего скрылся в дверях храма. Внутри он пригласил меня в небольшую, не до конца ещё отделанную трапезную, где до сих пор пахло свежими пирогами. Я догадался, что ему, сильно уставшему после службы, хочется присесть.
        Действительно, он с видимым облегчением опустился на край  дубовой скамьи.
        — Чаю изволите? Вон и выпечка всякая-разная вроде ещё осталась… Прихожанки настряпали.
        — Благодарю покорно, — отказался я. — Недавно только испимши.
        Мне вдруг так захотелось ещё хотя бы пару блинов в исполнении Адрианы Анатольевны, что я невольно вздохнул. Впрочем, я действительно находился в некотором замешательстве, так что обращение моё к отцу Николаю вышло довольно сбивчивым и, похоже, невразумительным.
        — Так ты сам его намерение не одобряешь? — уточнил отец Николай, выслушав.
        Он смотрел на меня с хитрой улыбкой.
        — Да не то, чтобы не одобряю… — замялся я. — Не уверен просто, что это его путь. Потому и прошу мнение эксперта, если можно так выразиться.
        — Пусть приезжает. Дай ему мой номер. Попытаем. Побеседуем.
        Некоторое время отец Николай ещё расспрашивал меня об Артёме, задавая иной раз вопросы, которые мне самому и в голову бы не пришло задать.
        Затем благословил в путь.
        По дороге в город я, разумеется, вернулся мыслями к «Гипотенузе».
        Конечно, работу  необходимо было  продолжать. Но неопределённость , образовавшаяся вокруг неё, представлялась всё более недопустимой. И тогда, не без колебаний, и колебаний – сильных, решил я использовать бережно приберегаемое на чёрный день «право на звонок».
        Объект этого права был прислан к нам из столицы несколько лет назад «пообтереться» в команде прежнего губернатора. Парень был молодой, амбициозный, и не глупый. Но поработав недолго, видимо несколько переоценил себя. Стал губернатору перечить, и итоге был им бит в самом прямом смысле этого слова. Ибо был губернатор человеком весьма вспыльчивым, особенно находясь подшафе. Вскоре столичные кураторы парня отозвали, но и губернатор на второй срок не прошёл.
        Мы встречались пару раз. И за недолгое время его радения за благополучие нашей губернии, по случаю я сильно помог его хорошим столичным друзьям в приобретении некоторых весьма привлекательных и перспективных активов. Я ничего с них не взял, не просился в долю, хотя сэкономил им кучу денег. И взамен получил твёрдое обещание типа «ты заходи, если что».
        Теперь тот парень трудился на верхних этажах одной из башен всемирно известного старинного архитектурного комплекса, расположенного аккурат в центре столицы нашей необъятной Родины.
        По возвращении в город, я окончательно убедил себя в правильности принятого решения. Безусловно, никто из причастных к «Гипотенузе» лиц о планах моих оповещён не был. И через несколько дней необходимые контакты оказались должным образом установлены.
        Вскоре я получил приглашение посетить сколь помпезный, столь и бесполезный экономический  форум, на организации которого  раз в год неплохо зарабатывали правильно мыслящие люди.
        Приглашение стоило «кусачих» денег, но в моём случае оказалось, на счастье, бесплатным. По крайней мере – для меня.
        Да, я непроизвольно начал больше прежнего экономить денежку.
        Встреча состоялась за кружкой ужасно дорогого, но весьма среднего немецкого пива.
        Визави мой повзрослел, заматерел. Прежняя запальчивая самоуверенность сменилась уверенностью, явно покоящеюся на стабильном и прочном  карьерном фундаменте.
        Он не показывал всем своим видом непомерную занятость, тянущий к земле груз ответственности за судьбы страны, и срочную необходимость куда-то спешить.
        Но с другой стороны, нетрудно было понять, что помимо выслушивания моей челобитной, имеются у него здесь и более важные дела.
        «По моему, у него очки одного бренда с моей неказистой сотрудницей, — заметил я про себя. — Да, деваха-то со вкусом…»
        Мы чокнулись кружками.
        — Суть вопроса? — произнёс визави, отхлебнув.
        Я коротко изложил. Ответил на  уточняющие.
        — У вас знак заслуженного строителя есть? — неожиданно спросил он.
        — А он мне за каким привиделся? — искренне опешил я.
        Формулировка вышла не очень к месту…
        Но вот уж что-что, а всяческие цацки, звания и величания меня никогда в этой жизни не интересовали.
        — Значит – будет, — уверенно сказал визави. — Через три недели я появлюсь у вас в губернии. В том числе – с целью вручения заслуженных наград. Там что-нибудь отвечу. Потерпите?
        — Терпением вашим спасайте души ваши*, — процитировал я первое, что пришло в голову.
        И по памяти добавил.
        — Без терпения и мужества никто не сможет совершить ни одной добродетели. У кого нет терпения, тот решительно ничего не сможет совершить.*
        Визави посмотрел на меня как-то слишком серьёзно, и даже – подозрительно. Затем удивлённо покачал головой, улыбнулся, сделал руками восторженный жест. После чего пожал мне руку, и удалился, оставив наполовину недопитую кружку пива.
        Следом  от соседнего столика проследовали два молодца, которые зашли в заведение вместе с ним.
        Сделав несколько шагов, он вдруг остановился, и, повернувшись, ещё раз посмотрел на меня. Снова покачал головой, и только потом удалился окончательно.
        Возможно, сказанное мною он воспринял как невольный намёк на какую-то свою ситуацию, о которой я ни знать, ни ведать, никак не мог.
        Я своё пиво всё-таки допил, вслед за чем немедленно, и не без облегчения покинул многоважное мероприятие, по пути едва не столкнувшись со спешившей куда-то сломя голову чьей-то съёмочной группой.
        В аэропорту меня застал звонок Тягина.
        — Проблемы, — коротко и мрачно рапортовал он. — Ты где?
        — В беде. Говори.
        — Может лучше - подъеду? — предложил он.
        — Может и лучше, — согласился я. — Подъезжай. Но послезавтра. А говори - сейчас.
        — Значит, понадобились срочно импортные микросхемы. ( Он терпеть не мог слово «чипы». Наверно потому, что в своё время писал дипломную работу по производству именно микросхем). Те, что у меня были, советские, почти все оказались негодными. Может условия хранения… Не знаю. Да тут ещё приезжали в НИИ Бокова люди из головной организации, где собирают основное изделие, в состав которого входит наш модуль. Там чётко требуют, чтобы конфигурация наших печатных плат была один в один как в серийном производстве. Я-то думал хоть десяток опытных образцов сделать на том, что было… Типа на коленке. Чтоб, главное – сработало. Аналог российский, на который мы рассчитывали – почти на выходе, но завод не успевает.  Микросхемы теперь взять негде. Импорт в Россию запрещён. Старожилов сказал, что пока серийного производства нет, из-за мелкой партии никто никаких обходных схем выстраивать не будет. Эх, предупреждал Краевед, что такое может случиться, да я всё надеялся проскочить…
        Несложно было догадаться, кому непосредственно  моими чудесными партнёрами предполагается предоставить честь решения возникшей проблемы , но я  всё еще надеялся избежать сей незавидной участи.
        — И как же ты предполагаешь теперь выкручиваться с этими чмокросхемами вашими? — спросил я так, будто меня это вовсе и не касается.
        — А их делают знаешь где? — с подозрительным воодушевлением озадачил меня Тягин.
        — Ну – где?
        — А в Тайванде! — прозвучал радостный голос. — У тебя же там левший кореш обитает. Может, через него как…
        Старинный мой приятель Жека и вправду  уже несколько лет обретался на этом острове, пытаясь без особого успеха наладить то тот, то иной бизнес. Жил же он, будучи более чем способным музыкантом, тем, что до неузнаваемости обрабатывал в электронном виде напевы местных докитайских аборигенов. Творения свои Жека наловчился недёшево продавать на Западе, а теперь взялся ещё и за вьетнамский и камбоджийский материал.
        При этом он, к счастью, перестал уходить в запои, которые грозили угробить его в период былых коммерческих неудач.
        Надежда на его помощь по части микросхем, признаться, показалась мне сомнительной. Но попробовать … Отчего же не попробовать?
        Вернувшись домой, я уточнил у Тягина параметры требуемых микросхем, и тут же списался по электронной почте с Жекой. Тот, понятно, взял время на зондирование, между делом посетовав на недостаточно широкий диапазон возможностей своей нынешней аппаратуры. Из его слов я понял, что он рассчитывает воспользоваться  связями двух своих давнишних  гонконгских приятелей.
        Я помнил этих мутных парней еще по девяностым годам, когда они приезжали в наши края с целью скупки металлолома, а Жека приводил их ко мне познакомиться.
        При любом исходе всей этой гипотенузной эпопеи мои шансы сделаться по её завершении бомжом возрастали с каждым днём. Поэтому, когда Жека, наконец, с видом благодетеля озвучил мне стоимость нашего заказа, сопоставимую со стоимостью приличного чугунного моста, я даже не слишком расстроился. Хотелось просто побыстрее со всем этим разделаться.
        Цена, однако, не учитывала стоимость доставки. А вот процесс её выглядел настолько примечательным, что потребовал особого совещания нашего временного трудового коллектива.
        Собрались у меня. Краеведа беспокоить не стали, зато понадобился Костич.
        Я доложил о результатах переговоров с Жекой.
        — А теперь – десерт, уважаемые коллеги, — перешёл я к самому интересному. — Упаковка будет доставлена в пригород города Парижа. А дальше – наши дела. Товарищ Старожилов, не подсобите с транспортом каким-никаким?
        — К сожалению – нет,— вздохнул подполковник. — К международным операциям у меня доступа не имеется. И так после манипуляции  с Пушечкиными, признаюсь, мне строго-настрого подобные вещи заказаны. Может…
        Он посмотрел на Костича.
        — Понял, зачем позвали, — укоризненно протянул тот. — Ничего не обещаю. Созвонюсь, договорюсь насчёт поговорить.
        Он тут же кому-то позвонил. Кажется – Марко. Говорили по сербски, правда Костич то и дело переходил на русский.
        — Он предлагал предварительно встретиться в Ужгороде или Мукачево, — пояснил Костич, — но я что-то очкую. Хохлы перед Европой хвост заводят, могут и выдать при случае. Встречаемся если что - в Гродно. Давайте подробности. И – командировочные!
        Удивительно, как быстро он согласился.
        — Сейчас прямо и уточним, — вздохнул я, услышав последнее произнесённое им слово.
        И перевёл взгляд на Тягина.
        — Расплачиваться за поставку придётся налом при получении. Кого бы в Париж послать? Не хочешь?
        — Да ну… — поморщился Тягин, неопределённо пожав плечами. — Дел много…
        — Ведь — хочешь! — уверенно предположил Старожилов.
        Честно говоря, мне тоже так показалось.
        — Да и дела у тебя вовсе не плохо! — заметил я. — Колись, сколько наварил  на арматуре?
        Тягин подозрительно зыркнул на меня глазами.
        На днях знакомый из серьёзной московской фирмы – застройщика пожаловался мне, что партнёр мой «загнул» тому цену на крупную партию строительной арматуры, которую заблаговременно, незадолго до недавнего скачкообразного подорожания  по знакомству сам успешно, со скидкой, выкупил у производителя. Москвичу пришлось согласиться, поскольку арматура нужна была срочно, а у остальных продавцов оказалась ещё дороже.
        Примерную прибыль Тягина я для себя уже прикинул.
        — Какой там навар!  — возмущённо воскликнул он. — Да тут…
        Перебив его, я громко озвучил предполагаемую сумму, завысив при этом её втрое.
        Старожилов и Костич с несколько даже угрожающей внимательностью уставились на Тягина.
        — Ты чё, совсем? — выпучив глаза, вскричал тот, неуважительно покрутив пальцем у виска.
        Он принялся сыпать цифрами, с внушительным видом подвирая. Возможно, в итоге он решил, что ему удалось меня пристыдить. Я же решил, что если и ошибся, то – не на много.
        Настало самое подходящее время для озвучивания резюме.
        — Короче, банкет за твой счёт!
        Сказать, что Тягин впал в ступор, было бы слишком громко. Скорее – приуныл, осознавая несправедливость , явленную в его отношении силой обстоятельств. Но никто из присутствующих  не в состоянии был этого понять. Думаю, направление развития ситуации стало для него ясным, как только прозвучало слово «арматура».
        — Столько нала не провезти, — устало заметил он.
        Теперь требовалось проявить заботу, искреннее участие и желание помочь.
        — Тысяч сто евро так провезёшь. Там со счетов своих по чуть-чуть через чуть чуть поснимаешь… Можно даже с моих, если что. Организуем. Только тогда здесь компенсируешь.
        Я поднялся, подошёл к Тягину, и, пытаясь придать лицу прочувствованное выражение, похлопал его по плечу. 
        — И конечно – бонус от нашей компании. Командировка Костича – за мой счёт!
        Старожилов молча крепко пожал Тягину руку. Костич сделал то же самое.
        Тягин неодобрительно покосился на обоих.
        — Нормальные люди на госконтрактах честно приворовывают.  А тут что? Всё наоборот! Бардак! Издевательство!
        —Ты чё, Тягин?  — попытался утешить его Костич. — Плюнь! В Париж же летишь!
        И с издевательски мечтательным видом повторил.
        — В Париж! Же!
Глава 4
       Доставка микросхем в Париж ожидалась не ранее, чем через месяц. Мы рисковали безнадёжно «вылететь» из графика. Уже тщательно разработанную, и предварительно испытанную  конструкцию корпуса нашего модуля предстояло адаптировать под новые размеры печатных плат.  Они занимали совсем не много места, но компановка модуля была очень плотной.  Теперь это означало корректировку и изготовление новой оснастки. Даже с учётом времени вынужденного простоя, которое можно было для этого использовать,  ситуация отбрасывала нас назад.
        Годных деталей из запасов Тягина хватало на девять модулей, которых достаточно было бы для следующего этапа испытаний – стендового.
        Тягин с Краеведом в присутствии Старожилова  часами просиживали на совещаниях в НИИ имени Бокова, и высидели, наконец,  промежуточный вариант. Было решено конструкцию не менять, а при поступлении новой комплектации электронных компонентов уменьшить рабочую часть плат, оставив габаритные размеры прежними.
        Стендовые испытания, в свою очередь, согласились раздробить на два этапа – в прежнем, а затем - новом варианте.
        Костич съездил в Белоруссию, встретился с Марко, и договорился, что парни, которых тот отрядил на доставку, посодействуют  нашему Тягину в процессе оплаты и получения товара.
        Тягин же готовился вылететь в Париж немедленно по прибытию туда вожделенных нами микросхем.
         Я , помимо соответствующего сигнала от Жеки, терпеливо ожидал явления в нашу губернию человека, который не допил пиво.
        А вот он-то, оказалось, и не явился.
        Впрочем, за пару дней до запланированного , и отменённого по причинам, разумеется, невероятной государственной важности визита, мне позвонил один из наших старых с ним общих знакомых. Из слов которого я понял, что тот в курсе моей ситуации, и уполномочен меня по этому поводу проинформировать.
        Не слишком приятно было узнать о существовании лишнего посвящённого, но изменить я ничего не мог. Нужно было встречаться.
        Никакой конспирологии. Два человека, делающие похожие дела. Да, масштаб моих занятий сильно уступал размаху активности собеседника. Но даже эта явная разница никак внешне не проявлялась. Поскольку к обсуждаемой теме ни малейшего отношения решительно не имела.
        Собеседник мой уже несколько дней как находился в нашей губернии, занимаясь делами тех самых активов, которые когда-то не без моего участия приобрёл.
        Встретились мы в его здешнем офисе, благо ехать далеко не пришлось. Увидевшись, несколько минут смеялись, обнаружив неожиданное внешнее сходство. Оба оказались чисто бритыми при профессорских бородках. Разве что я – повыше и похудее. И - не накачан. Не моё это.
        — Ты извини, что так вышло, — посетовал собеседник, — сам не смог прибыть. Заморочки там какие-то случились…
        При этом  небрежно махнул рукой куда-то вверх .
        — Значит, на словах атаман просил передать, — продолжил он, — что после неудачных испытаний «Гипотенузы», из соседней башни на тему назначили серьёзного куратора. Который теперь за неё головой отвечает, и весь процесс плотно контролирует. С нашим общим знакомым он издревле в приятельских, насколько возможно, отношениях. Твои сомнения до него доведены и взяты на карандаш. Я полагаю, что тебе стоит ждать приглашения в столицу. Всё. Выпить хочешь?
        Пока он не предложил, мне не хотелось. Больше мы про «Гипотенузу» не вспоминали, разве что – вскользь, когда к моему удивлению собеседник обнаружил информированность о сделке Тягина с арматурой.
        «Знаменит ты, однако, брат Тягин, — подумал я. — Не зря мы тебя в Парижи разные посылаем».
        А в Париж он убыл через несколько дней. Оттуда позвонил, сказал, что всё идёт в штатном режиме. И чтобы мы с Костичем готовились встретить посыльных вблизи украинской границы.
        В назначенное время Костич заехал за мной на непритязательном Рено, который мы совместно согласовали  для поездки.
        Я сел рядом. Костич молча протянул мне руку, но тронуться с места не спешил. Некоторое время он смотрел вперёд, затем повернулся ко мне.
        — Отец Николай умер. Вчера. На похороны не успеем. Он мне всё говорил, чтобы покаялся я за тех боснийцев. А я – нет. Что каяться, если – не искренне… Я и сейчас не раскаиваюсь. Врагов да, надо прощать. Но иногда лучше сначала – убить. Потом и простить можно. Может кто-то из них сидел в засаде, когда Олега застрелили. Не знаю. Я и зла на них не держал. Только вот, понимаешь, там с нами был парнишка лет семнадцати. Оказалось – брат одной из монахинь. Так он уже собрался сам их порешить. Я заметил, остановил его. А потом вот… Интересно, как это выглядит, если не дал другому согрешить, согрешив за него сам?... Короче – поехали.
        Он включил зажигание.
     — Да, — вспомнил , ещё не тронувшись с места, — к отцу Николаю ведь ещё и Яшка, одноклассник,  в последнее время повадился ездить. Я рассказывал вроде про него…
        Я утвердительно кивнул.
        — Рак у него. В прошлом году жену похоронил. Сын – наркоман. Второй – заднеприводный. Вот решил душу почистить, приготовить… От кого уж не ожидал – так это – от него. Вообще, с Москвы немало народу приезжало. Некоторые, типа, знаешь – за платной услугой по предоставлению благодати. Ну-ну… Если Бог всё будет делать за тебя – нафига ты вообще нужен? Или ты Бога ищешь, или тебя самого найдёт для себя кто-то Ему противоположный.
        Ехать было больше пятиста километров. Разговор у нас особенно не клеился. Ограничивались короткими репликами, больше комментируя дорожную остановку.
        — Ты вот давно рядом с глыбовской усадьбой обитаешь, — попробовал я нащупать тему, — Что там ещё интересного?
        — Главное – деревья мои принялись, — усмехнулся он. — Пусть растут. Они зла не делают. Не то, что мы. Может ещё что подсажу… Скоро должна архитекторша ландшафтная подъехать, Адрианы Анатольевны знакомая. Поглядим…
        Мне показалось, что имя Адрианы Анатольевны у него прозвучало необъяснимо подозрительно.
        — А племянники твои где сейчас?
        На секунду Костич показался мне усталым и обессиленным.
        — Да где… Старший – в Белграде. Закончил университет. Жениться собирается. А мне вот и на свадьбу не попасть… Там, понимаешь, старые Олеговы приятели ему кое-какую поддержку оказали. Боюсь, как бы не втравили его в свои дела. А младший в папу пошёл – боксёр. Четыре боя уже по-профессиональному  выиграл. Контракт есть. Обещают в Америку свозить. Не знаю… Денег больших там вряд ли заработает, если суперталант какой не проявит. А мозги годам к тридцати пяти  ему точно вышибут. Так что…
        Он обречённо вздохнул.
        — …ладно – подняли, воспитали. Дальше – сами, как хотят.
        Вечером мы прибыли в Белгород. Костич списался с  Марко по мессенджеру.  Тот уточнил у своих, и сообщил, что микросхемы прибудут следующим утром в Шебекино.
        Пришлось заночевать в гостинице, а с утра выдвинуться в сторону украинской границы.
        В Шебекино мы не сразу нашли оговорённую забегаловку, покружив в её поисках с четверть часа. Обнаружив, наконец, полные разочарования, приготовились к некомфортному ожиданию. Очевидно, заведение было выбрано для встречи намеренно неказистое и непритязательное. Однако, осмотреть его изнутри нам не довелось. Потому как стоило нам выйти из автомобиля, и разве что успеть оглядеться и размять спины, телефон Костича зазвонил.  И пока он раздумывал, стоит ли отвечать на звонок с незнакомого номера, откуда-то сбоку появилась не так чтобы вызывающе, но как-то очень по феминистски одетая девица лет двадцати пяти. Звонила она.
        Подойдя, она тихо что-то сказала Костичу. Я не расслышал. Он кивнул мне, и мы втроём отправились к стоящему неподалёку внедорожнику одного с нами бренда. Несмотря на сухую погоду, внешний вид его позволял предполагать, что добиралась девица дорогами весьма просёлочными.
        Она открыла багажник, и указала нам на ящик  для инструментов. Костич прямо на месте  извлёк из нижней его части упаковку, тут же  вскрыв. То, что оказалось внутри, соответствовало фото, присланному Жекой, а также – предъявленному нам для ознакомления Тягиным.
        — Не желаете отобедать? — галантно предложил Костич.
        Но девица наотрез отказалась, заявив, что ей срочно надо «до дому». Правда, затем она вдруг совсем не по феминистски на мгновение улыбнулась.
        Мы же улыбнулись ей широко, попрощались, и, так и не отведав шебекинского общепита, тут же отправились восвояси.
        В Переяславль мы прибыли поздно вечером. Костич завёз меня домой, сам же отправился переночевать к родителям.
        Тягин уже успел вернуться, и я, предположив, что он теперь сладко спит, отправил ему смс. Однако он тут же мне перезвонил.
        — Слушай, я, искренне рад нашему общему успеху, но надо срочно ехать в НИИ Бокова.
        Отсутствие малейшего намёка на радость в его голосе меня изрядно насторожило.
        — Краевед запил, — пояснил Тягин, опередив мой вопрос. — Мне позавчера написали ребята, которых я к нему отрядил. А сегодня звонил заместитель главного конструктора. Раньше никогда за ним не водилось…
        — Причина? — изумился я.
        — Не знаю. Он живёт у них в профилактории. Там же и бухает. Поехали, разберёмся. Чего выжидать… Как раз и чипы отвезём…
        Он впервые назвал микросхемы чипами!
        Следующие два дня мне позарез нужно было провести в Переяславле, устраивая накопившиеся  дела. Отложить их даже ради нашей злосчастной «Гипотенузы» было бы крайне неразумно. Потому я предложил Тягину забрать чипы ( я специально так их назвал, а он меня не поправил), и отправиться одному.
        Утром он заехал ко мне, не выспавшийся , с помятым лицом. Но – трезвый.
        — Как там Париж? — спросил я, понимая, что сейчас не особенно до парижей.
        — Как… Нормально всё…
        Он отрешённо махнул рукой.
        — Разве что – кроме самого Парижу. Потемнел совсем.
        Обмен впечатлениями, понятно, не стоял в срочной повестке. Тягину явно хотелось ехать в компании со мной, но прояснить причину таковой не свойственной ему несамостоятельности мне не удалось. Ничего более вразумительного кроме «мне кажется – так будет больше шансов» я от него не добился. Возможно, он просто не представлял, как будет выруливать из сложившейся ситуации.
        И я, кстати – тоже.
        На следующий день он перезвонил и подтвердил: всё плохо.
        Пришлось обратиться к знакомому врачу, который зашприцевал  каким-то зельем через пробки три бутылки виски. Разумеется, бывалого запойного алкаша на такой мякине провести было бы сложно – эти засаду чуют, что тебе – звери лесные. Оставалось рассчитывать, что Краевед наш не таков, и сорвался то ли от перенапряжения, то ли… кто его знает?
        Итак, подчистив список особо срочных мероприятий в Переяславле, я без малейшего воодушевления  устремился в Подмосковье.
        Получение пропуска в НИИ имени Бокова было делом не совсем безнадёжным, но требующим  согласований, часто – довольно длительных, и в серьёзных инстанциях. Поэтому я ни разу даже не пытался туда попасть, для чего, впрочем, и необходимости особенной не возникало.
        Не было её и теперь. Тягин ждал в профилактории, который НИИ  отстроил для своих нужд ещё в советское время  на месте старинной усадьбы. Не такой обширной, как глыбовская, но значительно более обезображенной архитектурно-ландшафтными новоделами.      Главный корпус, где нынче проживал наш Краевед, и вовсе возведён был в восьмидесятых годах двадцатого столетия, завершив собою процесс уродования пространства.
        В пути я прилично задержался, простояв в пробках  сначала из-за ремонтных работ на трассе, а затем – из-за только что случившейся автомобильной аварии сразу с несколькими участниками.
        У въезда в профилакторий  меня поджидал Тягин в компании  высокого седовласого мужчины, который оказался тем самым однокашникам Краеведа, а ныне – заместителем главного конструктора НИИ имени Бокова.
        Вместе мы отправились в номер Краеведа.
        — Он в институте-то так не бухал, когда учились ? — поинтересовался я .
        — Нет, — без тени сомнения ответил мужчина.
        — Да и не нервничал он , так, чтобы в напряге находиться, — заметил Тягин. — Мы тут к нему уже нарколога вызывали – бесполезно. Не хочет под капельницу. Придётся, наверно, принудительно отправлять в клинику. Тупит. Сам сейчас увидишь.
        В небогатом номере Краеведа я, против ожидания, не обнаружил обычного для подобных случаев бардака. Никаких бутылок. Вещи были аккуратно расставлены, постель убрана. Сам он сидел на ней в исподнем, застыв в сгорбленном положении, с опущенными плечами. С балкона, через приоткрытую дверь, кажется, попахивало мочой.
        При нашем появлении он не выказал никакой реакции, лишь слегка на секунду повернув в нашу сторону голову. Взгляд его нельзя было назвать ни потухшим, ни – стеклянным. Скорее – невидящим.
        — Всё спиртное из номера вычистили, — с недоумённой досадой молвил Тягин. — Так – нет же, опять – пьяный и пьяный. Где берёт – непонятно. Уж и не выходит никуда.
        Я подошёл ближе, и остановился напротив Краеведа. Он будто не заметил.
        Я присел на корточки, достал из пакета бутылку виски и выставил перед ним , громко опустив на пол.
        Краевед едва заметно вздрогнул, но позы не изменил.
        Я поставил в ряд вторую, затем – третью. Поднялся.
        — На! У-жри- ся!
        С этими словами я манерно поклонился , сделав широкий жест рукой.
        Затем мы оставили его в одиночестве, и спустились в вестибюль, где присели за столик у окна.
        — Без него-то никак? — обратился я к заместителю главного конструктора.
        — Мы уже этот вариант обсуждали,  —  с мрачным видом ответил тот. — На нынешнем этапе можно попробовать. Но время потеряем. Много. Он системное видение держал при себе. Остальные выполняли в основном техническую работу. И компьютер у него запоролен. Ну, это-то решим… Хотелось бы всё же откачать.
        — Давай, в клинику его, чего мозги пудрить, — нетерпеливо предложил Тягин. — Если только сейчас вискарём не исцелится…
        — До завтра можно подождать… — начал я.
        И осёкся, увидев, как одновременно изменились лица сидящих напротив  собеседников.
        Я обернулся.
        По лестнице в вестибюль нетвёрдым шагом спускался Краевед. Он был всё так же в трусах и тапочках, но сверху догадался натянуть футболку. Несколько человек, находившихся в вестибюле помимо нас, вперили в него удивлённые взгляды. Краевед  двинулся в нашу сторону, и, подойдя, присел на свободное место. Теперь взгляд его приобрёл осмысленность, но казалось, что ему больно смотреть. Глаза слезились.
        — Всё, — произнёс он, потирая виски.— Завтра выхожу. Чифирку сделайте. Пойду.
        С этими словами он поднялся, и отправился назад.
        Теряясь в догадках, мы тут же попросили администратора заварить  крепкого чаю, после чего втроём снова  поднялись к нему в номер.
        Все три моих бутылки непочатыми были выставлены в коридор.
        Краевед кивком головы поблагодарил нас за чай, и так же жестом предложил оставить его в покое.
         Никто не возражал.
        Заместитель главного конструктора с осторожным оптимизмом отправился в институт, а мы с Тягиным не нашли ничего лучшего, как расположиться тут же, в профилактории.
        Нам выделили двухместный номер на том же этаже, что и Краеведу. Виски я не без сожаления тут же вылил в раковину под неодобрительные комментарии Тягина.
        — Иди в магазин, — предложил я. — Чего бурчишь без толку…
        Он взглянул на часы.
        — Обед уже сейчас. Пошли в столовую. Потом уж схожу, так и быть.
        Отобедав, мы снова заглянули к Краеведу. Тот спал, укутавшись в одеяло. При этом издаваемые им утробные, булькающие  звуки, лишь отдалённо напоминали храп.
        Тягин озабоченно посмотрел на меня.
        — Как бы кони не двинул…
        Мы осторожно подошли ближе. Дыхание Краеведа было ровным и стабильным.
        — Вызывай-ка ты, давай, нарколога, — предложил я. — Пусть хоть подежурит для страховки.
        — За чей счёт? — как бы невзначай поинтересовался Тягин.
        — Ну уж – не за мой точно, — разозлился я. — Вычтешь у него из зарплаты.
        Тягину идея пришлась по душе. Он позвонил врачу, а сам отправился на поиски спиртосодержащих препаратов, способных помочь нам купировать наличествующую душевную растревоженность.
        Я в ожидании нарколога на всякий случай остался с Краеведом. Вышел на балкон подышать сосновым воздухом, но специфический запах, и лужа в углу напомнили о недавних подозрениях.
        Пришлось вернуться и прикрыть за собой дверь.
        «Во – дрыхнет… — подумалось мне. — Я бы от такой заварки скакал, поди, как сайгак. Чудны дела твои, Господи! А впрочем, мы и не так тут чудим…»
        Тягин обернулся минут за сорок. Врача ещё не было.
        — Давай здесь что ли? — предложил было он.
        Я недоумённо взглянул на него. Он обречённо вздохнул, явно осознав безрассудность своей идеи.
        — Однако, подействовало твоё появление, — не без смешанного с завистью удивления проговорил он. — Глядишь – оклемается друг наш.
        — Не завидуй чужой славе! — поучительно возвысил я голос, указав на Тягина перстом. — Внимай и впитывай опыт высших себя.
        На деле же я вряд ли возымел какое  либо влияние на ситуацию. Судя по всему, Краевед просто испил до дна предназначенную ему непознанными особенностями организма чашу, и к моменту моего приезда уже находился в начальной стадии перевоплощения в себя нормального.
        Наконец, явился доктор. С недовольным видом выслушал наши, возможно, дилетантские, инструкции ( мол, без вас, умных разберусь). И с облегчением выпроводил нас в коридор.
        — А я ему хотел выпить предложить… — обескуражено молвил я.
        — Обойдётся! — решительно возразил Тягин. — И так денег больших запросил, змей. Поди, у самого припасено.
        С чувством некоторого облегчения мы расположились в своём номере, и принялись раскладывать довольно скромную, приобретённую Тягиным закуску.
        Похоже, мой приятель тоже неосознанно ( а скорее – сознательно) переключил себя в режим экономии.
        — Давай, короче про Париж, теперь, — вспомнил я. — И шпрот вот таких больше не бери.
        Тягин вместо того, чтобы выдать мне гневную отповедь, неожиданно стыдливо улыбнулся.
        — Зато вот коньяк-с не плохой-с…
        — Наливай, раз неплохой-с, — рассмеялся я.
        — Ну, так, значит – Париж, — приступил он, закусив. — Что Париж?  Вот был я там лет десять назад – так заезжал, как барин. Номер снял пятизвёздочный. В «Жулиана Пари»! Передвигался на такси. Какой там общественный транспорт!  Ты что! Фу-фу! Денег не считал. Не то, что теперь… Да и не в деньгах особо дело-то… Точнее – как раз может, и – в деньгах. Но – по- другому. Понимаешь, да? Мне же сколько надо было нала наснимать? Ладно бы – по пятьсот евро. Так их там и не найдешь! Будто взяли, да запретили.  Короче, для конспирации, снял я дешёвую гостиницу на Родье, неподалёку от Монмартра. Как же думаю – Монмартр же! А я там ранее не бывал. Заодно, хоть посмотрю, да к Мулен Руж прошвырнусь, там не так далеко… Короче, гостиница – подъезд старого пятиэтажного дома. Во всём районе – ни одного светлого лица. Говорю же – потемнел город Париж сильно. На следующий день по прибытии, с утра поехал по банкам согласно списка. И всё на метро, да на электричках. Хорошо, хоть со снятием налички на удивление без проблем прошло. Там-сям, понемногу, как и планировали. Но к концу дня у меня уже полсумки спортивной. Думаю, раскассируют меня в моём весёлом районе на раз-два. Пока не стемнело, списался с ребятами Марко. Сам пишу, а сам думаю: а вдруг они по-русски не разумеют? Но, оказалось, что там один из троих, парнишка молодой совсем, был сыном добровольца с Украины, который в девяностых в Югославии воевал. Потом остался и женился на местной. Так что, с этим тоже обошлось. А они сняли квартиру возле парка Бют Шамон. Ну, я – туда. Пока приехал, да ждал их, сидел в парке на лавочке. Ты не представляешь, какие же там вороны суровые живут! Газон ковыряют беспощадно, прямо целыми пластами отковыривают! Видно, под низом червяки што ли… И никто им ведь не указ! Значит, парни подъехали, и я у них заночевал, потеснились. Хотя, куда уж, правду сказать, тесниться в этих парижских клетушках… На утро вчетвером опять ныряем в метро, потом пересадка на электричку, и – в Иври Сюр–Сен. А там на адресе должен встречать чел, который много лет уже занимается китайской медициной. Но его дома не оказалось. Пришлось , не хуже как Костич рассказывал, сидеть, да кофе дуть. Только – в алжирской кофейне. Потом дед тот прибыл, принял нас в своём лечебном кабинете, то есть в квартире в обычном доме, но – поновее, чем в центре. Малость хрущевку напоминает. Там всё посмотрели, посчитали, и разошлись. Парни взяли нашу упаковку, сказали – сообщат, как поступит на Украину. Вот и всё. У меня ещё день свободный остался. Прошвырнулся всё же по Монмартру этому, сувениров подкупил, и до Мулен Руж доехал. Вся улица – разврат и порнография. Упадок нравов полный. Багет – зубы обломаешь. Обедал в китайской закусочной. Узнали, что – русский, дополнительную порцию лапши навалили. Хоть душе приятно.  Свои почти.  По итогу , как видишь, всё прошло вполне достойно. Ну а вы как с Костичем посылку получили?
        Я рассказал о нашей ничем не знаменательной, к счастью, поездке.
        Мы ещё немного выпили, а затем решили проведать Краеведа. Доктор спал, сидя на стуле, который придвинул в угол, чтобы не упасть. Причём храпел на этот раз именно он, в отличие от Краеведа, который уже тихо посапывал на своей постели.
        С чувством сдержанного оптимизма мы с Тягиным вернулись к себе, допили остатки купленных им напитков, после чего завалились спать.
        Утром доктор дождался пробуждения Краеведа, дал ему каких-то таблеток и жидкостей, и снова чем-то недовольный, убыл восвояси. Краевед же, хоть и выглядел неважнецки, и эмоционально сильно заторможен, но был в полном сознании.  Он с аппетитом позавтракал, и настоял, чтобы Тягин, который имел временный пропуск, проводил его на работу.
        Я счёл дальнейшее моё пребывание в их компании излишним, и, напомнив Тягину о крайней желательности выяснить таки причину неожиданного срыва нашего уважаемого коллеги, вернулся в Переяславль.
        Ещё по дороге мне позвонил Артём.
        — Слушай, ну я вот был у священника, которого ты мне советовал…
        Сомнение в голосе явно присутствовало.
        — И что решил?
        — Что не готов я, пожалуй…
        — Стало быть – отговорил он тебя?
        — Да нет, он не отговаривал, — поспешно возразил Артём, — Мы с ним долго беседовали. А потом он дал мне список святых отцов, чтобы прочесть их высказывания о священстве. Сказал – прочти внимательно, и «по чеснаку» реши сам для себя: твоё это, или – нет. Там Иоанн Златоуст, Ефрем Сирин, Исидор Пелусиот, Сергий Радонежский…  и ещё кто-то. Не запомнил. И вот - решил я, что не готов.
        Я в его возрасте про святых отцов и слыхом не слыхивал. А в своём возрасте – слыхивал, да не читывал.
        — Так чем же они тебя так напугали?
        — Я тебе лучше ссылки сброшу, — выкрутился Артём. — Не напугали. Нет. Сам увидишь. А я вот всё пытался священнику тому позвонить, да никак не дозвонюсь который день уже. Может, ты сможешь?  Скажи ему тогда…
        При слове «позвонить» мне  вспомнился колокол, недавно доставленный в храм отца Николая.  На следующей неделе я должен был послать  кран для его установки.
        — Это он звонить всё пытался, — сказал я. — Да до нас не особо-то дозвонишься.
        — А я ему номер свой не оставлял, — не понял Артём.
        — Почил отец Николай, — пояснил я. — Не дозвонился.
        Я подъезжал к посту ДПС, и, не рискуя быть застигнутым зорким инспектором за разговором по телефону, вынужден был прервать беседу.
        Артём больше не перезвонил.
        Зато перезвонил Тягин.
        — Наш френд осваивается на рабочем месте, — доложил он. — Посидит, походит. Опять посидит. Компьютер включил. Минералку дует. Ни с кем не разговаривал сначала, но я приступил к нему с жёстким требованием объясниться по поводу произошедшего. Так ты знаешь – что? Я бы и то, может, забухал бы. Его узбечка написала из Лондона, что нашла парня. В психушке он. Давно. Как попал – пока разбирается, но полагает, что после усыновления с ним приключилось что-то не то. Забирали ведь абсолютно здоровым. Краевед принялся тут сам себе мозги накручивать, и – понесло его в дали туманные. Наделал бы себе других детей – не загонялся бы. Вот хоть как ты, к примеру…
        Я отчего-то не догадался привычно предложить ему заткнуться. Похоже, Тягина это даже несколько удивило. Но вряд ли смутило.
        — Останусь пока тут, — сообщил он. — Дел тоже не в проворот…  Но придётся. Хоть на день ещё. У него чувство вины по отношению к тебе почему-то. Я его в этом чувстве укрепляю на всякий случай. Глядишь – поможет.
        — А где он бухло доставал? Не выяснил? — вспомнил я о неразрешённой нами загадке.
        — Выяснил! — восторженно воскликнул Тягин. — По интернету заказывал доставку с помощью дрона. Прямо, точняк – на балкон.  Два пузыря – полезная нагрузка. Тут же город кого? Инженеров и научных работников. Не все, видишь, кулибины вымерли. А может, и новые уже народились… Но денег заплатил – страшно много. Теперь – банкрот. Карточка пустая. Чешскую с евро сам мне отдал. Всё же не надеется на себя. Будет жить под жёстким финансовым контролем. Надеюсь, если что – в долг ему дрон не запустят. И не даст никто, я всех тут предупредил. Пароль с компа его тоже скопировал.  Интернет бы ему заблокировать что ли? А то ведь вдруг зазноба его ещё треш какой сообщит… Но сложновато это, да и не хотелось бы совсем мужика гнобить.
        Я не стал ничего советовать, чтобы при случае не понести солидарную ответственность.
        Дела, накопившиеся в Переяславле, заставили почти забыть про обещанную  встречу с человеком  из Башни.  Признаться, я уже свыкся с мыслью, что она вряд ли состоится. Жители поднебесные, стаями обитающие среди всяких этих башен,  гордо парят в своей временно недосягаемой выси. Зорко и бесстрастно взирают они на свои провинциальные охотничьи угодья, где копошатся в мелких заботах своих существа нижних звеньев  пищевой цепочки. И лишь, возжелав, проглодавшись, или уловив доносимые попутными ветрами тревожащие обоняние запахи, снисходят явлением своим к податным сословиям.
        Честно говоря, ко мне никто, собственно, не снизошёл. Напротив – я получил билет в ВИП-ложу на матч премьер-лиги между двумя столичными футбольными командами.
        Пришлось выдвинуться в столицу, этот город-аттрактор, что как чёрная дыра, безвозвратно всасывает в себя энергию жизненных устремлений миллионов сколь активных, столь же и наивных людей.
        В точке же и моменте моего прибытия энергия, подобно атомной, еще только набирала силу в тысячах собирающихся фанатов, не быстро, но уверенно созидавших своим уплотнением необходимую критическую массу.
        Впрочем, на стадион я попал, минуя этот движущийся, без видимых стенок и крышки, закипающий котёл. Для обладателей подобных моему билетов, как, очевидно и для тех, кому билеты никуда и никогда не требуются, конечно же, предусмотрен отдельный вход. В отдельный локальный мир со всеми атрибутами комфортного времяпровождения.
        Проголодавшись в дороге, я скромно и с достоинством приступил к шведскому столу, наблюдая за прибывающими.
         Какие-то дамы и господа, приветливо друг с другом здоровались, шутили и группировались, очевидно – по интересам. Похоже, о футболе речь нигде не шла, да и фанатов никто не напоминал даже отдалённо.
         Наконец, в сопровождении  улыбчивого парня с хмурым взглядом появился человек из Башни. Фурора он не произвёл, некоторые даже не обратили на него внимания. Или – сделали вид. Кто-то поздоровался. Уважительно, без заискивания, но – не панибратски.
        Он сразу подошёл ко мне, и, протянув руку, уточнил, не ошибся ли, приняв меня за меня. Оказался он худощавым, крепким, на вид помоложе, чем я, но постарше того, к кому я прежде обратился. Присущих последнему некоторых роботообразных  манер я тоже не приметил.
        «Тот – качёк, а этот – спортсмен по жизни, — предположил я. — Правильно, спорт – сила!»
        — Давно не были на футболе? — дружески осведомился человек.
        — Последний раз – при Советской власти, — признался я. — Лужники. Спартак – Динамо (Киев). Ныне имею статус глубоко  и окончательно разочаровавшегося в отечественном футболе фаната.
        На лице собеседника выразилось понимание моей позиции с одновременным с ней несогласием. На чём футбольная тема завершилась.
        И мне было предложено  присесть.
        Человек попросил описать ситуацию на данный момент.
        — Ваша озабоченность ситуацией мне доведена, — серьёзно проговорил он. — Выглядит всё странновато, согласен. Но признаки злого умысла… имеем в виду, на всякий случай. Пока их нет. Надеюсь, что дело здесь в другом. Всякая управленческая система в какой-то степени генерирует некоторый абсурд и создаёт побочный бардак. Это – как допустимый процент брака в любом производстве. И это – данность. Её важно осознавать, и по возможности управлять ею. После аварии некто сверхвысокопоставленный  ( без фамилий, конечно), достал шашку, и принялся ею размахивать. Тогда, чтобы не быть под горячую руку порубленными, лица просто высокопоставленные, на основании предварительного расследования, назначили косвенно виновным НИИ имени Бокова. Реальная причина аварии была установлена позже. Импортные компоненты не выдержали рабочей нагрузки.  А закупались централизовано, не самим НИИ. Понимаете, да?  Сами же они предпочли бы другого производителя. О чём официально предупреждали. И именно это их письмо в итоге стало тем самым «обтекателем» для задницы директора. Он мог бы, потрясая этой бумагой, выйти в инстанции, более высокие, чем непосредственное руководство. Но – не решился. Видно – договорились.  Как бы, да – виноваты они. Но как бы – не совсем, не настолько, чтобы заслужить наказания.  Ибо отыграть назад – значит подпилить сразу несколько очень удобных для их очень уважаемых обладателей кресел. Вот тут и «нарисовался» ( до сих пор не пойму до конца – каким именно образом ), ваш СПТИ. Так что теперь упомянутые персонажи находятся в прямой зависимости от успеха вашей работы. Разумеется, никакой благодарности оттуда не ждите. Работайте. Есть отставание – нужно нагонять. Причины известны. ( В тоне его последних слов я, к счастью, не уловил указаний на информированность о запое Краеведа). Скоро – стендовые испытания. Уверены в успехе?
        — Нет, — признался я. — Но имею все основания на него надеяться.
        Человек неопределённо улыбнулся.
        — Хорошо. Я – тоже. Потому, что в противном случае, как бы не пришлось всё таки возвращаться к прежнему варианту модуля.
        «И денежки наши – плакали…»,  — подумал я.
        Однако, затрагивать эту тем  уж точно не стоило. Не время.
        Человек  достал визитную карточку, совсем не пафосную, и перьевой ручкой подчеркнул один из напечатанных на ней телефонных номеров.
        — Если что – звоните. Матч-то смотреть будете?
        Мне почему-то показалось, что, оставшись, я проявлю уважение не столько к нынешнему российскому футболу, сколько к искренним , хоть и безосновательным надеждам на него моего собеседника.
        А потому игру досмотрел.
        Ну, досмотрел – и ладно. Сидели мы рядом, и о «Гипотенузе» больше не вспоминали. Игра получилась не скучной, еда неплохой. Соседа моего, правда, доставали частые звонки. На сообщения , столь же частые, он не реагировал. Я отключил звук на телефоне и не реагировал ни на что, опасаясь при солидном человеке по нашей провинциальной привычке несолидно выражаться.
        И всё же тот памятный матч Спартак-Динамо (Киев) поинтереснее был…
        Эту встречу я решил оставить в тайне, и, судя по отсутствию каких либо намёков со стороны Тягина и Старожилова, это удалось. Тягину, возможно, некоторое моё успокоение казалось странным. Но он, очевидно, списал его на усталость от беспомощности. Сам же он пытался теребить Старожилова в надежде прояснить ситуацию, но тот либо не обладал достаточной информацией, либо не спешил ею делиться. Возможность того, что Тягин что-то знает, но скрывает от меня, представлялась маловероятной. Он нервничал, стараясь не слишком это показывать. А достаточных актёрских способностей для симуляции подобного поведения я за ним никогда не замечал.
        Тем временем Краевед нас не подвёл. К стендовым испытаниям модуля мы вышли с небольшим отставанием от графика. О сыне Краевед разговаривать  категорически отказывался. Впрочем, я надеялся попытать его при личной встрече, которая всё никак не удавалась. В случае успешного завершения испытаний мы с Тягиным решили устроить ему разгрузку в виде короткого отпуска.
        Две недели наш модуль «гоняли» в самых жёстких режимах, снимая показатели на выходе. Затем несколько дней ушло на компьютерное моделирование. По результатам – ещё неделя испытаний в изменённых режимах. Снова – моделирование.
        Все параметры в итоге оказались в рамках расчетных.
        Мы не облажались. Точнее сказать – это самое не сделал Краевед с помощниками.
        Теперь предстояли испытания всей «Гипотенузы» на полигоне.
        Сроков мы не знали по причине секретности. Оставалось ждать. Однако было ещё нечто, с чем медлить было никак нельзя.
        И этим «нечто» являлось подписание промежуточного акта выполненных работ. Чем Тягин немедленно и занялся.
        Собрав все необходимые согласующие подписи, он созвонился со своими «педиками» и отправился в один из столичных бизнес-центров, где «прокладка» снимала не слишком, мягко говоря, впечатляющее масштабами офисное помещение.
        Разумеется, как водится, он должен был держать меня в курсе. Однако, убыв рано утром, так и не дал о себе знать в течение всего дня. Попытки дозвониться, или списаться с ним не дали никакого результата. Ни на звонки, ни на сообщения он не отвечал.
        Поняв окончательно, что ситуация перестала быть штатной, я во второй половине дня связался со Старожиловым, который при последней встрече всё таки соблаговолил сообщить свой контактный номер.
        — Он в СИЗО, — бесстрастно сообщил Геннадий Тимофеевич.
        — Где?! — ошарашенно  переспросил я.
        — Арестован. Точнее – пока что задержан. Еду в следственный комитет. Хотел сообщить вам позже по результатам, потому пока и не звонил.
        Я вполне допускал, что Тягина по вполне понятным причинам могут помурыжить с подписанием акта. Поэтому вызвался на всякий случай составить ему компанию. Он же предложение моё отверг, сочтя, что справится в одиночку. Теперь я уж не был уверен в том, что не составил бы ему компанию на нарах.
        Старожилов перезвонил поздно вечером.
        — Ему рисуют финансовые нарушения при выполнении госконтракта.
        — Не понял…
        Я действительно не понял.
        — Ну, он периодически посылал в инстанции отчёты по установленным формам. Там, значит, была проведена негласная проверка. Что-то нашли. Подробности выясняем.
        — Да что они могли найти? — в недоумении вопрошал я.  — Мы же свои деньги довносили! Не то, чтобы воровать!
        — Вот всех и озадачили, — мрачно пошутил Старожилов. — Знаете, что самое страшное при инвентаризации? Не недостача даже, а – излишки! Похоже - он что-то неправильно провёл по бухгалтерии… Да, и сказали, что вроде по этим вашим чипам есть вопросы. Типа – откуда и как…
        — Как в НИИ Бокова говно поставлять, так у них всё без вопросов!
        — Тут – так… — скептически молвил Геннадий Тимофеевич. — Но, вы успокойтесь. ( Добавил он уже более оптимистично). Полагаю, завтра мы его вытащим. А там будем разбираться. Вопрос за мной. Буду держать вас в курсе.
        Во второй половине следующего дня мне позвонил уже сам Тягин. Очевидно, он был где-то в пути.
        — На свободе! —  доложил коротко,  — Без подробностей. Остаюсь пока здесь. Надо дорешать.
        — Как сиделось?
        Я не удержался, чтобы не съязвить.
        — Сказал бы я тебе… — с укором отвечал  Тягин. — Не посидишь – не поймешь.
        — Да я три раза по пять суток на губе сиживал, — бодро возразил я. — И - ничего! А он тут одну ночь переночевал, и типа зек уже бывалый… Не кисни! Жду доклад.
        Тягин действительно на несколько дней задержался в столице. Но еще до его возвращения  картина произошедшего, поначалу казавшаяся мне написанной сюрреалистом, приобрела признаки импрессионизма. В свою очередь, перейдя в суровый реализм.
        Тягина «приняли» прямо в офисе фирмы-прокладки, где он ожидал прибытия своих задерживающихся по важным делам партнёров.
        Оказалось, что заявление в следственный комитет было подано из ООБГК, контрольный департамент которой наделён правом проверять деятельность в том числе и субподрядчиков, в данном случае – СПТИ. Суть претензий состояла в том, что Тягин не имел право привлекать к своей работе НИИ имени Бокова. Также  условия договора займа, по которому я перечислял СПТИ деньги, позволяли, по их мнению, бесконтрольно выводить государственные средства. Ну и, как сказал  Старожилов, процесс поставки злосчастных микросхем (которые они называли чипами), грубо нарушал существующий регламент. Что, в свою очередь, создавало непосредственную угрозу срыва выполнения госконтракта.
        Геннадий Тимофеевич, разумеется, был посвящен Тягиным во все нюансы, сопутствовавшие заключению контракта. Поэтому быстро сообразил, откуда дует ветер, и немедленно доложил своему начальству. Поскольку понимал, что его собственного веса для «пробивания затора» может не хватить.
        С чиновниками, проводившими проверку, и готовившими заявление в следственный комитет, тут же, по отдельности, были проведены дружеские беседы. Из которых стало ясно, что инициировал всё дело ни кто другой, как один из партнёров  Тягина из фирмы –  « прокладки». Которая, в свою очередь, контролировалась чиновником более высокого ранга. Последнему аккуратно ( иначе – нельзя) намекнули, что при всей несомненной важности этой самой «прокладки»  для системы гособоронзаказа, некоторые её руководители настолько «потеряли берега», что рискуют в итоге подставить своих покровителей.
        В итоге заявление из следственного комитета было отозвано в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. А Тягин победно вернулся в так недружелюбно встретивший его офис, где в приёмной секретарша передала ему подписанные акты. Подавив в себе непреодолимое желание выбить ногой дверь директорского кабинета, и выбить самому директору некоторое количество зубов, Тягин продолжил свой непростой путь. Ему сказали, что никого из руководства не месте нет, но он-то знал, что эти подлые заговорщики притаились где-то поблизости, опасаясь справедливого гнева его. Но сейчас ему было не до них. Он понимал, что торжествовать рано. Ибо актам предстояло ещё «приделать ноги», а именно завершить процесс оплаты. И мало того – добиться проведения этой самой оплаты сначала из ООБГК в прокладку, а уж оттуда – тем, кто её честно заслужил. В ООО СПТИ.
        Ни краткое, хоть и полное впечатлений пребывание в СИЗО, ни собственно вероломность гадких прокладочников , не сломили креплёного последним десятилетием прошедшего века духа Тягина. За несколько дней он подобно опытному многоборцу сумел преодолеть все мыслимые бюрократические препоны. И только, увидев на экране ноутбука вожделенное пополнение расчётного счёта, ощутил… Нет – не усталость. Холодную ярость и железобетонную убеждённость в том, что теперь-то уж никаких откатов от него никто не дождётся.
        И лично мне было трудно с ним не согласиться.
         Глава 5
        Любую бюрократическую процедуру, запущенную с формальным соблюдением всех регламентирующих предписаний, вернуть в исходное состояние можно лишь путём встречной бюрократической же процедуры. При этом лица, первую процедуру запустившие, часто такому возвращению препятствуют по целому ряду причин, описание и анализ которых целью автора отнюдь не являются.
        Уйти на это может как несколько часов, так и - дней, или - месяцев. Иногда и – лет.
        В случае Тягина,  задержание, несомненно, грозило превратиться в арест. И тогда вызволение  его могло сильно затянуться, и потребовать больше сил. При этом неизвестно, что за это время могло произойти. 
        Ситуация, вместо того, чтобы проясниться, становилась всё более туманной.
        Разговор с человеком из Башни, честно говоря, не сильно добавил мне уверенности и спокойствия.  Узнав о случившемся с Тягиным, я, признаться, тут же хотел ему позвонить. Но передумал. Было ясно, что присматривать за «Гипотенузой» являлось для него дополнительной, и не слишком  желательной нагрузкой помимо более масштабных задач. К тому же обращение  к нему сразу же после знакомства могло быть воспринято им как неумение «решать вопросы». Конечно, я всё равно вынужден был бы сделать это, не сработай Старожилов скоро и эффективно.
        Был бы он так же быстр и решителен, окажись на месте Тягина я? Скорее всего – да. Ибо отлично понимал вторичность личных взаимоотношений в нашем общем деле.
        Как бы то ни было, Тягин вернулся в Переяславль-Заречный победителем.
        Первым делом он отправился в Подмосковье, и проинспектировал Краеведа, который теперь погрузился в оформление необходимой документации. Более того, тот, отвергнув все возможные суеверия, также готовил заранее и документацию для серийного производства. Помощники его, выделенные Тягиным, вернулись домой, поскольку Краевед взял всю оставшуюся работу на себя. Возможно, он таким образом  пытался заполнить время, оставшееся до испытаний на полигоне. Но время это нам было не ведомо, и, похоже, ни Краеведа, ни Тягина приглашать на испытания не планировали.
        Тягин же, убедившись в относительно штатном прохождении всех своих многочисленных дел, убыл вместе с семьёй на неделю в Сочи. За всё время, минувшее с момента его локального триумфа, я ни разу не встречался с ним, равно как и со Старожиловым, который оставался в столице.
        Однако же, нам было, о чём поговорить. И едва Тягин, отдохнув и восстановив душевное спокойствие, вернулся в родной город, Геннадий Тимофеевич следом же не замедлил прибыть.
        Собрались, как водится, в «Млечном пути».
        Приехали все строго к назначенному времени.  В другое время, наверняка, разговор, как обычно, начался бы издалека. Например – с впечатлений Тягина о поездке на юг. Теперь же я совершенно не был настроен на предварительные словопрения. И даже опасался обидеть этим коллег. Но те, похоже, были настроены аналогично.
        Мы уселись за свой привычный столик. Официантка еще не появилась.
        — С чего начнём? — деловито осведомился Старожилов.
        — С салата, — в тон ему ответил Тягин.
        — Правильно, с тюремного, — поддержал подполковник.
        — Что, и салат давали? — искренне заинтересовался я.
        Тягин осуждающе посмотрел на меня. Молча, в тон взгляду, укоризненно покачал головой.
        Но я точно знал, что сейчас он не злится. Дружеская подначка слаще мёда.
        Хотя – не всегда.
        Старожилов собрался говорить, но в этот момент принесли меню. Никто, конечно, и в мыслях не имел пугать официантку. Но, похоже, мы неосознанно так выразительно и одновременно на неё посмотрели, что выражение лица её мгновенно изменилось с приветливого на недоумённо-беспомощное.
        Вслед за чем она быстро ретировалась.
        — Чё девку взбаламутили? — возмутился я. — Чаевые не забыть теперь…
        — Себя бы видел… — процедил Тягин. — Зыркнул, как прямо женоненавистник какой…
        — Я из-за вашего базара мысли никак не соберу, — попенял нам Старожилов. — Выбираем быстрее!
        Мы с Тягиным послушно принялись листать меню.
        Официантка, очевидно, наблюдала за нами со стороны, и вскоре снова подошла , скрывая за улыбкой напряжение. Но теперь мы тоже усиленно широко улыбались, отчего явно ободрившись, она вежливо приняла заказ.
        Старожилов откашлялся. Я понял, что вести совещание он назначил себя.
        — Ну что, приступим, благословясь…  Эх, расквадрат  же вашу «Гипотенузу» на середину катета!
        Мы с Тягиным многозначительно переглянулись. Ничего эмоционально-математического  Геннадий Тимофеевич прежде не выдавал.
        Неужто волновался?
        Он, однако, не обратил на нашу реакцию никакого внимания.
        — Есть предложение выпить за благополучное завершение приключений товарища Тягина, — начал он без предисловий. —  И – с радостью в сердцах разойтись, и продолжить наше общее правое дело. Ваше мнение? Плиз.
        Подполковник произнёс это совершенно серьёзно. Но я ничуть не сомневался, что думал он совсем о другом.
        Тягин взглянул на меня, как бы испрашивая согласия на первенство в оценке ситуации.
        Я всегда предпочитал выслушать собеседников перед тем, как выдать что-то своё. Потому с готовностью кивнул.
        —  Разве что ты, охранитель наш, уверен в том, что во всём разобрался , — сказал Тягин. — И  ничего кроме попытки попрессовать меня ради отката здесь не высвечивается. Оно ведь так? Или – как?
        — А вы что думаете? — не ответив Тягину, обратился ко мне Старожилов.
        Я лишь пожал плечами.
        — Да не знаю я, что думать… И знать не буду до тех пор, пока не прояснится хотя бы одно: как изначально родилась идея сбросить тему на СПТИ? Кто автор? Если это чисто бюрократический выкидыш – привычно бросаемся преодолевать трудности. А что, как в песне поётся, если – нет?
        — Шпионаж? — с равнодушным видом уточнил подполковник.
        — Да какая разница? — отмахнулся я. — Намеренно – не намеренно. Вот в чём вопрос.
        — Потому мы и достижения свои старались особо не афишировать, — вставил Тягин.
        Старожилов хитро прищурился.
        — То-то ваш Краевед мне всё время жаловался, что делишки-то не очень идут… Хотя я знал – как именно. Не с одного же него снимать информацию… И, честно говоря, тоже доклады наверх посылал сдержанные. До подписания актов, разумеется.
        — Значит – тоже сомневался? — быстро переспросил Тягин.
        — А то, вы что ли тут самые умные… — проворчал Геннадий Тимофеевич.
        Он помолчал, опустив глаза. Потом обвёл нас внимательным взглядом.
        — Прокладочники-то твои, Тягин, пропали. Оба.
        Я посмотрел на Тягина. Он замер на несколько секунд, а потом, уставившись на Старожилова, произнёс лишь два слова.
        — Краевед! Понимаешь?
        Старожилов артистично вскинул брови вверх, как бы дивясь услышанному.
        — Воистину, сыны мира сего не лишены сообразительности, — не без искажения процитировал он.
        И, сделав паузу, прибавил.
        — Взяли под охрану Краеведа твоего. Негласно пока. Прямо скажу – даже начальство моё малость занервничало. Ты-то – ладно… ( он махнул рукой на Тягина), а вот мистер мозг… Родине дорог!
        К моему изумлению, Тягин не выказал никакой обиды. Сложив руки на груди, он теперь изучал светильники на потолке.
        Наверно, мне нужно было что-нибудь сказать.
        — Вискарь-то палёный что ли? — предположил я. — Чистый самогон!
        Старожилов взялся изучать початую бутылку. Тягин же меня будто не слышал.
        — Может его в усадьбу Глыбова вывезти пока? — предложил он.
       — Кого – вискарь? — переспросил подполковник.
        — Не тупи! — грозно предупредил Тягин.
        И обратился ко мне.
        — Там хоть какой дворик постоялый есть?
        Как раз – то постоялый двор для туристов и пыталась организовать Адриана Анатольевна. Под эти цели она решила оборудовать двухэтажный дом , принадлежащий прежде управляющему имением. Но степень реализации идеи была мне не ведома.
        — Что – позвонить? — спросил я, глядя на Старожилова.
        — Звоните,— не стал возражать он. — Я поговорю у себя. Только охрану если что – снимут. Не в том он статусе. Ладно – НИИ  Бокова. Режимный объект. Даже, хрен с ним , что – профилакторий.
        Я перевёл взгляд на Тягина.
        — Давай, звони, — подтвердил тот.
        Прежнего энтузиазма в его голосе я не услышал.
        Адриана Анатольевна ответила сразу. Из слов её я понял, что разместить коллегу нашего смогут не ранее, чем через пару недель. Идут отделочные работы.
        — Между прочим – новость, — сообщила она. — Хочешь?
        — Не хочу, но – говори, — согласился я.
        — К нам собирается приехать правнук Глыбова. По линии этого самого немецкого фонда. В порядке возобновления сотрудничества. Мне уже поручено готовить торжественный приём с медийным освещением.
        — Да пусть едет. Разрешаем. Так, коллеги? — обратился я к собеседникам.
        — Пивка пусть захватит, — высказал пожелание Тягин. — Рыбу у Костича надыбаем.
        Старожилову , казалось, было абсолютно всё равно. Он лишь пожал плечами.
        — Да, Тягин, насчёт Краеведа, — вспомнил я. — Про сына ещё что рассказывал?
        Я тут же подумал, что не стоило спрашивать об этом при Старожилове, но вырвалось – так вырвалось. Но тот опять же, видимого интереса не проявил. Наверняка  ему и об этом было доложено. Однако, про краеведовский запой я даже не заикнулся. На всякий случай.
       Впрочем, и Тягин не то чтобы словом, но даже взглядом не выказал, будто я сболтнул лишнего.
        — Там короче, его усыновила богатая бездетная пара. Но вскоре они погибли в Альпах в автокатастрофе. Мальчик тоже был в машине, но выжил, хотя поломался аж до инвалидности. А потом опеку над ним оформил какой-то, как выяснилось, голимый педофил. Ну и – сами понимаете… Потом тот урод за что-то сел ненадолго, а парня вернули в приют. И уж там выявили тяжёлые психические нарушения. Теперь – на всю жизнь в клинике. Краевед сказал, что мать, то есть подруга его бывшая, наняла детективов, чтобы найти того козла-опекуна. Наверно, грохнуть хочет. Да изменить-то, что теперь изменишь? Вернётся в Европу…
        — В какую ещё Европу? — вмешался Старожилов.
        Он посмотрел на Тягина, а затем – на меня строго, и с недоумением.
        — Европа – всё! — пояснил он. — И загранпаспорт – ку-ку. У чувака допуск!  Вы о чём?
        — Так у него ещё и чешское гражданство… — попытался возразить Тягин. — И мы ему как бы обещали с тобой…
        — Я ничего не обещал, — парировал Старожилов. — Это ты обещал. Так будь же хозяином своего слова. Как дал, так и назад бери. Оно ж твоё, так ведь? И между прочим, знаешь, как квалифицируется иностранный гражданин, получивший доступ к гостайне?
        — Шпиён, не иначе, — предположил я.
        — Вот именно… — процедил Геннадий Тимофеевич. — А как ещё? А у такого и пособники ведь могут быть…
        Конечно, мне было по испански немного стыдно за обманувшего доверчивого Краеведа Тягина, но ещё более приятно, что обманщиком был не я.  И при этом вспомнилось чувство облегчения, испытанное мною после прибытия Краеведа в Россию.
        Тягин нахмурился. Ему явно бело неловко, будто раньше ничего подобного предположить он не мог.
        Определённо – предполагал, не дурак, да видно в душе надеялся проскочить.
        Я решил немного сменить тему.
        — Может, он теперь и в усадьбу Глыбова не захочет?  Воспоминания - не очень…
        — Это вы сами с ним решайте, — небрежно произнёс  Старожилов. — Но пока, уверен, лучше всё же ему посидеть в Подмосковье. Глядишь, прояснится что-то про этих твоих, Тягин, друзей.
        Мне жутко захотелось сказать Геннадию Тимофеевичу что-нибудь неприятное.
       До этого момента я не был уверен, стоит ли задавать ему вопрос, который с самого начала вертелся  на языке. Может – не стоило. Но я задал.
        — А вот, Геннадий Тимофеевич, есть ли понимание , чем на самом деле являлась поставка негодных электронных компонентов для модуля в НИИ Бокова? Саботаж? Коррупция? Или – что ещё?..
        Говоря это, я хотел выяснить, во-первых, знает ли подполковник о самом факте, а во-вторых, известно ли ему о моей встрече с человеком из Башни.
        Взгляд Старожилова из нейтрально-равнодушного мгновенно преобразился в холодный,  и проникающий.
        — Тягин, ты об этом знал? — спросил он почему-то его.
        — Нет, — почти испуганно ответил тот.
        — Ну а вы – откуда? — обратился подполковник теперь уже ко мне. — Если не секрет, конечно…
        Значит, решил я, про компоненты – знал, но нам не говорил, а про человека из Башни – навряд ли.
        — Если через господина Хомича, то это означает, что ему выдали секретную информацию. И нам придётся заняться его контактами в НИИ имени Бокова, — прибавил Старожилов подчёркнуто официальным тоном.
        Я с досадой подумал, что теперь по моей вине неприятности могут возникнуть у однокашника Краеведа по институту. Но по поводу собственно вопроса не жалел.
        — Не то, — ответил я коротко, — и, уверен, что мой источник о секретности вашей уж точно не знал. Эта секретность-то поди, не официальная, так ведь?
        — Это – как сказать, — не согласился Старожилов. — Подписки, насколько я знаю, ни с кого не брали, но тем не менее, вот вы об этом знать и близко были не должны.
        — А меня там и близко не было, — попытался я перевести всё в шутку, — меня там было очень даже далеко.
        Похоже, что в не афишируемое, но - железобетонное  недоверие Старожилова ко мне, добавилось присадка в виде некоторой опаски.
        — У меня нет ответа на ваш вопрос, — отрезал он. — Тем более – это не моя, собственно, епархия. Если я что-то узнаю, то – случайно. И уж точно не стану это транслировать вовне.
        Я и не собирался с ним спорить.
        — Главное, что то, что вы можете совершенно случайно узнать, подполковник, было бы вами использовано для успеха нашего , волею обстоятельств, общего дела. Пока оно – общее. Логично ведь?
        Старожилов усмехнулся с видом, будто услышал нечто безнадёжно глупое. Я даже засомневался, а вдруг он прав?
        — Так, собственно, план-то каков? — вовремя вмешался Тягин. — Опять плывём в тумане?
        — Плыть, надеюсь, уже недолго, — устало промолвил Геннадий Тимофеевич. — Скоро уже – полигон.
        — А когда? — попытался расколоть его Тягин.
        — Скоро, — внушительно повторил Старожилов. — Уже. Поэтому работаем в штатном режиме, сохраняя повышенную бдительность. Обещаю в случае получения какой-либо информации о пропавших без вести, немедленно довести её до всех заинтересованных лиц, включая присутствующих на сегодняшнем совещании.
        — Ты уж изволь! — встрепенулся Тягин. — А то с кем мне теперь окончательный акт подписывать?
        — Да уж такую-то кормушку разве без присмотра оставят? — сказал я. — Назначат кого-нибудь.
        — Такие кормушки можно менять раз в неделю, — возразил Старожилов. — Но будем надеяться, что в вашем случае всё обойдется.
        Тягин неодобрительно прищурился.
        — Ты сказал «в вашем» ?
        — В этом смысле – да! — откровенно признался Старожилов. — К финансовой части  я никакого отношения не имею.
        «Это – намёк, — подумал я. — Не иначе».
        — Это – намёк? — многозначительно вопросил Тягин.
        — Мне дядя рассказывал, что на радиостанции «Маяк» в советское время была такая передача, которая называлась «Запишите на ваши магнитофоны», — сказал, подмигнув, Старожилов. — Так теперь вот и магнитофонов нет, и записывать на них нечего. А если есть – на что, то – не надо. Поэтому предлагаю выпить, чем Бог послал, и считать сегодняшнее заседание закрытым. В надежде на то, что оно станет если не последним, то уж одним из таковых.
        — Плохо же вы о нас думаете, Геннадий Тимофеевич, — изобразил я искреннюю обиду. — Ладно уж – обо мне. А этот –то… Взгляните в это честное рыжее лицо, полное недоумения по поводу ваших плоских намёков. Эх! Наливай, Тягин.
        В тот раз мы покинули ресторан до обидного трезвыми. Поэтому вечером, вернувшись домой, я решил немного чего-нибудь добавить для расширения сосудов утомившегося головного мозга. 
        Однако нехитрые приготовления прервал звонок Алёны –  старшей моей дочери, и   завсегдашней советницы.
        Её мать была единственной изо всех женщин, произведших на свет моих детей, которая так и не устроила свою личную жизнь. Я даже пытался ей в этом инкогнито помочь, но безуспешно. А потому продолжал по этому поводу испытывать не то вину, не то – досаду.
        — Не переживай, она тебя не любит, — успокаивала меня Алёна. — Вот только и себя – тоже.
        Сама она, закончив медуниверситет, немного поработала в онкологическом диспансере, но вскоре перешла в частную клинику, принадлежавшую тому самому Яшке – ухватистому однокласснику Костича. Похоже, отношения их были уж очень деловыми, несмотря на наличие у Алёны мужа – врача, и двоих детей. По крайней мере, клинику эту она возглавила, не разменяв и тридцати лет.
        Но главное – она по собственной инициативе взяла на себя роль координатора в общении между своими двумя сводными братьями, и младшей сестрой. Так что много важного из их жизни я узнавал именно от Алёны.
        — Не помешала, папочка? — осведомилась она деловито, и не без ехидства.
        Папочкой меня кроме неё никто не называл.
        — Никоим образом, мой доктор, — в тон ей ответил я.
        — А хочешь ли услышать что-нибудь интересненькое по нашей общей теме?
        Менее всего сейчас мне хотелось ярких впечатлений от любых свежих новостей.
        — Стало быть – про внуков? — без особой надежды уточнил я.
        —  За них не переживай, — успокоила Алёна. — Они – под контролем.
        По её тону я предположил, что контроль в данный момент осуществляет свекровь. Вообще Алёна была убеждена в том, что всех свекровей сразу же по обретении данного статуса необходимо ссылать на отдалённые острова, чтобы там получать из них яд для медицинских целей. Когда я спросил её о том, на какой же остров, имея двух сыновей, она предпочла быть сосланной сама, она ответила, что берёт на себя груз стать исключением для подтверждения общего правила.
        — Я – про Артёмку, — подсказала она. — Для начала. Не в курсе?
        — Ну, что в семинарию что ли он одно время собирался?
        — Почему собирался? —  удивлённо перебила меня Алёна. — Он – поступил.
        «Вот те раз… — подумал я. —  Ну, отец Николай, ты даёшь… Сначала заставил парня засомневаться (что правильно), а потом –  взять - и решиться. Заочно, так сказать. А этот-то… И не позвонил даже»…
        — Похоже, что твоя информационная повестка ещё не исчерпана? — опасливо спросил я. 
        При этом пытался сообразить, из каких ингредиентов может состоять блюдо, приготовленное Алёной «на сладкое».
        Сладкого совсем не хотелось.
        — Отнюдь, — протянула Алёна, давая мне время ещё помучиться. —  И не пытайся даже угадывать.  Готов?  Слушай! Сопля наша замуж собралась.
        Соплёй она ласково называла свою младшенькую сводную сестру, студентку музыкального колледжа Анфису. Та Алёну искренне уважала, немного побаивалась, и за глаза звала её Алакондой.
        Анфисе долго не позволяли со мной общаться, и собственно, познакомила меня с ней как раз Алёна, которая сестру и разыскала. Несколько раз мы тайком виделись втроём, потом я посетил пару концертов с её участием, после чего купил ей скрипку приличного качества.
        Происхождение инструмента Анфисе пришлось раскрыть. Мать, преподавательница того же колледжа, в свою очередь, призналась отчиму. Последний был не бесталанным, как говорят, художником, но ужасно ревнивым . Впрочем, признаться, не без причины, поскольку с его супругой мы некоторое время продолжали встречаться. Узнав о скрипке, он  тут же учинил скандал, схватил футляр, и выбросил с балкона четвёртого этажа.  Не знаю, догадывался ли он в тот момент, что футляр пуст, но  Анфиса, у которой с ним и без того отношения не слишком складывались, после случившегося и вовсе стала его игнорировать.
        Поэтому её решение выйти замуж я воспринял, как протест, и желание поскорее покинуть опостылевший  семейный очаг.
        Новость эта меня, против ожидания, не сильно взбудоражила.
       Сначала – не взбудоражила.
        — За кого выходит-то? — буднично поинтересовался я.
        — Да за боксёра какого-то, — ответила Алёна. — Жутко, говорят, перспективного.
        — Фамилия? — осторожно спросил я.
        — Чья? — не поняла сначала  Алёна. — Боксёра? Не помню.
        — Там всё серьёзно?
        — Вполне. Она на третьем месяце.
        «И во всём этом виноват я, — подумалось мне, — что уж кого-то теперь осуждать»…
        — Алёна, тебя на свадьбу пригласят?
        — Скорее всего – да.
        — Тогда подарок от меня захватишь. Втихорца. Про Андрея что слыхать?
        Из всех моих детей Андрей был единственным, кто категорически не желал со мной общаться. Его мать умерла, когда он был ещё ребёнком. Её муж в одиночку воспитывал Андрея вместе с маленькой сестрой, и от моей помощи на отрез отказался. Затем он женился во второй раз, а Андрей , отслужив в армии, уехал за границу. Через некоторое время поступил во французский иностранный легион, и убыл в Африку. Переписывался он больше с Артёмом, и лишь иногда – с Алёной.
        Кто-то отвлёк Алёну от разговора.
        —  В Мали сейчас, — быстро сказала она. — Мне надо больного срочно посмотреть. Дежурю. Некому сегодня. Перезвоню, ладно?
        Про Мали я знал от Артёма.
        В тот вечер Алёна так и не перезвонила. Я, в свою очередь, хотел было позвонить Артёму, но решил слегка на него обидеться, и подождать , когда тот первым соблаговолит меня известить.
        Всё таки какой-никакой я, но – отец, в конце концов…
        На следующий день ожидался приезд Адрианы Анатольевны. Мало того – мы с ней должны были присутствовать на  совещании у губернатора.
         Разумеется – по отдельности. И, разумеется, я совершенно никакого желания иметь место быть там не испытывал. Поскольку из присланной повестки отчётливо проглядывало явное желание кого-то, её формировавшего, развести меня, а также ряд иных известных  лиц , точнее сказать  - физиономий нашей губернии, на спонсорство.
          Я пытался выяснить, кто же удостоил меня такой чести. Адриана Анатольевна клятвенно заверила, что она тут ни при чём, и я ей поверил. Впрочем, наша с ней крепкая и бескорыстная дружба в её чиновничьих кругах большим секретом не являлась. Потому, очевидно, идея сей тонкой провокации имела  источник именно там.
        Установить его было бы не лишним. Не для расправы какой, упаси Боже, но для взятия на заметку на будущее. О чём я Адриану Анатольевну настоятельно попросил, пояснив, что раз уж её я не подозреваю, то кто-то место подозреваемого занять непременно должен.
        Она, конечно, не отказала, заодно разъяснив общую диспозицию.
        Дело в том, что некоторое время назад, наш нынешний губернатор выписал себе из столицы молодого и сильно расторопного советника. Возможно, что, по правде сказать, выписали его те, кто в свою очередь выписал самого губернатора, но это не важно.
        Мы тут ко всяким привыкли.
        Тот парень задался целью превратить наш древний, и в силу исторической памяти, не слишком приветливый для иноземцев край, в сладостную мечту всех туристов планеты. И одним из главных направлений приложения его активности явилось развитие  туристических потоков в сторону усадьбы Глыбова.
        Потокам  этим он планировал придать глобальный масштаб, для чего, помимо инвестиций, требовалась сильная медийная раскрутка. По части усадьбы Глыбова в качестве информационного повода решили использовать стосорокалетие со дня его рождения. Которое запланировали с размахом отметить с привлечением ряда известных персон. И правнук Глыбова,  безусловно, пришёлся тут как нельзя, кстати.
        Подготовке к данному мероприятию и было посвящено упомянутое совещание. На которое я, предупредив Адриану Анатольевну, чтобы не обижалась, отправил человека, который как никто другой умел ничего не обещать, при этом ни в чём не отказывая.
        После совещания Адриана Анатольевна отправилась в своё министерство, откуда ближе к вечеру мы с ней направились поужинать.
        — Выбирай заведение, — предложил я, едва она устроилась на пассажирском сидении. — А то сам выберу.
        — Нет – я! — решительно, но без вызова, заявила она.
        Предложение её немедленно было озвучено и, разумеется, принято.
        — Ну что там твой Глыбов? — поинтересовался я, осторожно пробираясь по запрещённому для автомобильного движения тесному переулку.
        — Масштабируемся! — коротко и насмешливо откомментировала Адриана Анатольевна.
        Мне показалось, что она не слишком вдохновлена итогами совещания, но углубляться в подробности я не стал.
        Вместо этого она охотно принялась рассказывать мне о своих изысканиях в части философских трудов гения зубчатых передач.
        Оказалось, что в начале пятидесятых годов прошлого века, незадолго до смерти, Глыбов неожиданно опубликовал на французском языке эссе, в котором камня на камне не оставил на экзистенциализме, а также критически прошёлся по всем его апологетам, не исключая и самых известных.
         Поскольку  данное философское направление в те времена сделалось жутко популярным, то на старике, к восторгу публики, «оттопталась» вся, пишущая на эту тему братия. В ответ на что, Глыбов опубликовал едкую статью. В ней он помимо прочего утверждал, что любой философ обязан иметь, на худой конец, естественно научное образование, а лучше – техническое. В противном случае в своих исканиях тот превращался в подобие пламенного революционера, мастурбирующего, сидя в одиночной камере.
        Помимо этого, Глыбов решительно отказывал в праве считаться философом любому претенденту, у которого в жизни отсутствовал собственный «философский пароход».
        На русский язык эти его работы не переводились, зато на Западе их часто цитировали. Чаще, смакуя его противостояние с оппонентами.
        Что ж, не мало людей создали себе репутацию, комментируя чужие противостояния в самых разных областях – от спорта до политики.
        Чтобы потом на этой репутации неплохо зарабатывать.
        Адриана Анатольевна вначале попыталась ознакомиться с текстами Глыбова , используя  Гугл – переводчик. Но быстро выявив недостаточную квалификацию помощника, обратилась к знакомой преподавательнице французского языка.
        — Ада, ты правда рубишь в экзистециализме? — заговорщически спросил я.
        Мы уже сидели в ресторане, и Адриана Анатольевна только что собралась изящно отправить в рот кусочек стейка.
        Она положила вилку, и внимательно, несколько даже вызывающе взглянула на меня изподлобья.  Это был немой вопрос: не считаю ли я её дурой?
        — Я вот не рублю, — поспешил объяснить я. — И не пытался даже.
        Она смущённо улыбнулась, и неопределённо пожала плечами.
        — Хочешь – разъясню?
        — Нет уж, уволь, — испуганно отказался я. — Я верю. Ты – умная.
        Позвонил Тягин. Третий раз подряд. Потому, сперва не ответив, я предположил, что дело срочное. Обычно он не бывал столь настойчив попусту.
        — Вызывают в следственный комитет. Завтра, — коротко сообщил он. — В наш, тут.
        — Кого?
        — Ну не тебя же! — едва ли не с завистью, но с явным укором произнёс он. — Старожилову звонил – ничего пока не знает.
        Я хотел поинтересоваться, не запасся ли он сухарями, но передумал. Отметив про себя, что, пожалуй, с возрастом стал допускать меньше неуместных шуток.
        — Ну, сходи, что я могу сказать…  Расскажешь потом.
        — Ну да, когда передачу принесёшь, — злобно пошутил Тягин. — Не пропадай, давай.
        Я положил телефон на стол, и улыбнулся Адриане Анатольевне.
        — Ужин испорчен? — осторожно поинтересовалась она.
        — Отнюдь!
        Я не собирался портить ей настроение.
        — Пережёвываем в прежнем темпе. Кстати, что там у тебя с ремонтом? Краеведа заселим?
        … Утром Адриане Анатольевне нужно было возвращаться. Я вызвал ей такси, а сам отправился на встречу с коллегами. Постоянно проверял телефон, но Старожилов на связь не вышел, а Тягин дал о себе знать лишь к концу дня.
        — Пидорасы, — заявил он без предисловий. — Пидорасы они.
        — Тебя за этим вызывали? — изобразил я озабоченность.
        — Представь себе – да!
        «Похоже, всё не так плохо», — сказал я себе. 
        — Директор свалил за границу, — возмущённо принялся объяснять Тягин. — Зам пропал, нигде найти не могут. А этот урод прислал заявление, будто он скрылся, опасаясь за свою жизнь. А угрожал ему – кто? Конечно же – я! Сразу после освобождения из СИЗО. Да ещё намекает, что к пропаже того, второго, тоже могу быть причастен.
        — Доказательства-то какие?
        — Да – ни каких! Я его, козла, даже и не видел! И , выходит, хорошо, что не видел… А он точно в кабинете прятался… И писать ему не писал, и звонить – не звонил. Так что в комитете написал объяснение, и благополучно – назад. Я, собственно, сразу после обеда был уже свободен, да закрутился тут… Когда дела делать при таких раскладах?
        — Ты валерианки что ли накапай, — посоветовал я, — или ещё чего. Какие теперь к вечеру дела? Кстати, Краеведа через неделю можно заселять. Если, опять же, не откажется. И если Старожилов – отпустит.
        Старожилов же позвонил через пару дней, чтобы успокоить Тягина. Выяснилось, что его контрагенты действительно состояли в парных отношениях. Причём отбывшая за рубеж половина пары как раз и подозревалась в причастности к пропаже первой по причине возникшей ревности. Объект ревности был выявлен и дал показания, подкрепляющие данную версию. Однако ни пропавший, ни тело его не обнаруживались, потому следствие забуксовало.
        Краеведа Старожилов отпустил. А тот, вопреки моим сомнениям, от переезда в усадьбу Глыбова не отказался.
        — Как теперь ему сказать? — сетовал Тягин. — Засада ведь…
        Что я мог посоветовать?
        — Никак не сказать! Пустим на самотёк. Больше вариантов не вижу.
        Вариант, честно говоря, у меня на всякий случай был. И состоял он в переправке Краеведа за границу через Казахстан. Чешский паспорт наверняка оставался при нём. Как и российский. Старожилов , скорее всего, просто не хотел пугать его раньше времени. А загранпаспорт просто по-тихому аннулировали. Но даже и без чешского шанс оставался. Кстати, Старожилов не мог подобного не предусмотреть, но по каким-то причинам с нами этого не обсуждал. Давал шанс? Или наоборот, ждал, чтобы мы на этом погорели?
        Как бы то ни было, я не стал делиться с Тягиным своими соображениями, посчитав сие преждевременным.
        И, как позже выяснилось – зря.
        А между тем, я совсем забыл позвонить Костичу.
        С одной стороны, интересоваться возможной женитьбой его усыновлённого племянника казалось не совсем корректным. Не так уж близко мы были знакомы. С другой – поинтересоваться было нужно.
        С другой стороны я и приступил.
        — Слушай, у меня тут дочь замуж собралась… — начал я осторожно, едва тот взял трубку.
         — Ты насчёт рыбы? — сразу спросил он. — Стерлядка? Осетрина?
        Вместо ответа я назвал имя и фамилию дочери.
        — В смысле? — обескуражено переспросил он.
        — Ну, парень твой на ней, случайно, не женится?
        «Почему я вбил себе в голову, что если он скажет «нет», мне станет легче? — подумал я. — Какая, собственно, разница – да или – нет? »
        — Да, — услышал я настороженный голос, — женится. А ты… Я с родителями вроде знаком…
        — Не со всеми, — признался я.
        И рассказал ему, как всё было.
        — Ты же говорил, что он в Америку собирается, — напомнил в завершении. — А она беременна. Куда он её, пузатую повезёт? Кто ему разрешит? Да и не пузатую – тоже. Не хочу, чтобы аборт делала, понимаешь?
        — Насчёт Америки пока тормоз, — успокоил меня Костич.— На заметку взяли, не более. Тренироваться будет в Екатеринбурге. Ещё минимум два боя в России, и пару на выезде в Европе. Потом видно будет. Это ещё на год – полтора. Так что – не волнуйся. Если что, я им обоим такой аборт устрою…
        — Так мы с тобой кто теперь получаемся? — спросил он после молчаливой паузы.
        — Без малейшего понятия. Дядя - усыновитель, и папа – биородитель. Голову сломаешь. Ты, если сообразишь, дай мне знать. И насчёт свадьбы держи в курсе. Быть – не буду, но участие приму.
        — Ладно, — согласился Костич. — Рыбки-то может прислать какой?
        — Да нет, не присылай, спасибо, — отказался я. — Скоро, может, появлюсь в ваших краях, тогда разве что… Отцу Николаю замену-то прислали?
        Мне показалось, что Костич хотел мне что-то сказать, но передумал.
        — Пока нет, — ответил он. — Ждём.
        Он снова сделал паузу, в течение которой никто из нас почему-то не решался отключить связь.
        — Да, — произнёс, наконец, он с сожалением. — Я вот ни одной бабе не заделал, а ты аж четырёх наклепал.
        — Значит, тебе есть, к чему стремиться, — ободрил его я.— Но четверых вот так не надо. Уж поверь. Разве что женишься…
        «Возвеселится же Тягин, узнав про загогулину сию, — подумал я, когда разговор наш завершился. — Ну и пусть поржёт. А то у него бедного в последнее время одни нервы, да стрессы».
        И набрал его номер.
Глава 6

        Предзимье в наших краях в тот год выдалось сухим, почти безветренным, и без намёка на заморозки.
        Старожилов разрешил нам с Тягиным переселить Краеведа в усадьбу Глыбова, где тот ухитрялся находить съедобные грибы, из которых сам себе готовил суп. Чем весьма гордился.
        Он не сопротивлялся переезду, не заводил разговора ни о своей Европе, ни о сыне. Не пил, и вёл себя, пожалуй, слишком даже спокойно.
        Получив от Старожилова распечатку транзакций его банковской карты, Тягин с изумлением обнаружил, что счёт Краеведа начал стремительно пополняться помимо его, Тягина, скупых и дозированных , из-за опасения нового запоя, перечислений.
        Причину установили быстро: Краевед, освободившись от забот о «Гипотенузе», с головой ушёл в своё прежнее занятие, и снова взялся за компьютерное программирование разработки и изготовления сложных зубчатых передач самого разного применения. Потолкавшись на профессиональных форумах, и в сетях, он ухитрился набрать себе кучу заказов, над которыми трудился теперь целыми днями. В перерывах гулял по усадебному, почти уже очищенному от дикой поросли парку и окрестностям. Иногда по рекомендации Адрианы Анатольевны читал что-то из Глыбова, но чаще – про него.
        Лучшего времяпровождения для скрашивания томительного ожидания испытаний «Гипотенузы» трудно было представить.
        Изредка ему звонили из НИИ имени Бокова и головного предприятия по сборке. Наверняка, по косвенным признакам он догадывался о сроках начала испытаний, но нам с Тягиным ничего не говорил.
        Тем временем близился юбилей инженера Глыбова. Торжественное заседание планировалось провести в самом помпезном зале губернского центра. Основные мероприятия – непосредственно в усадьбе. Юный советник губернатора «бил копытом».  В министерстве культуры ежедневно проводились совещания. Решили добавить в программу костюмированный бал под живой оркестр. Адриана Анатольевна сбилась с ног, зато замелькала на телевидении. Ожидались всенародно известные гости из столицы, журналисты оттуда же, а также обнаруженные в Питере потомки сестры инженера. В качестве одной из ключевых персон, безусловно, подразумевался правнук Глыбова.
        Узнав о последнем от Адрианы Анатольевны, Краевед упросил её по возможности познакомить его с заезжем немцем, каковым того с полным основанием мог считать. Поскольку сам Глыбов был женат на немке, а единственная их дочь также вышла замуж за шваба.
        Потому и фамилию правнук его носил немецкую.
        Нам же с Тягиным суета эта была совершенно чужда.
       Полученную передышку мы поначалу старались по полной использовать для поправки каждый своих дел, отложенных в жертву ненасытной «Гипотенузе». Которая, однако, забыть о себе не позволила даже на время.
        Каюсь, я слишком  легкомысленно отнёсся  к опасениям Тягина по поводу осуществления грядущего окончательного расчёта по контракту.  Однако, тот, поразмыслив, счёл, что беспечность здесь совершенно недопустима, и пустить дело на самотёк никак нельзя.
        Он оказался прав. Отправившись в столицу, он быстро выяснил, что милая его сердцу фирма-«прокладка» находится в процессе банкротства. Но главная пакость состояла в том, что все деньги, предназначенные для выплаты СПТИ, фирмой были получены от заказчика в полном объёме сразу после подписания промежуточных актов. И – незадолго до аннигиляции и телепортации её руководства.
        Тягин бросился обивать пороги ООБГК, но – тщетно. Никакого замещающего финансирования ему не то, что не обещали, а даже напротив – заверили, будто оно в принципе невозможно. Ибо это означало грубое нарушение серьёзных регламентов и инструкций.
        Вместо этого Тягину предложили после подписания окончательных актов выполненных работ встать в очередь кредиторов «прокладки», коих уже насчиталось с дюжину. Разумеется, стояние это ничем, кроме падения от усталости, закончиться не могло, поскольку  взять с должника было нечего.
        Тягин обратился к Старожилову, который к полученной в ООБГК информации добавил то, о чём там скромно умолчали. А именно об аресте двоих своих причастных к делу сотрудников, и об объявлении их третьего коллеги в розыск. Однако никакой помощи Геннадий Тимофеевич не предложил, сославшись на совершенное отсутствие у него каких-либо для этого возможностей. Он, разумеется, обещал доложить своему руководству, но сразу же предупредил, что надеяться здесь особо не на что.
        Дальнейшая перспектива вырисовывалась отчётливо и беспощадно. Тягин  не сможет расплатиться с НИИ им. Бокова, который, вне всяких сомнений, подаст иск в арбитражный суд. Решение суда без вариантов будет в пользу истца. Затем – наложение ареста на имущество ООО СПТИ. А в его составе Тягин имел в собственности помимо недвижимости ещё несколько магазинов в разных частях города, а также и вне его.
        И, конечно, наш торговый центр из мечты превращается в воспоминания о потерянных возможностях.
       И – деньгах.
       При таком развитии ситуации мои убытки, и без того чувствительные, приближались бы к статусу неприемлемого ущерба. О том, чтобы покрыть всю сумму долга перед НИИ им. Бокова я и мысли не допускал. Не знаю, допускал  ли её Тягин ( а он, гад, точно – допускал), но вслух на эту тему даже не заикался.
        — Зато родина получит «Гипотенузу»! — с фальшивым пафосом произнёс я, выслушав вернувшегося из столицы партнёра. — Ты не патриот что ли?
        При этом я с чувством похлопал его по плечу, и уселся в своё кресло.
        — Я-то как раз и вот он – самый, как ни  есть, патриот, — мрачно возразил Тягин. — Меценат, филантроп, и спонсор родной армии и флота. Не так что ли?
        — Орден сутулого тебе за это! — уверенно предположил я. — А мне – благодарность за поставку топлива в виде брикетированных банкнот. Хотя, ещё неизвестно, как испытания пройдут…
        — Думаешь, доработка какая потребуется?
        Тягин безнадёжно усмехнулся.
        — Маловероятно, — согласился я. — Хотя если что, можно было бы на этом попытаться сыграть. Глядишь, и Старожилов твой зашевелился бы… А то умыл тут руки. Думает – всё, отделался.
        — Перерегистрироваться? Активы выводить? — устало размышлял Тягин. — Тогда надо срочно начинать. После испытаний время уже не будет. А вдруг выйдет, как ты говоришь?
        — Я бы на твоём месте с этим подождал. Но максимально подготовился, чтобы если что – время не терять. Можно потянуть с подписанием актов с «прокладкой», таким манером, чтобы тянули как бы они. Понимаешь, да? А ты пока этим отмазываешься от Боковских. И те смогут убедиться, что ты не врёшь, и претензий к тебе вряд ли предъявят. Если что – тут есть арбитр в лице ООБГК. Потом уже ты потянешь с подписанием актов с НИИ Бокова. А потом – с оплатой. Вряд ли они сразу на дыбы встанут. За это время как раз и выведешь всё. А потом пока суд… Тут ещё не на один месяц канители.
        Тягин задумался.
        — А вот скажи, — продолжил я. — В свою очередь. Ты-то на моём месте что бы делал?
        Тягин взглянул на меня так, будто вопрос его крайне удивил. Он покачал головой и развёл руками.
        — Да тут какие варианты… Убытки фиксировать. Что ещё? Нет, ну если…
        Он осёкся, и посмотрел на меня теперь уже вопросительно.
        — Мудро, — констатировал я. — И, главное, какая искренняя забота чувствуется…
        Теперь, похоже, настала пора звонить человеку из Башни.
        Но звонить я не стал, потому, как случайно узнал от Адрианы Анатольевны, что персона сия чудесным образом возглавляет список приглашённых на юбилей Глыбова. На мой удивлённый вопрос, с какого, мол, рожна, ему сюда ехать, ведь он к культуре никаким боком не относится, Адриана Анатольевна не слишком уверенно предположила, что, кажется, он давний приятель нашего губернатора. И что инициатива его приглашения в качестве свадебного генерала принадлежит новому губернаторскому советнику.
        Я не впервые отметил про себя, что упоминания об этом самом советнике, Адриане Анатольевне не слишком приятны.
        — Что, хочет вместо тебя кого-то своего протащить? — спросил я напрямую.
        — Есть подозрения, — слегка улыбнулась она.
        — Тогда уж, не ударь в грязь лицом. Восхити их всех тут. Помощь понадобится – я наготове.
        Человек из Башни и вправду прибыл на юбилей.
        Правнук Глыбова появился двумя днями ранее, и пока осматривал губернские достопримечательности.
        После торжественной части гостей намеревались организованно доставить в усадьбу, где их должна была радушно встретить Адриана Анатольевна. Но, поскольку, на первой части праздника её присутствие также планировалось, по окончании я намеревался срочно отвезти её на место, опередив остальных.
        Адриана Анатольевна снабдила меня пригласительным билетом, который я использовал исключительно для того, чтобы наблюдать за действом с расстояния.
        Человек из Башни всё время находился в окружении нуждавшихся в общении с ним чиновников и журналистов, поэтому я даже не пытался приблизиться. Улучив момент, я позвонил ему. Он не ответил, но минут через десять перезвонил сам. На вопрос, где ему удобнее  встретиться, если, конечно это возможно, он предложил усадьбу Глыбова.
        Опасения, что он уедет после торжественной части, не оправдались.  А потому, презрев чиновничьи сплетни, я, с согласия Адрианы Анатольевны, усадил её в автомобиль прямо у присутственного подъезда, и дал газу.
        Думаю, читатель давно уже обратил внимание на отсутствие в данном тексте описаний всяческих природных явлений, ландшафтов, а также вообще чего-либо из земли произрастающего. Конечно, всё это наряду с иными литературными приёмами здорово помогает подчеркнуть настроение героев, создать нужный эмоциональный фон, погрузиться в умные и пространные рассуждения.
        Но разве мог автор достоверно утверждать, о чём и как думала сидящая рядом Адриана Анатольевна, с отсутствующим видом взирающая на привычный среднерусский провинциальный пейзаж?
        Что именно переживал, узнав о случившемся с сыном, затаившийся в тиши глыбовской усадьбы Краевед?
        Угнетало ли Костича собственное нежелание покаяться за давнее убийство, или – раздражало? И было ли это убийством?
        Рефлексии на всё происходящее толстого, кучерявого рыжего афера Тягина, казалось, были вполне предсказуемы, но тогда - слишком уж примитивны. А этот тип, безусловно, являл собою личность, более сложную, хотя и глубоко от внешнего мира закрспирировавшуюся.
        «Залезть» же в голову подполковника Старожилова, и вовсе – задача неподъёмная. Тут любой психоаналитик «перегрелся» бы. Если, конечно, не стандартный формалист-шарлатан с томами Фрейда на полке. Таким всё всегда и сразу ясно.
        Нередко бывает, соберешься что-то сказать, и слова подберешь нужные, а только произнесёшь – понимаешь: не то. Так или иначе, мы всегда искажаем информацию , выдаваемую вовне. Особенно – о себе самом. А информацию, извне принимаемую, фильтруем, приспосабливая к собственной сложившейся картине мира. Имеет ли право некто, убеждённый в своей правоте, транслировать эту убеждённость в массы?  А вдруг он не прав и вводит в заблуждение кучу легковерных?  Изрекая изречения других людей, мы либо приспосабливаем их под свои цели, либо констатируем этим бессилие собственного ума.  И это – не про намеренный обман,  без того заполнивший  собою все сферы нашего общения. Здесь он – не намеренный. Но, опять же – обман.
        Вроде – просто и банально, но здесь так нельзя.
        Тем более, что герои-то – не так чтобы сильно и вымышленные. За некоторым исключением, конечно.
        Поэтому в целях оптимизации и минимизации данного фактора, автор вынужденно избрал для себя тактику акына: что вижу, о том пою. И не более того.
        Конечно, более, чем достойна описания старинная, и бережно восстановленная усадьба инженера Глыбова. А уж огромный её парк с множеством реликтовых растений… Но упоминание многих частных подробностей, без которых не обойтись, непременно укажет особо пытливому читателю на совершенно конкретное место, где происходили совершенно конкретные события.
        А нужно ли это?
        А это – не нужно! Причём – никому.
        …Итак, за счёт грубых нарушений скоростного режима, правил обгона, и выезда на встречную полосу, мы с Адрианой Анатольевной достигли места её работы почти на час раньше выдвинувшегося следом из Переяславля – Заречного официального кортежа.
        В усадьбе никто не суетился, потому, что к приёму гостей всё было готово. Территория  приведена в состояние доступной идеальности. Откуда-то доносились запахи чего-то вкусного. Отшлифовывались последние детали, чем Адриана Анатольевна тут же и занялась. По завершении недолгой официальной части она, согласно утверждённому регламенту, собиралась лично провести для прибывших экскурсию по усадьбе, завершив всё званым обедом.
        Я же, взяв с неё обещание немедленно сообщить, как только закончится произнесение положенных речей, отправился навестить Краеведа.
        Разместили его во вполне приличном по местным меркам номере, появившемся здесь, наряду с несколькими похожими, в результате разгораживания какого-то довольно внушительного по размерам помещения. Арочное пластиковое окно, не слишком удачно стилизованное под старину, было великовато, потолки – высоковаты, зато лепнина – хороша.
        Сам Краевед был поглощён расчётом режима обработки какой-то детали для старого американского зубофрезерного станка.
        — В Саратов бы надо… — пожаловался он, пожав мне руку. — Да вот не знаю, как тут теперь…
        Я сразу отчего-то подумал про себя, что было бы интересно знать, в каких целях использовалось данная жилая, или – не жилая площадь во времена размещения здесь детского дома. В ответ на слова Краеведа я лишь неопределённо пожал плечами, собираясь переложить бремя принятия решения на Тягина.
        Но не успел и слова произнести, как в дверях возник этот самый Тягин.
        О возможности появления которого я не только не знал, но и помыслить не мог.
        Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.
        — Ты чо? — не без смущения произнёс он, наконец.
        — Позвольте, — решил уточнить я. — Извините. Это ты, вот конкретно – чо?
        — Чо… Проведать!
        Тягин кивнул на Краеведа, который переводил заинтересованный взгляд с него на меня.
        —Мы договаривались с ним, — добавил Тягин уже совершенно уверенно.
        Я посмотрел на Краеведа. Тот молча утвердительно кивнул.
        «Прямо вот сегодня ему понадобилось, — подумал я. — Тут кипеш как раз… И не предупредил».
        Впрочем оснований для каких-либо подозрений у меня не было.
        — Про немца не забыл? — напомнил я Краеведу.
        — Нет, Адриана Анатольевна предупредила, что он здесь задержится на пару дней.
        Меня она об этом не уведомляла, но я не обиделся.
        — По «Гипотенузе» ничего нового? — спросил я обоих одновременно.
        На всякий случай.
       — Ничего, — ответили мне.
        Но если «ничего» Краеведа прозвучало со вздохом, и – естественно, то в устах Тягина мне послышалась некоторая фальшь. Впрочем, я отнёс это на его естественное нежелание посвящать Краеведа в наши финансовые проблемы.
        Возможно он также опасался, чтобы я не проговорился Краеведу о его негласном перемещении в статус невыездного.
         Тягин несколько поспешно принялся расспрашивать Краеведа о подробностях его обустройства в усадьбе, но тот ненавязчиво перевёл разговор на желательность его поездки в Саратов. На что Тягин сослался на необходимость согласовать это со Старожиловым, возможность чего , по его словам, могла появиться лишь на следующий день.
        Тут мне позвонила Адриана Анатольевна. Примерный временной режим и маршрут экскурсии, который она описала мне заранее, был подтверждён.
        К моему удовольствию, губернатор наш остался в Переяславле, отправив вместо себя заместителя, советника и министершу культуры с челядью. В противном случае мой выход на общение с человеком из Башни через его, губернатора, голову мог быть  воспринят весьма болезненно, ввиду некоторой ему присущей мнительности. Вне всяких сомнений, соответствующий доклад позже ему поступил. Однако это было в любом случае лучше, чем его собственные визуальные неприятные ощущения, полученные в непосредственной реальности.
        На остальных можно было не обращать особенного внимания, а значит - настала пора ловить момент для встречи с человеком из Башни.
        На удивление, в этот раз он сразу же ответил на мой звонок.
        Торжественная часть только что закончилась, экскурсия же – ещё не началась. Момент для встречи – самый подходящий. Действительно, примкнуть к процессии позже, по ходу её движения, ожидая где-нибудь на пути, или, возникнув «из лесу» было бы не лучшим решением.
        Безусловно, в подобном случае я был бы воспринят знающими меня местными деятелями как мелкий и суетливый проситель, пытающийся изо всех сил ухватить благодетеля хотя бы за край одежды.
        Что было категорически неприемлемо.
        Помимо привлечения лишнего внимания, это также исключало бы возможность поговорить наедине. Поэтому сейчас же, и без объяснений покинув слегка озадаченных  Тягина с Краеведом, я быстро направился в сторону вестибюля, в котором уже собирались участники мероприятия.
        На это понадобилось не более двух минут.
        В просторном, светлом помещении, очевидно когда-то использовавшемся для светских мероприятий, присутствующие группировались по рангу и знакомству. Лишь некоторые, по каким-то причинам обойдённые общением, одиноко изображали скептицизм и независимость.
        Человека из Башни я обнаружил в компании откомандированных губернатором сановников, Адрианы Анатольевны, и немолодого, высокого и полноватого господина с крупными чертами лица и густой, с сильной проседью шевелюрой, одетого дорого, но несколько небрежно. Впрочем, рядом с ним находилось ещё одно лицо, а именно девушка, отчего-то напомнившая мне проститутку, по прихоти клиента-извращенца изображающую деловую женщину.
        Однако я тут же мысленно извинился, поняв, что девушка – переводчица, а господин – тот самый правнук инженера Глыбова, бывшего владельца усадьбы, и нескольких десятков гектаров земли в её окрестностях.
        Не знаю, представлял ли правнук себя в роли наследника, но вёл он себя, как мне показалось, едва ли не надменно, что-то произнося со снисходительным видом.
        Я подошёл ближе. Человек из Башни, заметив, кивнул мне, жестом попросил прощения у собеседников. Затем направился навстречу. После рукопожатия мы отошли к окну, подальше от лишних ушей, которые в немалом количестве были бы не прочь настроиться на приём звуковых сигналов с нашей стороны.
        Понимая, что времени у меня мало, я коротко изложил суть дела.
        — Ясно, — понимающе улыбнулся человек из Башни.
        Похоже, что подобная ситуация была для него не в новь. Он что-то пометил у себя в смартфоне, и участливо похлопал меня по плечу.
        — Не стану ничего обещать. Но – подумаем. Сам позвоню. В любом случае – поздравляю!
        — С чем? — не понял я.
        Он удивлённо вскинул брови.
        — Ну как… Испытания же завершились… Вчера. Успешно. Вы не в курсе?
        — Нет, — признался я, — не доложили.
        — Значит – докладываю! Прошу прощения.
        Человек из Башни с улыбкой пожал мне руку, и вернулся к своим спутникам, которые, включая Адриану Анатольевну, и исключая немца, с интересом на нас поглядывали.
        Конечно, я ожидал услышать нечто иное, чем опасение что-либо обещать. Но – ошибся. Теперь же, после успешных испытаний, выходило, что мы со своими проблемами и вовсе становимся не нужными никому их тех, кто мог бы помочь их решить.
        Что ж, нужно было оповестить Тягина с Краеведом. И, теперь уже не спеша, я направился к бывшему дому управляющего.
        «Почему Старожилов не сообщил? — подумалось мне. — Не счёл нужным? Ну да, к чему спешить теперь… Одни лишь мы фиксируем убытки, все остальные – прибыль. Эх, хоть правда – потребовалась  бы доработка какая»…
        Но тут же пришла мысль о том, что скорее всего, теперь и в этом случае смогут обойтись без нас.
        Приближаясь к номеру Краеведа, я уже издали услышал доносящийся из него  громкий и разнооктавный храп. Дверь оказалась приоткрыта. На кровати Краеведа в одежде развалился Тягин. Храпел он. Сам Краевед сидел за компьютером, подперев голову рукой, и внимательно глядя в погасший экран. На столе , окружённая отнюдь не бюджетной закуской, главенствовала на три четверти опорожнённая бутылка ирландского виски любимого Тягиным бренда. На полу у стола стояла вторая, пустая. А третья, тоже пустая, лежала рядом.
        Вся снедь явно была привезена из города, что указывало на выглядевшее абсолютно нелогичным намерение Тягина устроить здесь пьянку. Теперь Краевед имел все шансы снова уйти в запой, чего мы прежде так старательно пытались избегать.
        Заиграл какую-то попсу телефон Тягина, лежащий на столе. Сам он даже не пошевелился. Я посмотрел – звонил Старожилов. И не в первый раз. Я попытался позвонить ему со своего телефона, но тот  не ответил.
        Неужели было нечто, о чём мне не положено было знать?
        Краевед медленно развернулся вместе со стулом, и, не поднимаясь, подвинул себя к столу.
        — Будьте любезны отведать… — произнёс он вполне трезвым голосом.
        С этими словами он налил мне из початой бутылки в пластиковый стаканчик, из которого кто-то до меня уже пил.
        — К вашим услугам, — прибавил он, широким жестом окинув стол.
        И, спохватившись, тут же предложил мне одноразовую вилку, предварительно извлекши её из банки с красной икрой.
        Себе он, к моему удивлению, не налил.
        — Обратите внимание, — с характерной пьяной иронией продолжил он. — Лобсеры! О! Да! Ло-о-о-о-обсеры же! Да кто их нынче не пробовал? Да самый захолустный офисный планктонёр, которому жисть – в минус, ежели не выехал он в отпуск на тёплые моря, и тот - погрыз, и на фото запечатлился с этим раком раскоряченным…
        По окончании всех  сегодняшних мероприятий я намеревался  доставить Адриану Анатольевну домой, оставшись у неё же гостить. Поэтому от предложения Краеведа как-то даже без сожаления отказался.
        Тот серьёзно и понимающе кивнул, будто прочёл мои мысли.
        Взял стакан, и, посмотрев сквозь него в окно, поставил на место.
        — Не поеду я никуда, — сказал он. — Здесь буду где-нибудь. Там пидорасы и педофилы. Ненавижу. И этот такой же! Верно Тягин сказал!
        Он погрозил пальцем куда-то за дверь.
        Не сложно было догадаться, о ком шла речь, но вот что имел в виду Тягин?
        Тот же, не меняя положение, продолжал извергать звуки, похожие на авангардистскую интерпретацию пения какой-то неведомой птицы.
        — А семья-то какая там, в Чехии, или – где, есть?
        Краевед вздохнул, и как-то обречённо посмотрел на меня.
        — Ничего серьёзного, — сказал он. — Баба, да – есть. То есть – уже нет. И дочь взрослая. И ещё дочь от бабы, до этой которая была. Они, понимаешь, познакомились – бабы-то. И решили жить вместе. Срамота! И что? Куда я?
        Он  выразительно сплюнул, после чего умолк, глядя в одну точку.
        Пытаясь дозвониться до Старожилова, я обнаружил у себя непринятый звонок от Артёма. Звук в телефоне я выключил, как только отправился на встречу с человеком из Башни.
        Решив позвонить сейчас, я показал Краеведу телефон, затем кивнул на храпящего Тягина, а пальцем – на собственное ухо, и кивнул на дверь.
         Краевед изобразил рукой жест, означающий полное понимание того, что в такой обстановке разговаривать по телефону совершенно невозможно.
        Я вышел в коридор.
        Артём не ответил.
        Едва я вернулся, от него пришло смс.
        «Я на занятиях. Ты в курсе?»
        «Да. Жаль, что не от тебя, — ответил я, — но это не важно».
        «Боялся выглядеть треплом. Туда-сюда. Но решил. Ты за»?
        « Всегда за ответственные решения. Надеюсь, так и есть. Желаю успеха. Пиши на почту подробнее. Звони».
        В ответ я получил эмодзи в виде поднятого вверх большого пальца.
        Пообщались, ядрён батон.
        Тягин храпел, кажется ещё громче, мешая представить, как же всё здесь выглядело лет сто пятьдесят назад.
        Когда я вернулся в номер, он лежал, повернувшись теперь на бок. Краевед же, со стеклянными глазами, снова сидел перед компьютером. Но теперь экран светился, и на нём медленно из стороны в сторону вращались какие-то косозубые, в трёхмерном изображении, шестерни.
        Пластиковый стакан стоял нетронутым.
        — Нужен второй экран, приперает уже, — проговорил отстранённо Краевед, едва я вошёл.
        При этом он даже не повернулся в мою сторону.
        Он изменил несколько цифр в таблице внизу справа, и шестерни, до того вращавшиеся не синхронно, словно разлучённые жестокой судьбою влюблённые, вдруг соединились. Зацепление казалось идеальным.
        — Получилось? — спросил я.
        Краевед отнюдь не выглядел довольным.
        — Марку стали менять надо, — пояснил он, будто я мог его понять. — Износ у них быстрее пойдёт. Швейцары бы такого ни за что не допустили. А эти… Ладно, для нефтяников ещё сойдёт. Сдохнет редуктор – другой поставят. А вот для авиации – ни-ни. Я б не взялся при таких исходных. Понимаешь?
        — Смутно догадываюсь чуть-чуть через чуть, — признался я.
        — Всё ты… вы понимаете! — погрозил пальцем Краевед. — Вон тот ( он кивнул в сторону Тягина), который ртом, слышь, пердит, и то старается казаться глупее, чем есть. Один я тут у вас тупой, хоть и способный…
        — Да вы работайте, работайте, — сделал я успокоительный жест. — Я выйду…
        — Ни в коем случае! — воскликнул Краевед. — Вы – гость! Извольте откушать, в конце концов! Не заставляйте меня держать вас за фалды, так сказать!
        Он был настроен в высшей степени решительно.
        В этот самый момент мне позвонили по работе. Там было не всё хорошо, но возникшие проблемы по сравнению с «Гипотенузой», виделись отнюдь не критичными. Тем не менее, отборный мат, коим к собственному же удивлению, не замедлил разразиться, произвёл на Краеведа внушительное впечатление.
        Он даже пытался дирижировать одной рукой, вслушиваясь в мои ненормативные пассажи.
        — Позвольте, я уж выйду, — попросил я, закончив. — А то тут всё только начинается…
        Краевед развёл руками, давая понять, что чувствует себя не в праве мне препятствовать.
        — Живой русский говор вдохновляет в некотором роде, — заметил он. — Работаем!
        Я показал пальцем на экран с вращающимися  шестернями.
        — Умеете же! Восхищён!
        Краевед поднял глаза вверх, и на секунду задержал взгляд на лепнине потолка.
        — Аура, знаете ли… Не имею права не соответствовать.
        Я оставил его, и долго ещё решал по телефону самые разнообразные вопросы.
        А когда вернулся, тут же позвонила Адриана Анатольевна.
        Пришлось снова выйти в коридор.
        — Всех что ли спровадила? — сразу поинтересовался я.
        — Всех, да не всех…
        Поскольку уныние и беспокойство по мелочам отнюдь не были ей свойственны, озадаченный тон её заставил меня слегка напрячься.
        — Фон Рёнке наш что-то, кажется, пьёт многовато…
        — Кто? — переспросил я. — А – этот… Глыбов – не Глыбов? И что?
        — Сидит в винном погребе.
        — Да кто ж ему наливает?
        — Представь, наши деятели целую коробку со всеми принадлежностями презентовали!
        Похоже, изо всех посетителей усадьбы Глыбова, трезвым оставался один лишь я.
        Было непривычно и тревожно.
        — Он, что один там бухает? — уточнил я.
        — С Костичем, — вздохнув, пояснила Адриана Анатольевна. — И эта там, которую он из Москвы привёз…
        — А Костич откуда?! — воскликнул я.
        — Заехал вот, — устало констатировала она.
        Теперь мне стало почти весело.
        — Так чем могу быть полезен?
        — Ты знаешь, я бы попросила тебя до утра проследить тут… На всякий случай. Если можешь… А я доеду домой на служебке.
        В подведомственном Адриане Анатольевне учреждении имелся служебный автомобиль крайне бюждетной марки. Настолько, что Адриана Анатольевна не решалась показываться на нём в Переяславле-Заречном.
        — Здесь я оставлю Анюту тоже, — прибавила она. — Помимо стандартного дежурства. Мало ли что…
        — Это горничная твоя?
        — Горничных теперь нет, — поправила меня Адриана Анатольевна. — Сотрудница. Нет, если хочешь, я тоже останусь… Просто что-то устала…
        — Езжай, давай, —  без особого удовольствия согласился я. — Отдыхай. Пусть хоть номер мне приготовят.
        — Анюта всё сделает, — с готовностью подхватила Адриана Анатольевна. — Я дам ей твой номер телефона. Можно?
        Будто бы у меня были варианты.
        — А мне – её, — попросил я. — Чтобы не искать. А то испарится куда…
        — Хорошо! Тогда – до завтра? Только ты сам-то не того… Ладно?
        — Как можно! — деланно возмутился я. — Я же дежурный по части!
        На самом деле, в сложившейся обстановке я был уверен, да более того – почти убеждён, что  трезвым мне остаться до утра никак невозможно.
        Но заблуждения не устают сопровождать нас даже в самых, казалось бы, прозрачных ситуациях.
        А пока нужно было покурить.
        Анюта явилась минут через двадцать, и мгновенно оценив ситуацию, многозначительно хмыкнула, а затем объявила мне, что номер по указанию Адрианы Анатольевны, приготовлен. Затем вручила ключи, и, укоризненно покачав головой, отправилась прочь.
        Её походка неожиданно удивила меня не сказать, чтобы – грацией, скорее какой-то странной сбалансированностью движений.
        — Анна, вы танго, часом не танцуете? — крикнул я вслед.
        Сам я танцевать никогда не умел, и теперь уж, тем более, не научусь.
        — Ламбаду. По праздникам, — бросила она, удаляясь.
        «Ступай, профура, — незлобиво проворчал я себе под нос. — Ножки-то пряменькие»…
        И со странной ностальгией подумал о том, как же давно не приходилось мне нигде дежурить…
        Но раз такое случилось, требовалось что либо проинспектировать. И, из чувства возложенной ответственности за благополучие дорогого иностранного гостя, начал я с винного погребка.
        Трезвому мужчине наблюдать за пьяными можно либо со злобным осуждением, подобно вынужденному завязать алкашу, либо со смиренным состраданием праведника, либо со снисхождением того, кто чуть позже тоже возьмёт своё.
        Безусловно, есть и сознательно не пьющие. К сожалению, однако, далеко не все из них – люди порядочные.
       Но любой фигурант озвученного списка, уверенно заявит, что вот так вот ни за что не нажрётся.
        Именно последнее пришло мне в голову, едва заглянул я в тот самый винный погребок.
        За столом, стилизованным под трактирный, напротив друг друга сидели фон Рёнке и Костич. Оба нависали, каждый над своим краем, отчего лица их были небезопасно близки друг к другу.    Лица эти были почти одинаково красными, но природная смуглость Костича давала более естественный оттенок, в отличии окрашенной бледности немца.
        Своды помещения были сильно ниже, чем в том же доме управляющего, но  освещение было локализовано относительно посадочных мест таким образом, что физиономии нагнувшихся друг к другу спорщиков казались зловеще выступающими из полумрака.
        Паёк от губернского чиновничества ничуть не уступал тягинскому. Раве что вместо виски присутствовала наша региональная водка с завода, который я считал давно закрытым столичными конкурентами.
        Посуда и столовые приборы явно выигрывали по сравнению с только что мною виденным. Стаканы были из стекла и – гранёными.
        Ответственная за погребок дама, из местных, насупилась в уголке за стойкой-прилавком. Ей явно хотелось домой.
        Переводчица сидела с торца стола, опасливо чуть отодвинувшись. По испуганному выражению её лица можно было предположить, что разговор принимал серьёзный оборот, а также, что имеющееся в наличии знание немецкого не позволяло ей достойно отразить весь многообразный спектр идущей дискуссии.
        «Э… Да как бы тут до мордобоя не дошло», — подумал я.
        И, поздоровавшись, приземлился с противоположного от переводчицы края стола. Та взглянула на меня так, будто безмолвно просила о помощи.
        С Костичем мы поприветствовали друг друга кулак об кулак, причём я был назван сватом.
        Фон Рёнке же, взглянув изподлобья, видимо решил, что я не заслуживаю особого внимания, и снова перевёл  тяжёлый взгляд на оппонента.
        — Вы, немцы, развалили Югославию, суки! —  с напором произнёс Костич. — Замутили и хорватов и словенцев, твари позорные!
        Он повернул голову к переводчице.
        — Переводи! — скомандовал, — И всё – точно чтобы!
        Девушка, осторожно подбирая слова, и исправляясь, что-то проговорила по-немецки.
        Фон Рёнке, не замечая стекающую в углу рта слюну, принялся с жаром возражать.
        Раза три он упомянул Тито, и я догадался, о чём речь.
        — Он один вас всех держал, без него вы давно бы рассыпались, — опасливо выразилась переводчица, косясь то на Костича, то, почему-то – на меня. 
        — … и вообще, — продолжила она, выслушав фон Рёнке, — вы, сербы должны быть довольны, освободившись от остальных.  Они вам зачем? Тито строил Югославию за ваш счёт, как Ленин свою Россию за счёт русских. Да при этом заигрался с англосаксами. А у вас немцы во всём виноваты! Чушь!
        — Выходит, вы нам помогли балласт скинуть, накачав этот балласт оружием, чтобы надёжнее скинулся, так? — язвительно сощурился Костич.
        Я молча следил за прениями, не имея никакого желания вмешиваться. Во-первых из-за недостаточной погружённости в тему, а во-вторых – что с пьяными спорить? Поэтому в порядке выравнивания сложившейся неоднозначной ситуации начал подумывать, не пришло ли время и мне  заложить  за воротник. Однако дискуссия опасно обострилась.
        — Хорватов Ватикан поджёг, а не мы! А у вас, сербов, вообще – никакого порядка! Как вот у них, у русских. Только они хоть воевать умеют. А вы – нет! Вот и бьют вас все!
        Кажется, произнеся это на русском, переводчица втянула голову в плечи, и инстинктивно немного отодвинулась.
        Костич выпрямился, и, похоже, собрался подниматься.
        — Да я тебя, гнида фашистская, сейчас вон там на сосне своей повешу! — указав куда-то вовне, произнёс он с тихой холодной яростью.
        Вместо перевода последовала пауза, но фон Рёнке наверняка уловил смысл послания.
        Он, конечно, был крупнее Костича, но значительно старше, а потому шансов супротив того не имел. Но в любом случае,  никаких шансов обоим давать было нельзя.
        Подойдя к Костичу сзади, я положил руки ему на плечи, которыми он тут же попытался встряхнуть, освобождаясь. И грозно, повернув голову, на меня покосился.
        — Международный скандал, — пояснил я как можно короче. — И не подводи Адриану Анатольевну.
        При упоминании Адрианы Анатольевны Костич на мгновение напружинился ещё больше, но тут же обмяк.
        — Война! — произнёс он. — Всегда – война! С ними!
        Он указал пальцем на фон Рёнке.
        — Знаете, где ночевать? — спросил я у переводчицы.
        Она отрицательно покачала головой.
        — Надо закрывать! — напомнила о себе буфетчица.
        — Проводите их, пожалуйста, — попросил я. — До… как там у вас это называется…
        — Знаю, — перебила меня она. — Собираемся!
        Переводчица принялась что-то объяснять фон Рёнке. Тот тяжело поднялся, и не глядя на Костича, направился к вешалке с одеждой.
        — А ты куда? — спросил я у Костича.
        — Поеду, — уверенно заявил он.
        Уже стемнело, да и без того его состояние оптимизма не внушало.
        — Давай, выпьем, — предложил я.
        — Давай, — охотно согласился Костич.
        — Только не здесь, — добавил я.
        — А где? — недоумённо спросил он.
        — Пошли.
        Я, не слишком поспешая, собрал всё, что смог со стола в удачно подвернувшийся пакет.
        Нужно было выиграть время, и позволить немцу удалиться.
        Затем мы вышли на улицу, и я позвонил Анюте.
        — Что ещё? — недовольно спросила она.
        — Гость тут ещё один, — как можно дружелюбнее пояснил я. — Разместить бы…
        — Ничего не знаю. Распоряжений не было. Звоните Адриане Анатольевне, — отрезала Анюта.
        Пришлось звонить Адриане Анатольевне, которая, конечно же, всё быстро решила. Вслед за чем, мы с Костичем направились к дому управляющего.
        Конечно, оставался риск того, что там они снова столкнутся с немцем. Но я рассчитывал, во-первых, на то, что тот к нашему появлению уже завалится спать, а во-вторых – напоить Костича.
        Шли мы медленно, учитывая состояние последнего, что, как я уже отметил, меня вполне устраивало. Но, достигнув номера Краеведа, где всё ещё продолжал выводить свои низкочастотные трели Тягин, мы остановились.
        Потому, что из номера напротив, донеслись приглушённые женские крики, сопровождаемые громким рыком неясного происхождения.
        Костич, не раздумывая, рванул ручку двери. Та оказалась заперта изнутри.
        Из своего номера выглянул Краевед. Определить его состояние навскидку было затруднительно.
        Костич ударом ноги вышиб дверь, но, вломившись внутрь, споткнулся и растянулся у входа.
        Фон Рёнке пытался изнасиловать переводчицу. Не знаю, действительно ли сопротивлялась она, или лишь делала вид. В момент нашего вторжения она была уже немцем обездвижена, и последний как раз собирался успешно завершить начатое.
        Воспользовавшись случившейся заминкой, я быстро достал телефон, и сделал несколько снимков, дополнив ещё и коротким видео.
        В этот момент из-за моей спины молнией промелькнул Краевед. Он подскочил к постели, где весь срам происходил, и в секунду свалил пытавшегося подняться навстречу немца «двойкой» по первости - в левое ухо, и, следом - справа снизу в челюсть.
        Фон Рёнке, закрыв глаза, рухнул рядом с постелью.
        — Наконец-то! — радостно возвестил возбуждённый Краевед. — Пидорасы! Педофилы! Все -суки!
        — Так разве он – того? Это самое? — попытался уточнить я, кивая на пытающуюся привести себя в порядок, дрожащую переводчицу.
        — Не важно! — уверенно возразил Краевед. — Всё равно – пидорас!
        Костич, поверженный сам собой, наконец, сумел подняться.
        — Где удар ставил? — не без восхищения спросил он Краеведа. — Хотя – всё равно. Одобряю!
        Он крепко пожал Краеведу руку, заставив того поморщиться от боли.
        — А я не успел, — разочарованно прибавил он, присаживаясь на опрокинутый стул.
        «Дело, однако, не шуточное, — подумал я. — А главное – для Адрианы Анатольевны».
        Немец зашевелился. Что было уже не плохо.
        — Вам нужно будет дать показания, — обратился я к переводчице. — Если понадобится…
        — Я не могу, — испуганно возразила она. — Он мне не заплатит… Ничего же не случилось…
        — Вы замужем? — строго спросил я.
        Она опустила глаза, и ничего не ответила.
        — Фотки посмотреть не желаете?
        Нашу беседу прервал шум в коридоре. Через минуту в дверях появился полицейский наряд.
        «Не могли они так быстро! — поразился я. — Ну, никак не могли»!
        Оказалось, что в полицию позвонила работница усадьбы, готовившая номер для Костича. УАЗик из райотдела, который был на всякий случай направлен на торжественное мероприятие, ещё не успел далеко отъехать, задержавшись где-то неподалёку.
        Двое невозмутимых местных парней в форме окинули место происшествия понимающими и ироничными взглядами.
        Из-за их спин, вытягивая шею, выглядывала Анюта, которая, при этом с кем-то разговаривала по телефону. С кем – было понятно, поскольку Адриана Анатольевна тут же мне позвонила. Но  говорить с ней я пока не мог.
        Немец уже открыл глаза, но продолжал сидеть на полу, облокотившись спиной на кровать. Сильных видимых повреждений он, кажется, не получил. Разве что слегка кровоточила губа, очевидно прикушенная.
        Переводчица, поёживаясь, притулилась к стене поодаль.
        — Так, чей номер? — проникновенно произнёс высокий, румяный сержант.
        — Мой, — тихо ответила переводчица.
        — И что произошло?
        Женщина, запинаясь, изложила свою версию, согласно которой сидящий на полу гражданин Германии не очень корректно повёл себя по отношению к ней. А смелый сосед из соседнего номера вступился, и защитил.
        — А вы – кто? — спросил сержант у меня.
        — Мы гости торжественного мероприятия. Посвященного. — Ответил за меня, и заодно – за себя Костич. — Добрый вечер, Лёха. Ты лучше…
        Сержант прервал его, внушительно откашлявшись.
        Тут требовательным тоном заговорил фон Рёнке. Переводчица, не без видимых сомнений, пояснила, что он настаивает на факте неспровоцированного нанесения ему телесных повреждений. И грозит жаловаться в посольство Германии.
        — Пусть завтра пишет заявление, — сухо произнёс сержант. — А вы сейчас – с нами.
        Это относилось к Краеведу, который стоял, скрестив руки на груди, и презрительно поглядывал на немца.
        — Пошёл одеваться, — спокойно отреагировал он.
        И вскинул вверх сжатый кулак.
        — Фашизм не пройдёт!
        Перед тем, как удалиться, он внушительно произнёс что-то по немецки, кивая на переводчицу.
        Я попытался убедить полицейских оставить Краеведа в покое до дальнейшего разбирательства, но сержант был вежлив и непреклонен.
        Он записал номера телефонов присутствующих, исключая Костича. Затем задал переводчице ещё несколько уточняющих вопросов, напомнив, что они с немцем должны завтра прибыть в райотдел.
        — Вы тоже можете, — обратился он ко мне. — Как свидетель.
        Краевед в шапке и пальто уже стоял в коридоре в непреклонной готовности принять текущий удар судьбы, которого он если и не жаждал, то вовсе не стремился избежать.
        Так что задержание его прошло во вполне тёплой и дружеской обстановке.
        Я подошёл к фон Рёнке. Он поднялся и сидел теперь на кровати.
        — Смотри, — сказал я, доставая телефон.
        Уверен, что он всё понял и без перевода.
        — Надеюсь, что вам приготовили отдельные номера? — спросил я переводчицу.
        — Конечно, — смутилась она.
       — Тогда занимайте второй, и запритесь на всякий случай. А этому утром объясните, что он сядет в русскую тюрьму, если не изменит своих показаний. И сами тоже соображайте.
        Костич  угрюмо добавил что-то по сербски, погрозив немцу. Анюта показала ему номер, в дверях которого он чуть было на неё не упал, но был ловко пропихнут внутрь. Судя по раздавшемуся звуку, падение всё же произошло.
        «Эх, зажать бы Анютку»! — подумалось мне.
        Однако, даже если та, в случае чего, и не проговорилась бы Адриане Анатольевне, последняя быстро всё поняла бы, пользуясь безошибочным женским чутьём.
        Хорошо, что я был трезв. А потому не лишён чувства ответственности за всё здесь происходящее и элементарной рассудительности.
        Зато – единственный изо всех лишён на сегодня пристанища. Номера мне никто не приготовил, а беспокоить успевшую исчезнуть Анюту я не стал. Конфисковав у спящего уже немца стул, я пристроился в конце коридора, у окна. Визуальный контроль на случай неадекватного поведения кого либо из участников беспорядков был обеспечен.
        Наконец, можно было доложить обстановку Адриане Анатольевне.
        — Я теперь не усну, — констатировала она. — Завтра будет что-то…
        Мы не договорили.
        Из номера Краеведа, щурясь, и недовольно озираясь по сторонам, появился Тягин. Он остановился посреди коридора. Я издали помахал ему рукой, подошёл ближе, обнаружив при этом, что бизнес- партнёр мой лицом сделался  зеленоват и пухловат. Хотя мутности взгляда не ощущалось, что давало надежду.
        — Где? — спросил он, почему-то окинув жестом коридор. — Этот самый.
        — Ты опохмелился? — поинтересовался я.
        Тягина передёрнуло.
        — Не хочу, — буркнул он. — Не буду. А где Краевед-то?
        Я разъяснил – где.
        — Года два могут теперь впаять запросто, — предположил Тягин.
        Он, будто бы, и не был сильно удивлён, что я приписал специфическому его состоянию.
        — А ты зачем напоил ?
        — Чтобы посадили, — спокойно ответил Тягин.
        И, в ответ мой недоумённый взгляд, пояснил.
        — Чтобы Глыбову морду набил, а потом – посадили.
        — Не понял, — признался я.
        — Теперь у него не будет повода обвинять меня в том, что он не сможет вернуться в Европу свою, ясно? У него был выбор: бить морду, или – не бить морду. Он решил бить. Так что…
        Теперь озлобленность Краеведа на правнука Глыбова, и упоминание при этом Тягина нашли своё объяснение.
        — Ты серьёзно? — переспросил я. — А если сейчас он срочно понадобится?
        — Не понадобится, — устало махнул рукой Тягин. — Вчера звонил Старожилов. Всё. Прошли испытания. Дальше без нас спокойно обойдутся.
        — Отчего же он мне до сих пор не позвонил?
        — Я попросил. Вдруг ты Краеведу проговоришься, а он начнёт требовать расчёт и билет в Европу.
        Тягин говорил монотонно, невыразительно и совершенно спокойно.
        — Против тебя здесь ничего нет, — продолжил он. — Тебе нечего беспокоиться. Против тебя здесь всё то же, что и против меня. А это – так, боковик. Мои проблемы. Краевед тебе – никто.
        — Проблемы будут теперь у Адрианы Анатольевны, — жестко возразил я. — Оно мне надо?
        — Не подумал, — согласился Тягин. — Упустил я этот момент.
        — Тебе просто плевать было на это. А не упустил. И, во вторых – Краевед ещё до твоего появления сегодня сказал мне, что уезжать никуда не собирается. Передумал. Разве что – в Саратов, по делам.
        Тягин не то, чтобы оживился, скорее – повысил уровень сосредоточенности. Мышцы лица его, до того застывшие, начали демонстрировать некоторые движения.
        — Ты имеешь что-то предложить? — спросил он.
        — Проще простого! Всё ныне здесь произошедшее должно быть тихо спущено на тормозах.
        — Логично. Кого ты видишь в качестве тормоза?
        — Тебя.
        Не далее метров пятидесяти от СПТИ, через дорогу, располагалось помпезное здание губернского управления Министерства внутренних дел. В здании том много лет трудился дядя Тягина. Он не был человеком высокопоставленным, но всегда оказывался незаменимым сотрудником для всех меняющихся министров. Настолько, что его, по словам Тягина, даже не отпускали на пенсию.
        — Звони, давай, — попросил я дружески, безо всякого нажима. — Ещё не поздно, чтобы он связался с начальником райотдела, и предупредил. С утра тот может  закрутиться. А я тебе обещаю, что Краеведу ничего не скажу. Пусть думает про тебя хорошо.
        Пожалуй, Тягин был должен мне не так уж мало, чтобы воспротивиться. А потому вернулся в номер, где оставил телефон. Дверь была открыта, но разговора я не разобрал, так как прошёл он спокойно, безо всяких повышенных тонов. Что радовало.
        — Всё, — оповестил меня Тягин, выглянув в дверь. — Процесс пошёл. Я – спать.
        Всю ночь я провёл в коридоре, выходя лишь покурить. Адриана Анатольевна примчалась рано утром, организовала  усиленный завтрак, и следом собрала всех участников столь неблагоприятных для неё событий у себя в кабинете.
        Фон Рёнке был внешне спокоен. Переводчица заметно стыдилась, но шепнула мне, что у немца в действительности с челюстью не всё хорошо, а левое ухо стало плохо слышать.
        Костич и Тягин удивительно, и невыразимо чем-то напоминали друг друга, и оба помалкивали.
        После прояснения ситуации, и позиции потерпевшей стороны, которая сводилась к обсуждению размера и состава компенсации понесённого ущерба, я намеревался отвезти Адриану Анатольевну, немца и переводчицу в райцентр.
        Однако, неожиданно всё изменилось.
        Позвонил начальник районного отдела полиции, который сообщил, что сам лично выезжает в усадьбу Глыбова.
        И вскоре он, действительно, прибыл. Захватив с собой двоих, уже новых, полицейских, и – Краеведа.
        Оказался он человеком в погонах майора, лет сорока, с быстрыми, нетерпеливыми движениями, круглолицым, и коротко подстриженным.
        «Не дать не взять – охотник и рыболов», — подумал я.
        С Костичем он поздоровался отдельно едва заметным кивком головы, а скорее даже – характерно быстро зажмурившись.
        Остальным представился официально.
        Кабинет Адрианы Анатольевны был не велик, но неплохо обставлен. К рабочему столу её, под прямым углом примыкал стол для совещаний. За которым мы и расселись – фон Рёнке с переводчицей – с одной стороны, я, Краевед, Тягин и Костич – напротив. Адриана Анатольевна пристроилась с торца того же стола, предложив майору своё кресло.
        Майор согласился без колебаний, двое его сопровождающих уселись на стулья у окна.
        Переводчица, надо заметить, заняла место не рядом с немцем, а через пустующий стул. Причём – со стороны якобы повреждённого уха.
        Майор открыл было рот, чтобы начать говорить, но фон Рёнке опередил его.
        Он потребовал адвоката и присутствия консула.
        — Вас в данный момент ни в чём не обвиняют, — сухо, почти с угрозой, возразил майор. — Мы  для начала просто побеседуем. А там будет видно.
        Подождав, пока переводчица закончит громко разъяснять  смысл произнесённого, он снова обратился к немцу.
        — У вас есть претензии к данному гражданину?
        Он указал на Краеведа.
        Тот что-то угрюмо , и внушительно произнёс по немецки.
        — Вам слова не давали, задержанный, — перебил его майор.
        Краевед, извиняясь, приложил руку к груди, и как бы в своё оправдание что-то коротко  произнёс. Правда, почему-то опять же – по немецки.
        Майор бросил  на него грозный взгляд.
        Я быстро достал телефон, и, по возможности, громче выложил его на стол, так, чтобы привлечь внимание сидящих напротив. К чему прибавил угрожающее, как мне показалось, выражение лица.
        Фон Рёнке покосился в мою сторону, и, не выказав никакой реакции, что-то проговорил явно требовательным тоном.
        Его спутница, вместо перевода, стала что-то негромко, но эмоционально возражать по немецки. Я посмотрел на Краеведа. Тот едва заметно улыбался, глядя в потолок.
        В течение примерно пяти минут мы всё терпеливо слушали перепалку, смысл которой с нашей стороны был понятен только Краеведу.
        Наконец, майор громко откашлялся, и посмотрел на часы.
        — Господин фон Рёнке готов заявить об отсутствии претензий к господину… — начала переводчица.
        — Хомичу, — подсказал Краевед.
        — … в случае, если ему будет гарантирована оплата лечения повреждений, полученных  вследствие причин, к которым господин Хомич оказался косвенно причастен.
        Она вопросительно посмотрела почему-то на меня.
        — Хомич, гарантируете? — спросил майор.
        — Конечно! — уверенно подтвердил Краевед. — Никаких проблем!
        Разумеется, никто не имел ни малейшего представления о том, какая сумма понадобиться. Но сейчас это было не важно.
        Еще минут двадцать ушло на написание, и должное оформление всех необходимых бумаг.
        Вслед за чем полицейские отбыли, оставив Краеведа, и не без иронии пожелав всем нам здоровья и благополучия.
        Нужно было освобождаться от немца.
        Поэтому я предложил для начала отвезти его в клинику Алёны для предварительного осмотра. Он согласился с некоторым неудовольствием, рассчитывая, как я понял, на лечение, на худой конец, в Москве. Однако заверения в том, что платить за консультацию не придётся, сыграли свою роль, и усадив их в свой автомобиль, я направился в сторону Переяславля- Заречного.
        Тягин решил выехать позже, поскольку всё ещё не пришёл в достаточно бодрое состояние.
        Краевед с чувством пожал мне руку, молвив «хорошая работа», и попросив отправить ему счёт за лечение немца. На что я заметил, что платить будет Тягин, а  понятное недоумение Краеведа попытался устранить аргументом, что, мол, кто напоил – пусть и отвечает.
        Костича, прощаясь, я спросил, не звонил ли тот с утра начальнику райотдела. На что он ответил утвердительно, подразумевая при этом невозможность поступить иначе.
        — Он, правда, сначала меня отматерил, сказав, что его с этим немцем с вечера уже заколебали, — с некоторым недоумением заметил Костич. — Ну я подумал, может сам уже ему звонил, но по пьяни не помню…
        Адриана Анатольевна выглядела уставшей и расстроенной, несмотря на относительно удачное разрешение ситуации.
        — Всё равно до начальства дойдёт, — уверенно предположила она. — Теперь про спонсорство можно забыть. Приедет, доложит там у себя…
        — Ехала бы ты домой… — посоветовал я. — Довёз бы с удовольствием, да вот – пассажиры…
        Она отрицательно покачала головой.
        — Надо тут всё подчистить после вчерашнего. Опять же вот – дверь выбили… Езжай, позвоню вечером.
        … Фон Рёнке сделали компьютерную томографию, затем осмотрел челюстно-лицевой хирург. Челюсть оказалась сломана. Требовалась операция, не слишком сложная, но предполагающая временную, не меньше недели, наложение швов, и последующую фиксацию специальными приспособлениями. А значит – пребывание всё это время в клинике.
        Немец отказался, и предпочёл ехать в столицу. Я даже не пытался его отговорить. Мало ли что взбрело бы ему в голову за время вынужденного нахождения в Переяславле – Заречном. Разумеется, Алёна предупредила меня о том, что денег москвичи сдерут сильно больше, но этот аргумент  в данном случае отнюдь не был определяющим. Для фон-Рёнке – потому, что он по-любому рассчитывал на халяву. Для меня – потому, что платить я не собирался.
        О последнем я, не откладывая, сообщил Тягину. При этом озвучил  примерную стоимость его непредусмотрительности. К моему удивлению, он не выказал особого возмущения. То ли впал во временную депрессию ввиду надвигающегося банкротства, то ли от содеянной глупости. Угрызений совести я также не исключал, но поместил их в конец списка.
        Немца с переводчицей я отвёз на железнодорожный вокзал, на всякий случай, купив им билеты в соседние купе СВ.
        Прощаясь, переводчица, стесняясь, напомнила мне о снимках в моём телефоне.
        — Да, конечно… — спохватился я. — Забыл совсем.
        И на её глазах удалил всё компрометирующее.
        Правда, на всякий случай – заранее сохранённое.
Глава 7

        Когда мы с фон Рёнке и переводчицей покидали клинику Алёны, прямо у входа остановился  пафосный кадиллак с московскими номерами. Водитель, быстро выйдя, отворил заднюю дверь, и наружу медленно выбрался сильно исхудавший человек с желтоватым лицом.
       Он скользнул по нам безразличным взглядом. Навстречу тут же выпорхнула девушка-администратор вместе с охранником. Но на предложение помочь человек реагировал отрицательным, и, пожалуй, даже – властным жестом. Водитель подал ему выглядящую винтажной трость, опираясь на которую человек направился внутрь.
        «Вип - клиентов, поди, подтягивает Алёнка», — подумал я одобрительно.
        Позже,  я позвонил ей, чтобы уточнить кое-что о состоянии немца. И мимоходом упомянул, решив похвалить, о виденном. Но оказалось, что встреченным мною господином являлся ни кто иной, как владелец клиники Яков Николаевич. Клиника, разумеется, в его собственности была далеко не единственной, но остальные, по большей части, располагались в Москве. Сейчас же он прибыл для заключения договора на поставку томографов с губернским министерством здравоохранения. А заодно проинспектировать свои владения.
        — Заметил, как он выглядит? — поинтересовалась Алёна. — Четвёртая стадия онкологии. Ты знаешь, ведь запретил делать в клинике аборты! Доход, конечно, был, но ладно – обойдёмся. Мне это и без того – не комильфо. Внутренне как-то некомфортно. Такие мелкие девки приходят… И, да - теперь  у него – никаких даже романов на стороне, ты что… ( Мне показалось, что фраза эта была произнесена с необъяснимо странной интонацией).
        Я хотел было уточнить, откуда она знает о таких подробностях личной жизни босса, но вовремя остановился.
        — Ничего, он вон томографы сразу в несколько губерний поставляет, не обеднеет, — закончила Алёна. — И так денег – девать некуда…
        «Такого, детка моя, не бывает», — подумал я, но, опять же, спорить не стал.
        — Что там у Анфисы, не в курсе? — вспомнил, решив сменить тему.
        — Свадьба сразу после Рождества. Раньше хотели, но отец его не велит. Её родителей не будет, не пожелали… Так что – готовься на всякий случай, очень можешь понадобиться. Анонсировна свинья на вертеле.
        «А меня никто и не приглашал».
        Я этого не сказал, потому, что, во-первых, таким образом, получалось, что я как бы напрашиваюсь.  Что напоминало бы каприз сродни женскому. А во-вторых, в этом случае Алёна, безусловно, надоумила бы Анфису позвонить.
        Собралась замуж – пусть взрослеет. В том числе – мозгами.
        Назавтра, несмотря на будний день, я запланировал наплевать на дела, и, наконец, беспробудно выспаться. Но забыл отключить телефон. А может – не забыл, а подспудно решил на всякий случай как бы забыть.
        Около одиннадцати утра позвонила Адриана Анатольевна. Её вызывали в министерство.
        Поскольку сие случилось вопреки обычному распорядку, да ещё и без объявления повестки, можно было предположить если не маржин-колл, то нечто к тому располагающее.
        Поэтому, взяв с неё обещание постоянно держать  меня в курсе развития событий, (что могло бы хоть как-то её ободрить), я принялся собираться на работу. Где меня, что неудивительно, поджидало столько занимательных ребусов, что за их разгадыванием и разруливанием я не заметил наступления вечера. Когда же заметил, решил, что, раз Адриана Анатольевна не позвонила – значит всё не так уж и плохо.
        Но она позвонила. И именно оттого, что – поздно, стало понятно: всё, наоборот, не так уж хорошо.
        — Ты где? — удивлённо спросил я, глядя на часы.
        Было уже семь вечера.
        — В городе, — ответила она. — У мамы.
        — Почему не звонила?
        — А смысл? Тут всё понятно.
        — Что именно понятно?
        — На моё место приходит другой человек. Вот что. Не сейчас. Когда вернусь из декрета.
        Похоже, в ответ я слишком долго молчал.
        — Ты меня слышишь? — спросила она.
        — Давай, я за тобой заеду, — предложил я, не решаясь произнести что-то поумнее.
        — Не надо, маме не очень хорошо.
        — А тебе?
        — Нормально.
        Я, кажется, начал приходить в себя.
        — Сейчас приеду, — сказал я уверенно, и не кривил душой.
        — Не надо, — поспешно возразила она.
        И, вздохнув, прибавила.
        — Ребёнок не твой.
        Мы точно знали, что она не может иметь детей. Я точно знал, что она не признавала никаких искусственных способов оплодотворения. Усыновление ей тоже было не по душе, хотя как вариант рассматривалось. И что теперь?
        Теперь – короткие гудки. И – невозможность  дозвониться.
        На следующий день я прибыл в усадьбу Глыбова.
        У Адрианы Анатольевны проводилось совещание, по завершению которого я, безо всякого уведомления, зашёл в кабинет.
        Она не выказала никакого видимого удивления.
        Я сел напротив.
        — Костич, — сказала она вместо приветствия.
        — Уверена?
        — Да. Знаешь, я всё время молилась о даровании ребёнка.
        — Кто? Ты?!
        — Да, я даже ездила по святым местам. Это ты ничего не замечал… Вы, мужики – тупые.
        Она посмотрела на меня с сожалением. Обычно в её речи редко присутствовали простонародные обороты, и это не было искусственно выработано. О поездках её я знал, но намеренно о них не упоминал, опасаясь её ненароком обидеть. Иногда лучше побыть тупым. Так надёжнее.
        — Однажды мне во сне явилась женщина… Я даже не помню, как она выглядела… Она сказала, что я рожу от человека, у которого не было, и нет детей. Так и вышло. Это произошло один раз. Случайно, когда я была у него на хозяйстве.
        — У вас всех это бывает случайно, и один раз, — насмешливо прокомментировал я.
        Она равнодушно пожала плечами.
        — Он не знает. И я ему ничего не скажу. Если что – пусть думает, что – от тебя.
        — Пусть, — согласился я. — Я не против.
        Мне наверно нужно было именно сейчас сказать ещё что-то важное для неё. Но покажите мне мужика, который знает, что именно нужно сказать женщине вот именно тогда, когда это ей нужно. Альфонсы и голубые – не в счёт.
        — От фон Рёнке ожидали спонсорских вливаний? — спросил я вместо этого.
        — Конечно, — кивнула она. — Но причина не в этом. Нужно было освободить место. Повод нашёлся, хотя официально всё тихо.
        — Короче, в любом случае можешь на меня рассчитывать, — сказал я, поднимаясь. — Звони.
        Что сказать ? Свинья на вертеле – наш верный спутник.
        Имей я склонность к сколь-нибудь тонкой рефлексии, описал бы её, не стесняясь. Но ввиду отсутствия последней, не стану выдумывать лишнего, ибо всё одно - выйдет недостоверно.
        Конечно, я не воспринял услышанное равнодушно, чего уж врать. Но главным моим чувством было удивление. И с этим удивлением я вернулся в Переяславль.
        Где вскоре же удивиться пришлось ничуть не менее.
        Есть у меня такая примета: если толстый, рыжий и кучерявый человек приезжает к вам с утра, не предупредив о причине визита – срочно проветривайте мозги. Ибо их ждёт запредельная нагрузка.
        Всем указанным приметам идеально соответствовал, разумеется, Тягин. Ныне он, правда, слегка , скажем так, постройнел. Говорит, что стал есть меньше сладкого. Но я ему не верю. Просто он втихорца стал ходить в спортзал, чего, непонятно почему, стесняется.
        Хотя – понятно. Вспомнил. Он же сам прежде настаивал на том, что тренироваться должны слабые.
        Но – не суть.
        Он таки явился с утра. И был свеж, возбуждён, и немного подозрителен.
        — Звонил главный конструктор НИИ Бокова, — сообщил он. — Ждёт у себя. Нас обоих. Причём – сначала, заметь,  звонил почему-то тебе. Обижен – не отвечаешь. Пришлось сглаживать. Рановато зашевелились…
        — Никогда не отвечаю на незнакомые звонки, — буркнул я. — Чего ему?
        Я предположил, что  это как-то связано с моей просьбой к человеку из Башни, но надеялся сначала получить сигнал от него самого. Впрочем, сигнал такой мог и вообще не поступить.
        А то мы не учёные.
        А он, замечу, и вправду – так и не поступил.
        — Не знаю – чего.
        Тягин произнёс это так, будто знать на самом деле должен я. И как-то, по - ленински, прищурился.
        — А ты откуда с ним знаком? — спросил  тоном заговорщика. — Контактировал?
        Он будто бы лелеял тайную надежду, на то, что за всем этим кроется какой-то выход из ситуации.
        —  Ни откуда, — честно ответил я. — В упор его не знаю.
        — А что ж тогда так? — не унимался Тягин. — Держишь партнёра в неведении?
        — Ты после последнего выперда с Краеведом на такие темы даже и не заикайся! — возмутился  я. — Чего пристал? Не знаю ничего! Приедем – может, поймём по ходу. Ты, надеюсь, окончательные акты в ООБГК ещё не оформил?
        — Неееет… — протянул Тягин так, будто речь шла о чём-то отдалённым во времени, и почти что – несбыточном. — Затягивают. То - не так, это – не эдак. Играем, так сказать, в пинг-понг.
        — Ну, подыгрывай уж, не забывай, — напомнил я.
        Хотя это было лишним. Он и без меня прекрасно понимал, что сейчас нужно делать.
        Радоваться подобному в обычной ситуации могли бы лишь пламенные мазохисты. Но теперь…
        — Поинтересовался бы, кстати, у одноклассника своего, — предложил я. — Может что знает?
        — Так он уехал! — спохватился Тягин. — На днях вот. Забыл я тебе сказать…
        — Куда? — опешил я.
        Понятное дело, Старожилов теперь не очень-то стал нам и нужен. Но на случай непредвиденной ситуации вполне мог бы сгодиться.
        — В командировку куда-то. Не сказал.
        — Надолго?
        Пожалуй, это был глупый вопрос. Тягин лишь пожал плечами.
        — Вместо него кого-то оставили, конечно… — неохотно пояснил он. — Вот и контакты есть. Но, чую, это – формальность. Им до нас теперь точно дела нет… Так что – едем?
        Он не то спросил, не то – констатировал факт.
        — А чего уж ломаться, — согласился я. — Звони, договаривайся…
        Надо заметить, что присущая Тягину манера вождения меня всегда раздражала. Вечно он отвлекался на всякую ерунду – то музыка ему не та, ищет другую, не глядя на дорогу. То по сторонам головой мотает. Но в этот раз мне отчего-то ужасно не хотелось ехать за рулём самому. Потому, в согласованный для визита день, отправились мы на автомобиле Тягина.
        Наступившая, вроде как, зима так удачно где-то затаилась, что ничем своего присутствия не выдавала. Я даже в шутку предложил Тягину остановиться и поискать грибов на окраине соснового бора. На что он на полном серьёзе заверил меня в том, что грибы до сих пор и правда, встречаются, да вот времени у нас – в обрез.
        Тем не менее, в НИИ имени Бокова мы явились во время. Удивительно, но на моё имя пропуск был уже оформлен, хотя я точно помнил, что ни разу не подавал для этого сведения. Откуда у них взялось моё фото, я тоже так и не узнал. Разве что осталось какое-то досье от Старожилова? Можно было предположить, что без сигнала откуда-то сверху тут не обошлось.
        Главным конструктором оказался парень лет тридцати, тщедушный, с тёмными кругами под глазами. Но цену себе он, явно, знал. И цена эта определённо представлялась ему весьма высокой.
        В просторном, слегка захламлённом разнообразной технической документацией кабинете, нас также ждал его пожилой заместитель. Тот самый, что так заботливо сопутствовал нам в выводе из запоя своего однокашника – Краеведа.
        С обоими Тягин был знаком, и теперь, посматривая изподтишка, видимо пытался понять, откуда , и – что они знали обо мне.
        — Ну, что же, — одновременно приветливо, и в то же время – слегка высокомерно начал главный конструктор, откинувшись в кресле, — поздравляю вас, коллеги, с успешным завершением нашей совместной работы. Было не просто, но мы справились. И это – главное. Теперь пришло время официально, и к обоюдному удовлетворению, завершить наши партнёрские взаимоотношения.
        Он сделал паузу, и выпрямился, подавшись вперёд.
        «Интересно – блатной ты, или – умный, — размышлял я, глядя  на него. — Или – всё в одном флаконе»?
        — Как вам известно, — продолжил он, — разработанный вами с нашей помощью вариант модуля являлся альтернативным по отношению к аналогичной разработке нашего НИИ. Но, несмотря на наши определённые трудности, побудившие заказчика обратиться к вам, мы оставались в твёрдой уверенности, что наш модуль по всем характеристикам как минимум – не хуже вашего. И, работая вместе с вами над вашим вариантом, мы в этом убедились. А потому продолжили дорабатывать свой. Открою вам секрет. Наш модуль проходил все испытания параллельно с вашим. И результат оказался положительным для обоих вариантов. Не скрою, что факт того, что мы, в силу сложившихся обстоятельств, получили возможность одновременно работать как над своим, так и над вашим решением, сыграл для нас положительную роль. Кстати, должен отметить высочайшую квалификацию ваших сотрудников. Теперь же, принимая во внимание, специфику, и перспективы дальнейшей работы нашего НИИ, а также вашего (тут он иронично ухмыльнулся, что меня, кстати, ничуть не задело. Как говаривала моя бабушка – «правдой не задразнишь») НИИ, я имею полномочия сделать вам следующее предложение. Первое. Все права на вашу разработку передаются нам.
        Он снова сделал паузу, оценивая нашу реакцию.
        Тягин сидел с каменным лицом, рассматривая собственные часы, которые в начале разговора снял с руки, и теперь положил перед собой. Время от времени он поднимал глаза на собеседника, затем переводил взгляд на второго, пока молчавшего, после чего его внимание внешне вновь сосредотачивалось на часах.
        Для меня же сказанное никакой реакции пока не заслуживало. Это была затравка, не более.
        Не увидев очевидно ожидаемого нашего удивления, главный конструктор едва заметно скривил губы.
        — Второе, — продолжил он. — Мы подписываем с вами дополнительное соглашение. Вы нам ничего не будете должны. И третье – вы передаёте нам право требования задолженности, образовавшейся перед вами у вашего, так сказать, (он ухмыльнулся) заказчика. Мы в курсе его финансовой состоятельности. И тем не менее – пойдём на это в силу причин, которые к вам не имеют никакого отношения. Если вы согласны – немедленно приступаем к подготовке необходимых  документов.  К сожалению, времени для раздумья, ни у вас, ни у нас нет. Таковы обстоятельства. У меня – всё.
        Он посмотрел на меня.
        При нашем положении, о котором партнёры вряд ли знали во всех подробностях, лучшего варианта выхода, пожалуй, не было. Однако предложение внешне выглядело столь заманчивым, что не поискать в нём подвоха было бы в высшей степени опрометчиво. Я лихорадочно пытался его найти, но тщетно.
        — Аванс? — произнёс Тягин.
        — Извините… — главный конструктор развёл руками.
        — В конце концов, мы же на всё это тоже потратились, — подал голос заместитель.
        — Нам нужно посовещаться, — сказал я. — Недолго.
        Главный конструктор утвердительно кивнул.
        — Пошли, покурим, — обратился я к Тягину.
        — В мужском туалете. Нельзя, но – можно, — со смехом объяснил заместитель.
        Мы вышли из кабинета, и направились в указанное место.
        — А что это нас прямо туда? — недоверчиво предположил Тягин. — Вдруг – прослушка?
         Сложно было  определить – в шутку он это высказал, или – всерьёз.
        — Включи подавление сигнала, — посоветовал я.
        — То есть?
        — Сядь на толчок, да генерируй среднечастотные звуковые колебания сложной амплитуды. И, лучше всего - излагай мысли на обрывках туалетной бумаги.
        Тягин в ответ обозвал меня нехорошим словом. При этом сделал он это со скрытым удовольствием, но как бы в сердцах. Очевидно, чтобы в случае чего оскорбление можно было списать на излишнее волнение. Полагаю, ему просто беспричинно захотелось выругаться в мою сторону.
        — У них договор с моей компанией, — снова выказал он недовольство. — А ответа они ждут как будто – от тебя. С чего это всё-таки?
        — Тебе какая разница? — разозлился я. — Ближе к сути! Радует предложение, или – нет?
        — А тебя? — ехидно переспросил он.
        — Мне – всё равно, — произнёс я как можно более выразительно. — Я, по-любому, платить больше ни за что не бу-ду!
        — Нет, ну – на моём если месте..?
        — Знаешь, — безнадёжно вздохнул я. — Если у вас ничего не срастётся, я, пожалуй, помогу им тебя банкротить. Может, хоть что-то отобью из потерь…
         Учитывая излишнюю, на мой взгляд, подозрительность Тягина, мне не хотелось навязывать ему своё мнение.
        — Ладно, — сдался он. — Схема хороша. Насколько возможно. Лавры разработчика супероружия нам ни к чему. Теперь главное – внимательно прочитать будущее соглашение. Уж готовить его они возьмутся сами, не иначе…
        — Что, пошли?
        — Пошли… — всё ещё сомневаясь, согласился он. — Эх, аванс бы вернуть…
        — Руки вымой! — напомнил ему я.
        Судя по выражению лиц дожидавшихся нас вынужденных коллег по «Гипотенузе», они нисколько не сомневались в том, что решение наше будет верным со всех точек зрения.
        — Ну что? — с победным видом вопросил главный конструктор.
        При этом он, опять же, посмотрел сначала на меня. Не удивительно, что Тягина такое его поведение настораживало и обижало. Возможно, на его месте, я тоже заподозрил бы себя в некоем тайном сговоре с партнёрами. Но, главное, о причине этого я и сам мог лишь догадываться.
        И, чтобы не расстраивать Тягина ещё больше, целесообразно было именно ему предоставить право озвучивания итога нашего с ним короткого совещания в туалете.
        Что я и сделал, подчёркнуто вежливым кивком головы пригласив его к выступлению.
        — Возврат половины аванса, — решительно произнёс он. — Иначе – не пойдёт.
        Я этого не ожидал, но мысленно отдал ему должное.
        На лице главного конструктора изобразилось высокомерное удивление.
        — Это ваше окончательное решение? — спросил он у меня.
        Колебаться было нельзя.
        — Безусловно, — подтвердил я. — Минимально возможное требование.
        Главный конструктор  разочарованно вздохнул. Похоже, он уже готов был завершить разговор, либо прозрачно на это намекал, давая нам время отыграть назад.
        — Тридцать процентов, — неожиданно произнёс заместитель.
        Главный конструктор осуждающе покосился в его сторону, но промолчал.
        — Согласны! — мрачно объявил Тягин. — Готовьте документы.
        Я утвердительно кивнул.
        Заместитель главного конструктора поднялся, и пожал нам руки. Следом то же вальяжно сделал и его шеф.
        — Жадён мальчик, — заметил Тягин, когда мы вышли из административного корпуса НИИ. — Гадом буду, если мы сейчас разговаривали бы с директором, удалось бы вытащить аванс полностью. Или – большую часть. А этот хлыщ спецом замкнул переговоры на себя. Ни дать, ни взять – хотел всю сумму под свои нужды заначить.
        Тут он самодовольно ткнул меня локтем в бок.
        — А ты бы и этого не отжал поди, а?
        — Куда мне… — поддержал его я. — Но ты особо-то варежку не разевай. Деньги я себе всё равно заберу. Возражения не принимаются. Я и так с тобой тут попал знаешь на сколько?
        — Я что, зря старался? — возмутился Тягин.
        Нужно было его успокоить.
        — Да нет, конечно! Не зря. Показал себя с положительной стороны. А то вечно от тебя одни проблемы, ты не заметил? Ладно - Краеведу возьмёшь оттуда на зарплату. И от меня – спасибо.
        Он прекрасно знал, в каких минусах я оставался даже при нынешнем исходе дела. Потому немного попеняв на мою непорядочность, остановился, и злобно высморкался на газон.
        Возразить ему, собственно, было нечего.
        На обратном пути мы, кажется, перебрали все возможные пакости, которые можно было ожидать от партнёров. Мне, к тому же, до сих пор не было понятно, приложил ли ко всему этому руку человек из Башни. Или же у него пока не дошли до нас руки, а нынешнее предложение явилось плодом собственных решений руководства НИИ имени Бокова. Можно было, конечно, надеяться на какой-то пока неведомый, и более выгодный для нас вариант выхода из ситуации.  Но был ли он? Оставалось ждать сигнала человека из Башни, а пока – работать с тем, что есть.
        Здесь Тягин, надо сказать, сам себе неожиданно создал проблему. В стремлении затянуть подписание окончательного акта с новым руководством «прокладки», но столь преуспел, что теперь становился вынужденным «распускать собственные кружева». А намутил он, главным образом, по части технической документации, которую необходимо было должным образом согласовать в ООБГК. Теперь же нужно было всё срочно исправлять, а главное – «приделать ноги» к каждой исправленной бумаге.
        Это требовало времени и усилий, но – времени и усилий Тягина. И, к счастью, меня никоим образом не задевало.
        Решив окончательно, что произошедшее никак не могло иметь места без внешнего, благоприятного нам вмешательства, я намеревался непременно поблагодарить человека из Башни сразу же после подписания всех бумаг с НИИ имени Бокова.
        Однако всего лишь несколькими днями позже меня разыскал по служебному телефону представитель московского банка, целиком контролируемого государством. Он не называл никаких фамилий, но выказал столь высокий уровень «погружённости» в нашу с Тягиным ситуацию, что заставило меня напрямую поинтересоваться у него – откуда?
        Разумеется, он умело уклонился от ответа, но сделал пару неявных намёков, которые дали мне основание предположить источником его информированности именно человека из Башни.
        «Он, что – запустил сразу два варианта»? — подумал я.
        Но позвонить для уточнения не решился, а вместо этого поинтересовался у банкира, чем же тот предлагает нас облагодетельствовать.
        А предложил он попросту выкупить у СПТИ долг «прокладки» за половину стоимости. При этом пояснив, что на самом деле долг этот ничего не стоит вообще, но их банк иногда берёт подобные вещи такого объёма себе на баланс в целях обеспечения исполнения важных государственных заказов. То есть – в итоге его просто спишет в убытки.
        Но в таком случае у СПТИ по результатам окончательного расчёта оставалась бы задолженность перед НИИ имени Бокова. Да, несколько меньшая, чем в том случае, если бы вообще ничего не получили от «прокладки», но достаточная для арбитражного разбирательства с прогнозируемым негативным  результатом.
        Поэтому вариант, предложенный нам с Тягиным в НИИ имени Бокова, представлялся несравненно более выигрышным.
        А потому я попросил у банкира время на раздумье, а сам тут же принялся теребить Тягина, чтобы тот поскорее разбирал так тонко и мастерски установленные им препятствия для подписания актов с новым руководством «прокладки».
        В случае его неуспеха, во что не хотелось верить, предложение банкира давало нам хоть что-то. И его не хотелось упускать.
        О появлении в нашей схеме нового фактора, я Тягину, конечно, сообщил. Но – лишь в общих чертах, без объяснения его происхождения. Отчего Тягин, похоже, стал подозревать меня ещё больше. Правда, непонятно – в чём, но это и не было для меня важно. Скорее всего, он полагал, что я, в тайне от него, получу какие-то комиссионные. Откровенно поговорить с ним на эту тему  мне до поры не хотелось. Но уж по завершению всех приключений высказать свои мысли по поводу,  да ещё и в подходящих по случаю выражениях, я отказывать себе не собирался.
        Краевед упрямо рвался в Саратов, где помимо прочего его ждали для помощи в настройке недавно приобретённых, ранее бывших в употреблении хорошо знакомых ему немецких станков. Тягин в итоге сдался, предварительно подстраховавшись звонком в НИИ имени Бокова на предмет нужности указанного специалиста.
        Специалист более стал не нужен.
        Как и все мы.
        Потому, что, как оказалось, и нового куратора, заменившего Старожилова,  наши дела не слишком интересовали. Он, правда, настоятельно рекомендовал Краеведа пока «попридержать», но сделал это, скорее всего «абы что не вышло».
        Приставить к Краеведу сторожа мы с Тягиным  не могли, а если бы и могли, то из вредности не стали бы. Ибо есть на то компетентные органы. А раз им нет в том нужды особой, то с нас – какой спрос?
        Так что Краевед благополучно отправился по назначению, обещав, вернувшись, проставиться.
        Набив морду немцу, он, кажется, постепенно пришёл в себя. Мы не лезли с лишними вопросами, опасаясь ненароком разбудить внутри него агрессию или уныние. Нашими, а точнее – Тягина, обязательствами перед ним оставался лишь окончательный денежный расчёт по контракту. Надумай Краевед покинуть Россию, я бы ему поспособствовал, обязательно загодя напомнив, что обратного пути у него не будет. Но подобных намерений Краевед не выказывал. Документов у него никто не отбирал, и оставалось надеяться на то, что пытаться тайком пересечь границу, заранее нас не предупредив, он не станет.
        Перед отъездом мы поставили ему лишь одно условие – время от времени позванивать своему однокашнику из НИИ имени Бокова, и в дружеских беседах попытаться узнать что-нибудь для нас полезное. Из этого, впрочем, ничего толкового не вышло. Заместитель главного конструктора оказался калачём тёртым, ничего лишнего не выдал, и даже о содержании наших переговоров не сообщил.
        Признаться, о последнем мы Краеведу и сами умолчали, посчитав это лишним для него.
        Надо заметить, что лет за тридцать до описываемых событий, высаживаясь во время учений с вертолёта в ветренных пустошах нижнего течения Южного Буга я, по собственной невнимательности, слегка повредил спину. Позже, в санчасти врач предупредил меня о том, что годам к сорока я об этом случае точно вспомню.
        Он ошибся примерно на десять лет.
        И вот однажды, возвращаясь из города, я вдруг почувствовал, что не могу больше вести автомобиль. Будто кто-то внутри снизу, из под поясницы выстрелил вверх, прямо в голову. Хорошо – не разрывной пулей. Я съехал на обочину, с трудом достал с заднего сидения бутылку с только что купленным коньяком, и прямо из горлышка сделал несколько глотков. Благо, что пост ДПС остался позади, и не было необходимости в случае чего беспокоить знакомых. Первые минуты я не мог выбраться из-за руля. Подумал, кому бы позвонить. Решил сначала – Алёне. Она наказала не двигаться, тут же вызвала частную неотложку. Вскоре, однако, стало легче, я вышел наружу. Присел на корточки, закурил.
        Снега было всё ещё мало, мороз прихватил кравшийся по полям утренний туман. Река едва начинала замерзать.
        Едва успел я доковылять до машины и сделать ещё пару глотков, явились весёлые парни на цветастой «скорой помощи». С парнями мы покурили, обсудили что-то из политики, после чего я отправил их восвояси, а выданные ими таблетки выкинул.
        Однако, колокол прозвучал. На следующий день Алёна с утра, пока я ещё не успел улизнуть по делам, перекрыла своей тойотой выезд из ворот моего дома. Затем вколола мне в разные места какие-то лекарства, вручила талон на обследование и рекламный проспект  санатория в Крыму.
        — Поваляешься в грязи, морским воздухом подышешь… — безапелляционно заявила она,  сбрасывая очередной звонок по телефону. — У меня там знакомые. Будет скидка. Крым – наш.
        Сразу скажу, что до Крыма я так и не добрался, а пока принялся регулярно посещать всяческие положенные по такому случаю процедуры. Разумеется – у Алёны.
        В один из таких дней я снова увидел у здания клиники кадиллак хозяина. Теперь, однако, он был припаркован на стоянке для работников, где я и сам обычно останавливался. Но, главное – рядом с ним стоял  L-200 Костича.  В первое мгновение, правда, мне показалось, что знакомый номер установлен на новый аналогичный автомобиль. Но тут же догадался – Костич просто помыл, а похоже – ещё и отполировал своё транспортное средство, которое я привык видеть замаскированным толстым слоем грязи. Свободного места не оказалось, а потому пришлось  занять персональное место Алёны, которая была в отъезде.
        Входя в здание клиники, я размышлял, стоит ли вообще сейчас разговаривать с Костичем, а если стоит, то – о чём, и как. По итогу решил, что раз встречу – поговорим, а нет – так и не надо. Внутри, однако, он мне не встретился, а потому я беспрепятственно проследовал в кабинет мануального терапевта.
        Однако, минут через сорок, на обратном пути, я увидел его в холле, у стойки администратора. Очевидно, на лице моём застыли следы только что перенесённых мук и издевательств, а движения также выглядели соответственно. Потому, что Костич встретил меня сочувственным, и слегка насмешливым взглядом. Впрочем, последнее могло означать и нечто иное.
        — Лечишься? — участливо осведомился он, поздоровавшись.
       — Пытки терплю.
        Я объяснил причину своей хвори.
        — А я вот подъехал одноклассника проведать. Яшку. Рассказывал. Помнишь?
        — Ну – да.
        — Так это его клиника.
        Вместо того, чтобы сказать «а то я не знаю», я сделал удивлённый вид.
        — Надо же… Тесен мир, однако.
        — Он, видишь, приехал вчера в минздрав наш по делам. А тут ему поплохело. Лежит вон в палате под капельницей. Но теперь – лучше. Завтра хочет в столицу вернуться. Ну, пока валялся, позвонил мне. Давай, мол, пообщаемся. Не стал я отказывать, кто знает, сколько ему осталось. Вот, посидел, поговорили… А тут, смотрю – машина твоя. Решил подождать.
        — Это правильно, — лицемерно согласился я. — Свадьба как там?
        — Надеюсь – будешь? — спохватился Костич.
        — Нет, — отрезал я решительно. — Чего мне там делать? Поросёнок на вертеле, это, конечно – хорошо…
        — А ты откуда про поросёнка знаешь? — перебил меня Костич.
        Я принял загадочный вид.
        — Доложили…
        — А то ведь такого поросёнка ты точно не пробовал! Любомир готовить будет, друг мой. И – земляк. Поэт, кстати. В Сараево в те времена миномётным расчетом командовал.  Два года в  тюрьме потом отсидел. Готовит изумительно! Так что – я тебя официально приглашаю. И остальным тоже позвоню.
        Я ничего не ответил. Костич говорил открыто, без малейшего смущения, которое могло бы выдать его отношение к Адриане Анатольевне. А мне, в свою очередь, совсем не хотелось хоть чем-то вызвать подозрения в том, что я о них знаю.
        Он заговорщически подмигнул мне.
        — Ну, что – передумал?
        — Ладно, — согласился я.
        На самом деле желания посетить свадьбу у меня ничуть не прибавилось. Но сейчас мне, на удивление, почему-то жаль было его расстраивать.
        В этот момент в дверях появилась Алёна. Увидев меня, она улыбнулась, и, остановившись, махнула рукой в сторону улицы. Что определённо означало просьбу поменять наши автомобили местами.
        — Ты что, её знаешь? — удивлённо спросил Костич.
       — Ещё бы. Родственница как никак…
        — Близкая ли родственница?
        Вопрос был задан явно с намёком.
        — Ближе не бывает.
        Он, кажется, не догадался.
        — Дочь, как ни как, — вынужден был признаться я.
        — Аааа… — понимающе протянул Костич. — Ты же у нас ведь…
        — Отвали, — беззлобно огрызнулся я, направляясь к выходу.
        Костич двинулся следом.
        Он оставался рядом со своим автомобилем, пока мы с Алёной менялись местами. Затем она извлекла из багажника приличных размеров картонную коробку с какой-то документацией, тут же вручив её мне.
        — Поможешь донести? — с надеждой спросила она так, будто у меня оставался выбор.
        Следом взяла оттуда же вторую коробку.
        «Наверно тут что-то суперважное, — не без иронии подумал я, — раз сама лично таскает».
        Я двинулся вслед за ней, а когда разгрузившись в её кабинете, и перекинувшись парой слов, вернулся назад, Костича уже не было.
        Наверно, нужно было попросить его подождать.
        А может и – нет.
        Едва я тронулся с места, позвонил Тягин.
        — Всё! — объявил он буднично, и даже – раздражённо. — Подписал. Еду в Бокова.
        Помимо прочего это означало, что ехать он решил один.
        На этот раз он не предложил мне прочесть подготовленное соглашение с НИИ имени Бокова. А я специально не стал ему напоминать.
        «Ну и правильно», — подумал я.
        Пусть – сам. Не маленький.
        Поразмыслив, назавтра я отправился к Адриане Анатольевне, и прямо в её кабинете сделал ей предложение. 
        Свои обязанности в усадьбе Глыбова она всё еще выполняла, но туда уже неоднократно наезжал лощёный юный и многозначительный господин из столицы, которого чиновничья молва уверенно прочила на её место.
        — Надо подумать… — деловито заявила она.
        При этом озабоченность какими-то служебными делами выразилась на её лице более, чем ещё минуту назад.
        — А если бы Костич предложил? — решил я уточнить на всякий случай.
        — Пошла бы за Костича, — безразлично отвечала она.
        «Вот – язва!», — подумал я.
        — А если предложит?
        Адриана Анатольевна мечтательно улыбнулась, и подняла глаза в потолок. Но тут же снова приняла прежний вид.
        — Вот я и говорю, — пояснила она. — Надо подумать. Может и вправду предложит…
        Наверно, по своему, она была права, решив надо мной поиздеваться. Но я уже готов был ей поверить. А потому, не зная, что сказать, поднялся и развёл руками.
        — Поеду тогда…
        — Куда? — удивлённо спросила Адриана Анатольевна.
        И тут же тихо, мягко и внушительно не то скомандовала, не то – попросила.
        — Сидеть!
        У меня отлегло на душе. Нет - не от того, что она произнесла, а от того – как она это сделала. Правда, я успел подумать, что может, лучше было бы, если бы она и вправду мне отказала. Но, похоже мысль моя была ею уловлена и мгновенно нейтрализована.
        — Если бы я рассматривала  Костича в качестве варианта, не сомневайся – он давно бы знал о том, в каком я положении. Понимаешь? — устало пояснила она. — Поэтому он исключён. И не спрашивай меня, пожалуйста, исходя из чего, я пришла к такому умозаключению. Поверь, это – результат глубокого анализа с последующим поверхностным синтезом.
        — А вдруг я бы взял – и не предложил?
        Она в первый раз улыбнулась.
        «Куда бы ты делся»? — наверняка подумала она. Но услышал я другое.
        — На этот случай имеется запасной вариант. Вот ко мне тут начальник РОВД, к примеру, сватается… Неплохой выбор, как ты считаешь?
        — Полагаю, что это совершенно необходимо тщательно обсудить после работы, — в тон ей ответил я.
        — Не сомневаюсь, что именно за этим ты и примчался столь неожиданно.
        Это было  произнесено в тоне светской беседы.
        Возражать я не стал.
Глава 8

         Так совпало, что ровно через год после первой встречи в «Млечном пути» со Старожиловым,  Тягин окончательно оформил все бумаги, связанные с завершением нашего участия в «Гипотенузе».
        Свершилось…
        Тем не менее, праздновать мы не спешили. Во-первых, поскольку ещё не вернулся задержавшийся на берегах Волги Краевед. Во- вторых, Костичу, у которого на носу маячила свадьба племянника с моей младшей дочерью, было пока не до этого. А главное, удивительным образом, ни у кого из нас, похоже, не было к тому особенного стремления. То ли явила себя накопившаяся за минувшее время усталость,  то ли до сих пор не верилось, что всё это закончилось.
        Помимо прочего, ожидалось скорое прибытие Геннадия Тимофеевича, который только что вернулся из поездки незнамо куда, и возжелал всех нас лицезреть.
        На свадьбу я так и не поехал, подарок передал через Алёну. Та, в свою очередь, будучи погружена в работу и семью, тоже грядущим торжеством тяготилась, несмотря на активную в подобных вещах жизненную позицию. Однако, Анфиса настаивала, очевидно, нуждаясь в её поддержке. Поэтому Алёна сдалась, что меня, признаться, порадовало, поскольку дело, таким образом, оказывалось в надёжных руках.
        Разумеется, я принёс Костичу извинения, сославшись на непредвиденные обстоятельства. Вряд ли тот обиделся бы, не откажись следом за мной и Тягин.
        — А ты чего не едешь? — узнав, пожурил я того. — Твой же знакомый!
        — А твой он что, теперь – не знакомый что ли? — парировал Тягин. — У меня, честно, дел по горло. Без дураков. Уж не менее твоего. Сам-то, что, не можешь денёк выкроить?
        Знал бы он о моей причине… Впрочем , лучше – не надо.
        Расписаться с Адрианой Анатольевной мы собирались в мае, сразу после планируемого её ухода в декретный отпуск.
        Подошла пора звонить человеку из Башни. Нужно было поблагодарить его за содействие, а заодно попытаться понять, в чём же оно, собственно, состояло. Однако все мои попытки оказались безуспешными.  Для звонков я старался подбирать наиболее удобное, по своему разумению, время. Вероятно, мои представления на этот счёт были далеки от реальности. Возможно, с другой стороны, ему стало просто не до нас. Скорее всего, тема для него была уже закрыта. И что ему мои благодарности?
        Старожилов, наконец, появился. Как позже говорил Тягин, он купил дом неподалёку от Переяславля-Заречного, чтобы поселиться в нем после выхода в отставку. Именно тогда произошла наша с ним последняя встреча.
        Теперь все ждали скорого возвращения Краеведа, в отсутствие которого отмечать что – либо, связанное с «Гипотенузой» никто не желал. Но едва он вернулся, нас в тот же день навсегда оставил Геннадий Тимофеевич.
        Праздник так и не состоялся.
        Впереди меня ожидали захватывающие французские приключения, причины которых никак не связаны с темой настоящего повествования, а потому распространяться на эту тему было бы лишним.
        Замечу лишь, что  отправившись в Европу в апреле, домой я вернулся лишь в середине лета. Адриана Анатольевна тут же переехала ко мне, и в августе родила мальчика. Соседи по посёлку поначалу считали, будто мне привезли внука, и лишь со временем кое-что (хотя, конечно, далеко – не всё) поняли.
        Но, как обычно, в подобных случаях что-либо непонятное успешно додумывается и вбрасывается в информационное поле, а там начинает жить собственной жизнью.
        Исполнять обязанности Адрианы Анатольевны в усадьбе Глыбова прибыл тот самый назначенец из столицы. Однако, проработав всего пару месяцев, был арестован по какому-то прежнему делу о мошенничестве, и, за казенный счёт убыл восвояси. Следом как-то тихо исчез и активный губернаторский советник, чьим протеже он являлся.
        Прислали по линии министерства культуры некую даму со стороны, которая, похоже, полученной должностью не слишком восторгалась. Что оказалось на руку Адриане Анатольевне, которая загодя ухитрилась пристроить в усадьбу Анюту, незадолго перед тем ухитрившуюся заочно закончить какой-то университет. Та с энтузиазмом принялась рулить ситуацией, предоставив новой начальнице возможность сосредоточиться на представительских функциях, которые обожала более всего. Разумеется, Адриана Анатольевна постоянно информировалась на предмет текущей обстановки. И, хотя возвращаться ли ей в усадьбу, мы ещё не решили, на душе у неё стало поспокойнее.
        Тогда же, в августе, Тягин между делом сообщил мне, что шестимесячная дата со дня гибели Старожилова, оказывается, совпала с днём его рождения. По поводу чего одноклассники придумали организовать  скромный вечер памяти, пригласив известных им знакомых и сослуживцев полковника. Сам Тягин, разумеется, собрался присутствовать. На всякий случай предложил и мне, догадываясь, впрочем, что идея вряд ли меня вдохновит. Он не ошибся, и с чистой совестью оправился на мероприятие. Откуда неожиданно позвонил.
        — Здесь человек, — сообщил он, — спрашивает, не согласишься ли ты с ним пообщаться…
        — Что за человек ещё? — удивился я. — Кого я там знаю кроме тебя?
        — Если ты не против, я передам ему телефон, — предложил Тягин.
        Я понял, что в присутствии находящегося рядом, он не решается сделать пояснения, которые, судя по всему, у него имелись.
        Разумеется, пришлось согласиться.
        Человек назвал меня по имени так, будто мы были с ним давно знакомы. По голосу я не узнал его, но нечто вроде догадки уже пробивалось откуда-то по засорённым каналам памяти. Я молчал, ожидая, когда он представится.
        — Это Стакашин, — прозвучало в микрофоне.
        Странно, что я не догадался раньше. Нужно было извлечь из себя какой-нибудь осмысленный звук, но почему-то страшно не хотелось.
        — Ты должен помнить, — насмешливо проговорил он, не дождавшись ответа. — Геннадий Тимофеевич не так давно…
        — Ты был у него на могиле? — перебил я.
        — Был. Сегодня.
        — Завтра – там, — предложил я. — Время сам выбирай. Годится?
        — Что же, — охотно согласился он. — Давай только пораньше. Мне нужно возвращаться в Москву.
        Мы договорились на десять утра.
        В своё время я не присутствовал на похоронах Старожилова, и теперь заодно решил посетить последнее его пристанище. Место встречи было предложено мною спонтанно, однако позже я решил, что вариант не плох.
        Вскоре позвонил Тягин.
        — Я сразу понял, кто это, — выпалил он, — но сам понимаешь…
        — Сам-то понимаю, — согласился я. — Ты бы вот узнал, как его звать. На всякий случай.
        — Я узнал, — довольно доложил Тягин. — Но только имя – отчество. Фамилия неизвестна. Его лично не приглашали, он прибыл вместе с другими сослуживцами. А тех обзванивали родственники.
        — Ну, а имя-то как?
        Тягин назвал.
       Кажется, когда-то  Стакашина  звали по-другому. Хотя значения это теперь не имело.
       Я расспросил, как найти  могилу Старожилова, и назавтра в оговорённое время был на месте.
       Стакашин уже ожидал меня. Встреть я его где-нибудь случайно, мимоходом – вряд ли бы узнал. Знакомые черты лица были на месте, но время, да и, очевидно, пережитое мастерски его загримировали.
        Одет он был подчёркнуто просто . Видавший виды джинсовый костюм и выцвевшая бейсболка дополнялись растоптанными китайскими кроссовками.
        Я положил на не осевший ещё земляной холмик купленные по пути цветы.
        Руки Стакашину не подал, но его это ничуть не смутило.
        — Когда-то был моим подчинённым… — произнёс он, поправляя покосившийся в сторону венок. — Потом получил ранение на Кавказе, собирались даже увольнять. Но в итоге пристроили на время в подразделение, которое, в том числе, занималось курированием  проектов в ВПК.  Профиль, ясно, не тот.  Но там с кадрами случился напряг. А на такой мелкий объект, как вы, хорошего спеца не нашлось. Пихнули вот Геннадия. Иначе, полагаю, вряд ли мы с тобой тут теперь встретились.
        — А нужно было встречаться-то?
        — Желательно… Тем более, раз уж случай такой выпал. Я – не о прошлом. Это не повод ни разу. А ты что подумал?
        Он с интересом посмотрел на меня.
        — Да уж покаяния точно не ждал.
        — Да и не за что! — уверенно констатировал Стакашин. — Я успешно прошёл стажировку. Из вас никого не посадили. Всё нормально.
        — Конечно, нормально, — подтвердил я. — Что тут обсуждать…  А вот насчёт книги что ты загнул Старожилову?  Это как?
        — А это и есть предмет нашей сегодняшней встречи, —  кивнул Стакашин.
        В голосе его послышалась удовлетворённость.  Я сам подвёл себя к нужной теме.
        — Предложение аннулируется, — коротко пояснил он.
        — Не писать? — переспросил я с фальшивой надеждой в голосе.
        — Не писать, — бодро ответил он.
        — Поздно, — немного соврал я. — Написал уже.
        Стакашин остановил на мне ничего не выражающий взгляд.
        — Может и опубликовал уже? — вкрадчиво поинтересовался он.
        — На редактировании, — соврал я теперь уже начисто, но уверенно.
        Мне показалось, что за минуту до этого Стакашин уже готов был завершить нашу беседу.
        — Отыгрывать надо, — объявил он, как ни в чём ни бывало. — Назад. По-любому.
        — Позвольте! — изобразил я вскипающее внутри, но подавляемое возмущение. — Я требую объяснений. То они наезжают, мол – пиши, то им теперь – не надо! Мальчика нашли!
        — Ошибочка вышла, — спокойно признал Стакашин. — Но объяснить ничего не могу. Сам понимаешь.
        — Тогда – не объясняй! — разозлился я. — Но как-нибудь так не объясняй, чтобы у меня вопросов не осталось, ладно?
        Стакашин пожал плечами.
        — Ну, спроси сам, что тебя интересует… — без видимого энтузиазма предложил он. —  Честно сказать – я в вашем деле так – с боку, с припёку…
        Будь я на его месте, я наверняка послал бы себя вместе со всеми вопросами куда подальше. И просто поставил бы перед фактом. Но, возможно, он решил оценить степень собственного интеллектуального превосходства, а потому не отказал себе в возможности выслушать меня.
        «Правды от него всё одно – не добиться, — рассудил я. — Так пусть хоть соврёт что-нибудь для разнообразия … Не его, вишь, епархия. Так и не лез бы туда! А то ведь как-никак, а – влез»!
        — Ну, вот, смотри, Стакашин… не Стакашин, как там тебя…
        Я сделал короткую паузу. Он никак не отреагировал.
        — Начнём с элементарного, — продолжил я. — Спускается, стало быть, из высей заоблачных повеление возобновить проект «Гипотенуза». Будь он реализован, получается хоро-о-ший такой аргумент при общении с разными заморскими супостатами. Им это надо? Не надо. Могли оттуда предпринять что-то соответствующее? Я у тебя спрашиваю.
        — Далече же невод ты закинул… — ехидно улыбнулся Стакашин. — Ну, хорошо. Могли, да. Чего ж не попробовать?
        — Идём дальше. Неудача с модулем НИИ имени Бокова.  Причину знаешь?
        Стакашин перестал улыбаться, и устало вздохнул.
        — Откуда мне знать? И зачем?
        Я ему не поверил.  И тут же подумал, что, в сущности, зря затеял этот разговор. Ничего полезного он мне не обещал. Радостно плюнуть на всю эту совершенно мне не нужную писанину, и забыть о ничего теперь не значащих  недавних волнениях, было бы самым лучшим решением. Я даже не имел представления о том, какую реальную роль во всём произошедшим ( а может, и – всё ещё происходящем) играл Стакашин.  И собираясь выкладывать ему то, что мне стало по ходу дела известным, не рою ли тем самым себе яму?
        Внешний антураж  места нашей встречи был очень даже соответствующим.
        Похоже, я взял слишком длинную паузу. Но Стакашин, вопреки моим ожиданиям, не выказывал никаких признаков нетерпения, и желания поскорее распрощаться.
        — Продолжай, давай, — дружеским голосом подбодрил он меня.
        Теперь я уже точно был уверен, что беседу эту необходимо заканчивать. А для этого неплохо было  задать вопрос, на который Стакашин уж никак не согласился бы отвечать.
        — Видишь, не в теме ты… — с сожалением протянул я. — Что воду в ступе толочь? А вот интересно мне знаешь что? А не было ли подобных странностей  в процессе создания остальных составных частей «Гипотенузы»? Или только у нас такие выкрутасы закрутились?
        Стакашин молча пожал плечами.
        — Ты знаешь, каким образом нам впарили эту работу?  — спросил я.
        — Весьма сомнительным, — с неожиданной готовностью подтвердил Стакашин.
        — Это случайность? — продолжил я. — Мы – с нулевыми возможностями. Куратор – тупой.  Отказаться – нельзя. Нешто по сценарию нам полагалось всё это дело успешно завалить? Я про драматурга, заметь, даже и не спрашиваю…
        — Ну, насчёт «тупой» - это ты зря, — возразил Стакашин. — Тем более – о покойнике… Он-то сразу смекнул, что тут засада какая-то. Потому и обратился ко мне за помощью. Видишь, как много лишнего я тебе уже рассказал?  Честно говоря, решить проблему с вашими зарубежными кадрами мы ему помогли. По-товарищески, но регламентировано. Кстати, Старожилов ( Стакашин кивнул в сторону могилы) до определённого момента в неких злостных намерениях подозревал тебя. Да. Пришлось даже проверять…
        Он дружески мне подмигнул.
        — Меня? — чуть не взорвался я. — Так говорю же – тупой! 
        С искренним негодованием воззрел я на место погребения полковника.
        — Не в замысле, — попытался успокоить меня Стакашин. — Так, в пособничестве… Для того, чтобы втюхать вам такой проект, предполагая его невыполнимость, необходимо было сначала узнать ситуацию на месте. А у кого такую информацию можно было получить?
        Я изобразил теперь фальшивое  полное удовлетворение.
        — Ну, это – дело другое! Пособничество – это не хухры-мухры… А что же он тогда Тягина не заподозрил?
        — Полагаю, что его он заподозрил в первую очередь. Но, очевидно, тот раньше и отвалился. В общем, подтверждений на ваш счёт у него не нашлось… Но! Ты, наверно, в курсе, что в ООБГК взяли несколько человек  по коррупционной статье? Нет?
        Я утвердительно кивнул.
        — А одного из них вели ещё и по более серьёзному поводу. Но вели одни, а взяли – другие. И с более серьёзного повода тот товарищч соскочил. А отмашку мог неофициально дать человек, не из первого, и не из второго ведомства. Но – находящийся в курсе ситуации. И с человеком этим ты, между прочим, знаком.
        Теперь Стакашин смотрел на меня пристально и одновременно – с насмешкой.
        — Это кто? — нахмурился я. — Да – ладно…
        — Без фамилий, — отрезал Стакашин. — Ни к чему. Тому самому, кто… Ты понял. Он бы твой опус прочёл, не сомневаюсь. Но теперь я передумал.
        — Отчего же?
        — Обстановка изменилась… Раньше это могло сработать. Теперь – вряд ли. Подробности тебя не касаются. А вот проблемы у тебя появиться могут очень даже…
        — Ты глянь, чем он озаботился, — съязвил я. — Проблемами моими. Верю! Как же…
        — Как хочешь… — развёл руками Стакашин. — Но вот почитать-то дал бы мне плод  свой творческий, а?
        — Да – читай на здоровье!
        Мне стало интересно, что он обо всём этом скажет.
        — Адрес электронной почты придёт тебе в СМС,— сказал он. — Надеюсь, не пером гусиным писал?
        За ним уже приехали.  За деревьями было видно, как водитель вышел из автомобиля, остановившегося рядом с моим, и ждал чуть поодаль.
        — На машинке печатал, — ответил я. — Зингер называется.
        На секунду мне пришла в голову мысль, не поинтересоваться ли у Стакашина его мнением на предмет вероятности общепринятой версии гибели Геннадия Тимофеевича.
        Но – лишь на секунду, не более.
        Я подождал, пока Стакашин отъедет, и лишь затем не спеша двинулся  к автомобилю. Сделав несколько шагов, остановился, и оглянулся назад, на могилу Старожилова.
       «Интересно, Тимофеевич, — подумалось мне, — удосужился ли ты сообщить Тягину о своих домыслах на мой счёт? Наверняка ведь»!
        Впрочем, обижаться на полковника не имело никакого смысла. Другом он мне не был. Оба мы действовали в собственных интересах, которые, по воле случая, временно совпали.
        Ещё раз вспомнил разговор со Стакашиным. Подумалось: не слишком ли много всё-таки он мне порассказал? Подобный зубрина и звука лишнего не издаст… По крайней мере, я на его месте ничего подобного  озвучивать бы не стал. Ну, разве что – кроме необоснованных подозрений светлой памяти полковника Старожилова.
        В итоге я стал склоняться к мысли о том, что бывший киномеханик под прикрытием, на словах побуждая  оставить предложенный ранее литературный труд, на деле хотел бы, напротив,  добиться от меня его завершения. Причём – предварительно собственноручно отредактировав.
        Говорил ли он правду, намекая на моего знакомого из столицы, коим мог являться один из двух обитателей Башен? И кто из них? Узнать официальное распределение обязанностей в Башнях  не так уж сложно. Но не зная тамошней кухни, понять фактические сферы влияния того, или иного персонажа , зачастую – неформальные,  намного труднее. По крайней мере предположить, что один из них мог бы повлиять на решение об аресте деятелей из ООБГК было можно. Но насчёт его информированности на предмет планов ведомства Стакашина…
        В итоге я решил не ломать голову, а дождаться вердикта столь неожиданно объявившегося рецензента.
        С Тягиным мы теперь встречались даже чаще, чем прежде. Запланированный нами торговый центр скрылся в прошлом году в столь густом и плотном тумане событий, что, к счастью, всё это время барражирующий вверху чудовищных размеров медный таз так и не в состоянии оказался опуститься сквозь него вниз , похоронив под собой наш многомесячный труд, и немало денег. Но теперь таз, подобно НЛО, видимо, обрёл иные цели для своего применения, и сместился куда-то вбок. Туман постепенно рассеивался, очертания нашего проекта, равно как и перспективы заслуженного и выстраданного материального обогащения представлялись всё более ясными.
        Разумеется Тягину не терпелось узнать о результатах нашего разговора со Стакашиным.  Однако никакого смысла посвящать его в подробности я не видел. Поэтому не стал намекать на подозрения  Старожилова относительно себя. Сказал лишь об отзыве предложения, сделанного через него.
        — И всё? — недоверчиво переспросил Тягин.
        — Всё. А что тебе ещё?
        — А зачем предлагал-то?
        — Сейчас! Рассказал он. У них всё – военная тайна.
        — Ну и ладно.
        Тягин, конечно, с самого начала предполагал, что в том бессмысленном с виду предложении, может содержаться нечто, напротив, совершенно осмысленное. Разве что пониманию нашему недоступное.  Однако теперь его это, по-видимому, уже не слишком интересовало.
        Наконец,  с адреса, на который я отправлял рукопись Стакашину, пришло письмо без подписи.
        «Сойдёт. Если, конечно, говорить о сверхзадаче произведения, а не его собственно литературной значимости. Здесь – без обид. Однако, поскольку, собственно сверхзадача более не имеет места быть, считаю нецелесообразным дальнейшее продвижение и публикацию рукописи. Соответственно, помощи в этом оказать не смогу. Тем не менее, запрещать и не пущать не считаю себя в праве, оставляя окончательное решение за автором. В случае его намерения продолжить работу над рукописью, хотелось бы взять на себя смелость, и сделать несколько замечаний по тексту.
1. Не отражена действительная причина инициативы НИИ имени Бокова по заключению соглашения с СПТИ на столь выгодных для последнего условиях. Проще говоря – они безо всяких проблем имели возможность «содрать» у вас всё необходимое, пользуясь локализацией вашей работы на их территории. Ожидать здесь доброй воли и порядочности, особенно в наше время – неразумно. Безусловно, подобное могло иметь место лишь при наличии «пинка сверху». Причём пинок должен был быть получен от субъекта, находящегося на высоком уровне управления проектом.  И одновременно заинтересованного как в успешном завершении проекта в целом, так и (что не совсем характерно для подобных случаев), для одного конкретного подрядчика. Для лучшей связанности сюжетных линий таковым можно показать одного из упомянутых ранее в рукописи людей из так называемых Башен.
2. Само появление рукописи по инициативе некоего Стакашина, озвученной автору полковником  Старожиловым,  также представляется несколько надуманным, поскольку лишено видимого и понятного читателю смысла.
3. Тема возможного злонамеренного вмешательства в проект со стороны, безусловно, имеет право на присутствие в тексте наряду с другими версиями.
Прошу, по возможности, прислать откорректированный вариант рукописи для ознакомления.
        «Ну а теперь-то зачем? — задумался я. — Получается, что я практически от своего имени открыто намекаю на то, что «забашлил» человека из второй, кажется, Башни. Рассуждаю о том, что  контракт исполнен вопреки скорее всего искусственно созданным обстоятельствам. А ещё здесь попахивает госизменой со стороны кого-то высокопоставленного,  в лучшем случае – совершенно недопустимым бардаком. Стакашин из контекста исчезает. Некто прочитывает данный, таким образом посланный ему «мессидж» , и понимает, что попал под подозрение ведомства Стакашина. А основание для этого дал никто другой, как я. И если, предположим, ранее под него «копали» по каким-то неизвестным мне причинам, и он мог кому-то на это пожаловаться, то теперь основание для подозрения появляются. А раз это предъявляется ему открыто, то, скорее всего таким образом намекается на желательность уступить в каких-то небожительских спорах, нам простым смертным неведомым.
        И мне это надо?  Стакашин делает вид, что передумал. Получает откорректированную нужным ему образом рукопись, запросто издаёт её в одном экземпляре, и вручает  тому, кому нужно. Вроде и не донос, а вроде…
        Зря послал ему прежний вариант.
        «Благодарю за откровенную и содержательную рецензию, — написал я. — Ввиду малой литературной ценностью произведения, принято решение дальнейшую работу над рукописью прекратить».
        Вряд ли Стакашин поверил в то, что я обиделся, на манер непризнанного гения, но больше на литературные темы мы с ним не общались.
        Во время одной из следующих встреч с Тягиным, тот между делом пожаловался мне на Краеведа.
        — Обнаглел в конец! — возмущался он. — Требует ещё премию дополнительно к уже выплаченным бешеным деньгам! Додумался!
        — За что? — уточнил я, не отрываясь от кадастровых документов.
        — Начал мне втирать, будто это именно он лично договорился со своим однокашником из НИИ имени Бокова, чтобы те пошли на приемлемые для нас условия.
        — Врёт поди?
        — Оказалось – не совсем, — уклончиво отвечал Тягин. — Тот мне сам позвонил, и, типа, подтвердил. Не иначе – сговорились! Колись, это ведь ты провернул,  хоть и мне почему-то не похвалился?
        Раньше он мне такого не говорил. Боялся, наверно, что запрошу большую долю. Зато теперь смотрел со жмотской надеждой. Потому, что знал: если что - доплачивать Краеведу будет из своих.
        — Нет, — спокойно возразил я. — У меня не вышло. Зато теперь будем знать, у кого вышло. Не жмись! Знание дороже денег.
        — То есть ты приобретаешь знание за мои деньги?
        Он произнёс это со столь искренним укором, что я, вдоволь над этим насмеявшись, согласился заплатить половину бонуса находчивого Краеведа.
        От чего у Тягина явно отлегло на сердце. Но не до конца, ибо, как вскоре выяснилось, там же имел он груз гораздо тяжелее.
        Неподалёку от здания СПТИ, равно как и – моего офиса располагался старинный храм со старинным же кладбищем, где теперь хоронили изредка лишь  некоторых особо почитаемых в городе граждан.
        Я был немного знаком с настоятелем, и как-то решил заглянуть к нему, чтобы заранее договориться о крещении нового гражданина нашего общества с моей фамилией и отчеством.
        Припарковавшись в переулке, рядом с калиткой, ведущей в храм через кладбище,  отправился пешком.  Идти было недалеко, я обогнул храм сзади. И едва собрался повернуть к центральному входу, замер от неожиданности. Из ворот, спешно перекрестившись, на выход быстрым шагом направлялся Тягин.
        Я не стал его окликать, подождал, пока он скроется, зашёл в храм. Поговорил со священником, в завершении как бы мимоходом поинтересовавшись, давно ли в прихожанах только что бывший здесь рыжий гражданин. 
        Священник едва заметно смутился.
        — Да второй год уже. С прошлой зимы. А вы знакомы?
        «Значит – не просто, между делом, заскочил сюда старый комсомолец».
        — Знавал, — уклончиво ответил я. — И чаи пивал…
        — Понятно, — улыбнулся настоятель.
        Не считаю себя особенно проницательным, но мне показалось, что ему на самом деле что-то понятно.
        От дальнейших расспросов я воздержался, тем более, что подробности не слишком интересовали, да и вряд ли мне было бы о них сообщено.
        Следующие две встречи с Тягиным у нас вышли весьма скомканными, и заполненными решением срочных вопросов, связанными, конечно же, со строительством нашего злополучного торгового центра. О том, что видел его у церкви, я не упоминал. Было не до того. Безусловно, позже, я не упустил бы возможности его с пристрастием попытать, однако он меня неожиданно опередил.
        Как-то, уже ближе к вечеру, мы сидели у меня в кабинете. Текучка была «раскидана», оставалось уточнить план ближайших действий.
        — Выпить есть? — неожиданно спросил Тягин.
        Я вдруг вспомнил, что в последний раз мы с ним выпивали на поминках Старожилова несколько месяцев назад.
        — За рулём не пью. И другим не советую.
        — Это правильно, — согласился Тягин. — Тачку возьмёшь. И я возьму.
        Он был как-то обречённо настойчив.
        «Неужто нашкодил опять»? — с тоской подумал я.
        Вздохнув, достал из холодильника кое-что на такой случай, не забыв предупредить Адриану Анатольевну. Она не обиделась, поскольку, как правило, я старался на работе подолгу не задерживаться.
        — А почему ты мне не сказал, что в церкви меня видел? — спросил Тягин, закусив.
        — Вот ещё – претензии у него! — удивился я. — Хочу - говорю,  хочу – не говорю. У нас свобода слова и вероисповедания. Какая тебе разница? И кто это тебе доложил?
        — Кто-кто… — недовольно поморщился Тягин. — Давай по второй.
        Наливая, я продолжал теряться в догадках, как и где же он умудрился теперь начудить. Но торопить его не спешил, чтобы не сбить с темы.
        — Доложил кто, спрашиваешь? — начал он. — Да вот отец Сергий и доложил. Он прозорливый , он понял, кто – ты…
        — А кто – я? — не понял я.
        — Ты или не придуривайся, или – не перебивай, — было предложено мне на выбор.
        — Согласен. Ни то, ни другое.
        — А у тебя тут ствола в столе по случаю, не завалялось? — как бы в шутку, он несколько настороженно поинтересовался Тягин. — Или – в сейфе?
        Я всё никак не мог понять – тупит ли он от перенапряжения, или вляпался куда по-серьёзному. Ствола я в кабинете много лет уж как не держал – ни к чему это теперь.
        — Если решил застрелиться, не надо меня впутывать.
        — Ещё чего…
        «И, правда, такие не стреляются, — подумал я. — К тому же сейчас-то, как раз - и не надо…»
        По виду его можно было предположить готовность к началу некоего повествования. Хотя я отнюдь не был уверен в том, что оно не явится для меня  обидной потерей времени.
        Ну что же… Некоторых иногда нужно просто выслушать.
        Тягин ещё выпил. Причём сделал это задумчиво, и не предложив мне присоединиться. Впрочем, я не настаивал.
        — Когда всё закрутилось, — выдавил он, будто на допросе, — я понял – это конец. Не вырулить. Никак. Пошёл от безнадёги в церковь. Дождался, пока служба закончится, чтобы не мешались никто. Накупил свечей потолще, хожу от иконе к иконе, и всем по очереди молюсь. Чтобы пронесло. Подходит отец Сергий.
        — Проблемы? — спрашивает.
        — У кого же их нет, — говорю.
        — Исповедоваться тебе,  — говорит, — надо. А не то лопнешь от внутреннего давления.
        Ну, я и исповедовался. Минут двадцать. Много насчёт чего. Теперь вот частенько там бываю, помогаю кое в чём… А по поводу «Гипотенузы» он с меня сразу взял обещание, что как бы не закончилось, я должен тебе всё как есть от начала до конца рассказать. И вчера вот напомнил. А то я, можно подумать – забыл…
        — Это кому – мне? — не понял я.
       Тягин взглянул на меня с сожалением.
        — Про тебя я тоже упомянул. А как же…  Теперь – внимание! Пристегнись, что ли… Был у меня знакомый из министерства обороны. Мутили с ним раньше неплохо насчёт продажи техники с консервации. Потом он перешёл в ООБГК. Сидим как-то в кафе в Москве. И ему звонят. Слышу – упоминается «Гипотенуза». Я говорю, мол, а это – что? У нас когда-то тема такая была. Тут он заинтересовался, говорит, давай, мол, подробности. Я всё рассказал. А он оказался как раз в теме. И по ходу родилась у нас с ним идея. Мол, НИИ имени Бокова так или иначе свою разработку дотянут. А нашу можно реанимировать типа в качестве альтернативной. На всякий случай, как раньше делали. Проект-то важный, ого-го  - какой! В министерстве обороны у него связи остались. Но хотели мы сделать  так, чтобы на определённом этапе нашу работу остановить, как бы в целях экономии  бюджетных средств. За аванс мы бы отчитались. Потому, как технологическую документацию в своё время не сдали, а частично она в СПТИ была. Ты знаешь. Я в архиве нашёл. Можно было её апгрейдить, и сдать, как новую. В рамках аванса, так сказать. И все причастные поимели бы. Стали письма писать, техзадание оформили… Но до договора ещё не дошло. А тут раз – и авария! НИИ Бокова – по боку. А решать надо срочно. А мы тут как раз насветились. За нас и ухватились. И в придачу, назначили куратора, чтобы присматривал. Понимаешь – кого. Старожилова.  Я ему правду сказать так и не решился. Потому, что понял – ему кровь из носа нужно выдать результат. Пытался и так, и эдак на уровне ООБГК открутить назад – бесполезно.  И дружбан мой в сторону ушёл, типа ничего не знаю… Тем более, не мог же я официально признаться, что изначально мы к этому готовы не были… Пришлось вот выкручиваться. В том числе – за твой счёт. Но ты не волнуйся. На сколько ты залетел – у меня до копейки подсчитано. Я тебе всё верну с доходов от торгового комплекса. Постепенно. Я и так хотел сказать тебе, но – попозже.  И главное – выкрутились же, правда?
        Он снова выпил, и смиренно поник головой, изредка постреливая на меня изподлобья быстрым сканирующим взглядом. Наверняка он изготовился увернуться от какого-нибудь тяжёлого предмета, который я непременно должен был в него метнуть.
        Я машинально отодвинулся от стола, чтобы наоборот  – не дотянуться до  бронзовой пепельницы, или – малахитового письменного прибора. Надобно было взъяриться. Встать, и запустить в него лучше – собственным креслом, чтобы не промахнуться. Набить морду. Добавить ещё ногами.
        Но ничего этого мне не хотелось. Напротив, я ощутил необъяснимое облегчение. Не знаю, что можно было прочесть на моём лице, но Тягин перестал на меня поглядывать, и втянул голову в плечи.
        Пауза затягивалась.
        — А вот если бы мы обделались? — спросил я, наконец. — Ты бы всё это рассказал?
        — Конечно! — быстро и уверенно заверил Тягин. — Я же на исповеди пообещал! Однозначно!
        Он, похоже, почуял, что бить его сейчас не будут, и даже несколько осмелел.
        — Ни хрена бы ты не рассказал, морда рыжая! — устало возразил я.
        И после секундной паузы уверенно повторил.
        — Ни! Хре! На!
        При этом я прекрасно осознавал, что, не смотря ни на что, буду вместе с ним достраивать наш торговый центр. Выпивать по случаю. Шутки шутковать. И может быть когда-нибудь потом… Да что там – пусть живёт. Приходу помогает.
        Я просто ласково и назидательно его отматерил, что, судя по всему, воспринялось им с настороженностью. Так легко выкрутиться он явно не предполагал. Тем не менее, я опять же, по-дружески, его выгнал, и, побыв ещё с четверть часа в одиночестве, отправился домой.
        В который раз спомнились блины Адрианы Анатольевны. Но заказать их теперь я не решился. Поскольку теперь ей явно было не до блинов. Да и сметаны такой в городе не достать.
      Прошло совсем немного времени, и мне позвонил тот самый столичный знакомец, что осуществлял в своё время связь с человеком из Башни №1. Однако, на этот раз, он передал  вопрос от человека из Башни№2, что меня изрядно удивило, и более того – насторожило. Поскольку это означало, что по поводу меня имел место разговор между обоими обитателями Башен. Вопрос же состоял в моём отношении к недавней публикации в одном из столичных толстых журналов некого художественного литературного произведения, текст которого, при ближайшем рассмотрении, меня ещё больше насторожил. Ибо это был тот самый, мой, текст, который я отослал Стакашину. Правда, он оказался в значительной мере переработан. Как стилистически, так и содержательно. Все замечания, высказанные мне Стакашиным,  были кем-то послушно учтены. Имя человека, указанного, как автора мне ничего не говорило.
        В ответ я не придумал ничего лучшего, как назвать текст сворованным у меня, и, без моего ведома переработанным. В доказательство отправил свой прежний вариант, дополнив его признанием Тягина и, конечно, не забыв про Стакашина.  Последнему я пытался писать, чтобы выяснить  отношения, но – тщетно.
        Больше  вопросов никто не задавал. А мне задать свои было некому ввиду отсутствия связи. Я пару раз пытался встретиться с парнем, передавшим мне опубликованный текст, во время его пребывания в Переяславле- Заречном. Но он от разговора всякий раз уклонялся, ссылаясь на занятость.
        Наконец, я решил пустить эту тему на самотёк в надежде со временем забыть о ней. Что так и не удалось, но чем дальше, тем с более возрастающей долей юмора воспринималось всё произошедшее.
        Прав был полковник Старожилов.
        Расквадрат эту «Гипотенузу» на середину катета.
Примечание редакции литературного журнала Z***. Данное произведение публикуется по просьбе и с согласия Адрианы Анатольевны Х***, вдовы  переяславльского предпринимателя господина Х***, застреленного вместе с фпартнёром по бизнесу, господином Тягиным во время празднования дня рождения последнего на территории музея - усадьбы инженера Глыбова осенью 201* года. Исполнитель покушения был задержан. Им оказался Андрей У***, сотрудник ЧВК В***, незадолго до этого завершивший службу во французском Иностранном легионе. Через некоторое время он скончался во время нахождения в следственном изоляторе. Заказчик преступления установлен не был.

Гамильтон - Маунт Мангануйя – Варские. 2024г.