Глава 17 Уроки Безмолвия

Время под Призмой текло иначе. Оно делилось на циклы надежды и разочарования, на ритмичный пульс научного ритуала, повторяющегося вновь и вновь перед лицом абсолютного молчания. Четырнадцать суток превратились в странную, вневременную литургию, где священнодействовали жрецы в белых халатах, а божество оставалось глухим к самым изощренным молитвам.

«Проект Икар» развернул свою деятельность с педантичной методичностью, свойственной ученым. Каждое утро начиналось с одного и того же: с тихого гула дизель-генераторов на «Прометее», с жужжания гидравлики кранов, с отрывистых команд в рации. Воздух над палубой корабля-лаборатории «Ньютон» дрожал от напряжения и сладковатого запаха озона.

Первый запуск ракеты-зонда стал событием. На палубах всех трех судов, включая скромную «Орку», застыли люди, вперив взгляды в борт «Прометея». Из его пусковой шахты с грохотом и снопом искр вырвался длинный, стремительный снаряд. Он устремился к черной горе, висящей в небе, оставляя за собой сужающийся след из белого дыма. На огромных мониторах в рубке «Ньютона», куда пригласили Марко и Алексея, заиграла живая картинка с его бортовых камер: пронзительная синева неба, белые барашки волн и все приближающаяся, идеально гладкая стена не-цвета. Казалось, еще мгновение — и сталь коснется тайны.

Она не коснулась. В метре от поверхности, без малейшего предупреждения, связь прервалась. Не было ни шипа помех, ни кривой на графике. Просто наступила чистая, абсолютная тишина в наушниках оператора, а на всех экранах застыл последний кадр. Черная грань, заполнившая собой всё.

— Повторяем, — раздался ровный, лишенный эмоций голос капитана «Ньютона», и церемония началась снова.

Они запускали ракеты с разной скоростью, по разным траекториям, оснащенные все более чувствительными датчиками — лидарами, спектрометрами, георадарами. Результат был стерильно неизменен: в некоей невидимой точке пространства они переставали существовать для приборов. Физически они, вероятно, никуда не исчезали — не было взрыва, не было облачка обломков. Они просто выключались из уравнения реальности, как вычеркнутые карандашом цифры. Это была аннигиляция присутствия.

— Представьте, что наша вселенная — это озеро, — говорила доктор Айрин Шоу Марко и Алексею, пригласив их в свою каюту-лабораторию, уставленную приборами, чье назначение было загадкой для непосвященных. Воздух здесь пах озоном и старой бумагой. — А эти объекты — капли несмешивающейся жидкости. Они здесь, но живут по своим законам. Наши волны — звук, свет, радиосигнал — просто огибают их, не в силах проникнуть внутрь или отразиться. Они — слепые зоны в поле нашего восприятия.

— Значит, постучаться не выйдет? — уточнил Марко, с любопытством разглядывая сложный график на мониторе, где ровная линия внезапно обрывалась в никуда.

— Мы пытаемся просунуть в замочную скважину щупы всех возможных калибров, — поправила его Айрин. Ее седые волосы были убраны в строгий узел, а глаза, несмотря на усталость, горели холодным огнем познания. — И все они ломаются. Объект поглощает видимый свет, инфракрасное, ультрафиолетовое излучение… Значительная часть радиочастотного спектра тоже исчезает, всасывается, как в черную дыру, но без присущего ей гравитационного линзирования.

Тогда в ход пошли лазеры. Ночь над океаном превращалась в фантасмагорическое, почти мистическое зрелище. С «Прометея» и «Ньютона» били тонкие, яркие лучи — алый, ядовито-зеленый, холодный синий. Они пронзали влажную тропическую темноту, точно световые копья, и каждый из них, достигнув поверхности Призмы, гас. Он просто обрывался, как будто его перерезали ножницами. Это было одновременно прекрасно и унизительно — видимое доказательство полного, абсолютного неприятия, равнодушия, превосходящего саму смерть.

Именно в эти ночи, наблюдая за этим безмолвным фейерверком, Алексей ловил себя на странной, щемящей мысли. Это не было враждебностью. Враждебность — это ответ, пусть и негативный. Это было вселенское равнодушие. Они были муравьями, ползающими по броне скафандра некоего гиганта, который спал, или ушел, или просто никогда не обращал внимания на столь ничтожную форму жизни. Эта мысль была страшнее любой гипотезы о враждебном разуме.

Отчаяние ученых было стерильным, лабораторным. Оно рождало все более изощренные, порой безумные гипотезы. Однажды вечером, во время совместного ужина в просторной кают-компании «Ньютона», заставленной приборами и книгами, бородатый Сэм, главный инженер «Прометея», отложил вилку и изрек, глядя в пустоту:
—Она не излучает, но что-то потребляет. Наши сигналы. Наш свет. Значит, энергия куда-то девается. Закон сохранения никто не отменял, даже для этой чертовой штуки. Куда?

— Она трансформирует, — парировала Айрин, медленно помешивая ложечкой в чашке с чаем, который был точной копией того, что она пила в оксфордской столовой. — Или является трансформатором. Мы исходим из того, что она пассивна. А если нет? Что если она постоянно что-то делает? Просто продукт ее деятельности для нас неосязаем, невидим, лежит в иной плоскости бытия.

И тут, как тихий щелчок, в голове у Алексея сложилась картинка. Он редко вставлял слово в эти умные, стремительные споры, чувствуя себя анахронизмом, грубым камнем среди хрустальных логических конструкций. Но сейчас не удержался.
—Корнукопия, — произнес он глуховато, и все взгляды — заинтересованные, удивленные, снисходительные — устремились на него. — Они ведь тоже из ничего создают. Материю. Энергию. Еду, инструменты… Вы говорите, она может быть преобразователем… Может, она и есть тот самый насос? Который кормит наши браслеты.

В кают-компании воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным гулом корабельных механизмов. Эта простая, почти детская догадка, не отягощенная сложным математическим аппаратом, попала в самую суть.

— Гравитационные волны, — прошептала доктор Шоу, ее глаза расширились, в них вспыхнул тот самый огонь первооткрывателя. — Колебания самой ткани пространства-времени. Они могут проходить через что угодно. Они несут чистую энергию и информацию. Если Призма может их генерировать, модулировать и считывать… это объясняет все. Ее стабильность, ее невесомость, ее связь с Рогами, разбросанными по всей планете. Рог — это миниатюрный фабричный цех, получающий чертеж и сырье через гравитационный канал. Он буквально вышивает реальность по готовому лекалу, которое вы держите в голове, когда просите у него «истинное».

Мысль повергла всех в ошеломленный ступор. Их браслеты и кольца, эти привычные, почти живые части себя, оказались порталами в самую сердцевину квантовой механики. Они не призывали предметы из некоего внеземного запаса. Они ткали их здесь и сейчас из вакуума, из кипящей, пенной энергии квантовых флуктуаций, придавая ей массу, форму, вкус и память по мысленному лекалу. Призма была сердцем этой невообразимой системы, гигантским процессором, раздающим задания и ресурсы.

— Dakle, нам подарили волшебную палочку, которая работает на дрожжах пространства-времени, — с философской, чуть горькой усмешкой резюмировал Марко, разглядывая свой простой стальной обруч. — Отлично. А зачем? В чем смысл этого грандиозного жеста? Чтобы мы могли есть манго и вечно быть молодыми? Какая-то слишком простая цель для таких технологий.

На этот, главный вопрос, у науки ответа не было и быть не могло. Призма хранила молчание. Она висела в небе, как вечный, беззвучный вопрос, обращенный к человечеству. И человечество в лице этих лучших своих умов могло лишь констатировать параметры вопроса, не зная на него ответа. Это была величайшая лекция по смирению, прочитанная без единого слова.

Спустя четырнадцать дней капитан «Ньютона», человек трезвого ума и несгибаемой воли, объявил, что программа исследований исчерпана. Они собрали горы бесценных данных об отсутствии каких-либо данных. Дальнейшее пребывание здесь теряло научный смысл и грозило перерасти в маниакальную одержимость. Лаборатории требовали стационарного оборудования, тишины библиотек и, возможно, долгих лет для осмысления этого грандиозного провала, который был величайшим открытием — открытием предела.

На палубе «Орки» царило созерцательное, почти меланхолическое настроение. Марко и Алексей стояли, опершись на теплый от солнца леер, и смотрели на Призму, которая за две недели из объекта ужаса и трепета превратилась в часть пейзажа. Надоевшую, немую, безучастную.

— Что думаешь? — спросил Марко, глядя, как на «Бигле-2» аккуратно, с почти религиозным пиететом, упаковывают пробы воды и воздуха, взятые в тени объекта в тщетной надежде найти какие-то аномалии.

Алексей долго молчал, его взгляд блуждал по черной, безжизненной грани, отражавшей лишь пустоту.
—Думаю, что они ищут ответ в уравнениях. В формулах, — наконец сказал он, его голос был тихим и усталым. — А ответ… здесь. Или его нет вообще. Сидишь у двери, стучишься, кричишь, подкладывашь под нее самые хитрые приборы. А за ней… никого. Просто пустота. И тишина. И, возможно, это и есть самый честный ответ.

— Скучная версия, — фыркнул Марко, но беззлобно, скорее с пониманием.
—Самая вероятная, — парировал Алексей. — И самая горькая. Потому что она оставляет нас наедине с самими собой. Без учителей, без богов, без подсказок.

На следующее утро они прощались. Ученые, эти новые аргонавты, плывущие за золотым руном знания, смотрели на них с легкой, не скрываемой завистью. Теперь им предстоял долгий путь домой, в мир формул, симуляций и бесконечных споров. А эти двое, эти «последние романтики», плыли в мир. Живой, непредсказуемый, настоящий.

— Если найдете где-нибудь в Катманду или Шанхае большую красную кнопку с надписью «Ответ», — кричал им с палубы «Ньютона» улыбающийся Сэм, — не стесняйтесь, жмите! Мы примем любой сигнал!

— Обязательно! — смеясь, парировал Марко, его голос звенел в чистом утреннем воздухе. — А вы, если услышите, что эта штука наконец запела, передайте, что мы уже далеко и нам пофиг!

«Орка» легко, почти невесомо, снялась с якоря. Ее паруса, пошитые когда-то руками земляков Марко, ловили попутный ветер, дувший с запада, с той самой стороны, где оставался их старый, привычный мир. Они медленно, словно прощаясь, обошли молчаливые громады кораблей, помахали на прощание людям, застывшим у лееров, и взяли курс на восток. Навстречу восходящему солнцу и неизвестности.

Позади осталась величайшая загадка, так и не давшая ответа, тихий и суровый урок смирения для гордыни человеческого разума. Впереди, за линией горизонта, залитой утренним золотом, лежала Азия. Новые берега, новые люди, новые истории, которые не нуждались в разгадке тайн мироздания, будучи прекрасными и полными смысла сами по себе. Мир был огромен, бесконечно огромен, а Призма, как выяснилось, была лишь одной-единственной, пусть и колоссальной, дверью в чужой, непостижимый дом. И пока одни бились головой об ее непробиваемую поверхность, другие решили обойти ее вокруг — не в тщетной надежде найти потайную щель, а просто чтобы жить дальше, дышать полной грудью, чувствовать соленый ветер на коже и искать свои, человеческие, простые и сложные ответы на человеческие же вопросы. И в этом была своя, горькая, бесконечно одинокая и оттого особенно прекрасная, правда.