Второй Час

Второй час я сидел над проклятым листом, который как клещ впился в меня. Он смотрел на меня. Он смотрел прямо в меня. Цифры без смысла бегали по листу. Умножались, вычитались, складывались в шероховатый сгусток с небольшими черными символами, которые лишь отдалённо можно было назвать буквами. Со вздохом я откинулся на стуле и закрыл глаза. Беспрерывно во рту стоял гадкий вкус, а в висках что-то давило. Встав и кинув ручку, я пошел на кухню выпить воды.
В раковине лежало много немытых кружек, и как будто с ними в комплекте — чайные ложки. Совсем рядом стоял пустой чайник, внутри которого лежала холодная заварка. В фильтре воды не оказалось, поэтому пришлось пить из-под крана. Попивая ледяную воду, я видел за окном голые деревья, что уже подготовились к очередному этапу своей жизни. Вот человек без лица наступил в мутную лужу. Вот ворона села на ветку дерева. Или она уже там сидела. Моргнув, на мгновение мне показалось, что птицы вовсе нет, а ветка пуста. Но вроде нет, вот же она стоит. Живот начало воротить. Во рту ощутился гадкий вкус. Я поспешно отвел взгляд.
Стоя со стаканом воды в руке, я чувствовал, как он морозил ладонь, и верил, что трогаю лёд. Потеряв чувствительность кожи, я с дребезгом выронил его. Ворона резко взлетела и с гадким криком улетела. Стакан разбился на десятки маленьких осколков. Звук был слишком громким, будто он продолжался дольше, чем мог. Я отшатнулся, оставив на полу осколки прозрачного, чистого стакана, а вода мутной лужей разлилась по паркету.
Пол скрипел под моими ногами. Сорвал с вешалки пальто, накинул на себя, нацепил какую-то обувь, и дверь, проводив меня скрипом, захлопнулась. От вдоха холодного осеннего воздуха в лёгких закололо. Голова уже была холодной, но сквозь слой губ, зубов я ощущал во рту всё тот же мерзкий вкус. Птица громко кричала, порхая над стройным деревом. «Надо вернуться и надеть куртку, да и в принципе потеплее одеться не помешало бы», — подумал я. Ноги морозило. Я шел с тем же темпом дальше.
Не знаю как почему, но дошел до старой гимназии. В этот момент я остановился у самых ступенек, что вели к воротам школы. Рассматривая ее, я почувствовал, как что-то холодновато-мягкое пробежало внутри. Голоса людей стали неясны. Запах сырости после осеннего дождя так въелся в воздух, так приятны были его нотки, что не хотелось ни о чем думать. Я продолжал смотреть на ржавчину и слезающую черную краску на громоздких воротах; на пустые бесцветные скамейки, что когда-то блестели лаком; на неровно выложенную плитку и на прямоугольной формы школу, что виднелась вдали, размываясь из-за плохого зрения.
Я пошёл дальше. С лёгкостью в костях, прикусив  губу, я перешел дорогу. Ухоженные скамейки стояли в ряд, но ночные столбы безумно раздражали своим тусклым грязно-желтоватым мерцанием. Напротив рестораны откуда дурно пахло. После того как я опустился на скамью, тело снова обдало горячей сонной волной. В спине стало жарко. Долго я смотрел на одно высокое спортздание — оно мне было знакомым, хотя я его раньше как будто не видел. Встав, пошел дальше. Встретил маленькие ступеньки, что вели чуть вниз. Такие крохотные и бесполезные. Но за ними меня встретила узкая дорожка, а вокруг — магазинчики, лавочки и мелкий мусор. Возникло какое-то чувство, но я его прервал: когда я начинал думать, меня подташнивало.
Чуть дальше я увидел маленький прилавок с блинами. Что-то спокойное и понятное было в нем. Подойдя, купил один блин. В кармане я нащупал какую-то купюру и отдал ее. Человек за прилавком что-то сказал. И как только ощутил в руках запах топлёного молока и нежных сливок, пошёл дальше. Он был очень горячим и согревал мои с синеватым оттенком ладони. Блин пах пряной выпечкой, и зубы плавно вонзались в тесто. Мозаика стала ясной.
Как в юности, когда я шел по этой узкой улочке, ко мне подошла одноклассница Н. . От нее пахло пряной выпечкой. Вспомнил, как она своей горячей ладонью отняла мой левый наушник, и мы слушали музыку, бесшумно, мягко шагая вдоль гимназии. «Прямо как в дешёвенько кино.», подумал я, и мысль не отпускала меня. Она всегда поправляла свои кудрявые каштановые волосы, укладывая их на ухо. На уроке она села со мной, а лица одноклассников грязной лужей переливались цветами. Гуляя, она сказала, что Д. — наш третий друг — очень милый и хороший. Тусклый свет освещал нам дорогу, запах выхлопных газов вытеснял холодный воздух. Я сказал, что рад за нее. Она другим голосом спросила: «И ты не ревнуешь?». Показалось, на секунду, что ворона плавает в смутном, плоском небе с дырами. Внутри стало пока свободнее, когда мы избежали очередного урока, и сидели на скамейке на той опрятной улочке. Скамья была недавно покрашенной и при ярком солнечном свете блестела насыщенным коричневым цветом, фонарные столбы ровно стояли, излучая чистый белый свет, а одежда казалась сшитой из шелка. Она твердила: «Сегодня же пятница. Классный руководитель за два дня успокоится». Ее черные прямые волосы в удовольствии лежали в форме каре, не доходящего до ушей. Мы всё это время говорили, глядя на высокое спортздание. Позже учитель нам звонил и сильно ругался.
Лампочка опять перегорела в комнате моей. Побледнели также обои. Кровать покрылась своей тенью. Н. рассказала, что родители запретили ей общаться со мной. Но мы все равно общались. Реже может быть. Вспомнил, как приготовил подарок ей. Ворона гаркала, когда покупал картон с розовым бантиком, и наполнил его шоколадом. Подходя к кассе, показалось на долю секунды, что кассира вовсе нет. Леденцы в маленькой коробке звонко ударялись о твердые стенки картона, когда я их нес. Секунда за секундой я мерил шагами пыльно-серые квадратики, плотно лежавшие на дороге; при ярко-бледном свете луны я провожал тени людей в позднем вечере, и крик автобуса гладко забывался, когда тот проезжал дальше остановки; в руках, покрытых будто белизной, я держал эту коробочку, ожидая сквозь ленивое, плавное время свой автобус. И так же томительно ждал в школе окончания уроков, чтобы вручить  коробочку ей.
Когда я пришел в школу спустя две недели каникул, там пахло кисло.
— Что случилось, Н. ? Я не понимаю. Ты не даёшь посмотреть на тебя и побыть рядом. Скажи. Скажи уже! — просил я, и спина резко начинала щипать.
— Извини... — услышал я в ответ, а потом наблюдал, как худая фигура с длинными черными волосами, быстро скрывается за углом.
Вот ворон сел на ветку дерева вдалеке.

Я вспомнил, как снова смотрел на её ноги, гладкие и изящные. Мысль сжималась внутри — хотелось подойти, но слова оставались в груди. В итоге я просто смотрел, как она на другой стороне дороги заходила в автобус. Я видел, как уезжает транспорт. Бабушка в розовом платье прошла, ударив меня легко плечом. Долго я смотрел на ее лиловый сарафан. Кривые ветки деревьев вонзались прямо в матовое небо. Я так и не смог решиться представить, что этот автобус снова приедет.
Я шагал по грязной, вязкой дороге, покрытой толстым слоем ила, и вязь въедалась в подошву, что даже после расставания с ботинком не забывалась окончательно, но я и не хотел, чтобы она забывалась, она придавала мягкость шагу. Облака неуклюже смешивались с бледно-голубым небом, так же как и зелёная трава мутно переливалась со старой, серой плиткой. Сладковатый запах и призрачный вкус горячего блина затуманивал, рассеивал запахи той мысли. Расплывчато я увидел каштановое каре, длинное платье, закрывавшее бледные ноги, туфли на низком каблуке и почувствовал запах пряной выпечки рядом. Продавец в магазинчике продавал просроченные продукты семье, мать шагая с ребенком со школы, громко ругалась на его двойку, машины одиноко стояли в пробке, все ожидая и ожидая, ворона клевала что-то на асфальте — склевывала и склевывала, хотя там уже ничего не было. Я отвернулся от той девушки, приблизив к своему лицу как можно ближе Блин. Он обжигал губы, и я жевал, не чувствуя вкуса.