Я слово выбираю для себя. Городницкий

Александр Городницкий участвовал более чем в 20-ти рейсах научно-исследовательских судов (в том числе на паруснике «Крузенштерн») в различные районы Мирового океана, неоднократно участвовал в погружениях на обитаемых подводных аппаратах, принимал участие в поисках Атлантиды, был в составе экипажа первого глубоководного погружения аппарата «Аргус» в районе пролива Гибралтар. В 1991 году получил звание профессора по специальности «геология морей и океанов», опубликовал более 260 научных работ.
 А еще он пишет стихи. Перечисляя названия его песен, понимаешь, что подавляющее большинство их знаешь и слышал: «Кожаные куртки», «Снег», «Перекаты», «На материк», «Над Канадой», «Чистые пруды» «Донской монастырь», «Жена французского посла».
Зал обычно встаёт подпевая автору. Что можно к этому добавить. Александром Городницким написано около трёхсот песен, много стихов, вышло несколько авторских книг, в том числе книги воспоминаний – о друзьях, писателях, учёных, обо всех, с кем сталкивала судьба.


Атланты.

Когда на сердце тяжесть
И холодно в груди,
К ступеням Эрмитажа
Ты в сумерках приди,
Где без питья и хлеба,
Забытые в веках,
Атланты держат небо
На каменных руках.
Держать его махину
Не мёд – со стороны.
Напряжены их спины,
Колени сведены.
Их тяжкая работа
Важней иных работ:
Из них ослабнет кто-то
И небо упадёт.
Во тьме заплачут вдовы,
Повыгорят поля,
И встанет гриб лиловый,
И кончится Земля.
А небо год то года
Всё давит тяжелей,
Дрожит оно от гула
Ракетных кораблей.
Стоят они, ребята,
Точёные тела,
Поставлены когда-то
А смена не пришла.
Их свет дневной не радует,
Им ночью не до сна,
Их красоту снарядами
Уродует война.
Стоят они, навеки
Уперши лбы в беду,
Не боги – человеки,
Привычные к труду.
И жить ещё надежде
До той поры, пока
Атланты небо держат
На каменных руках.


***

Поэзия не жанр, а конфессия.
И если строго говорить по совести,
Писать стихи – опасная профессия,
Уж лучше бы романы или повести.
Писатели в безвестности, во славе ли
Не спорили с царями или дожами
И дожили до старости, как правило,
Поэты же до старости не дожили.
К чему им, возомнив себя провидцами,
Всё жечь свечу, ломая перья затемно?
Писателей ссылали по провинциям,
Поэтов убивали обязательно.
Их убивали дома или в поезде,
На Чёрной речке и в Сучане лагерном,
И если мы продолжим эти поиски,
Оплакивать всех уже не хватит влаги нам.
Недолго они жили и невесело,
Не радует их горькое наследие,
Писать стихи – опасная профессия,
Уж лучше драмы или же комедии.


На материк.

От злой тоски не матерись,
Сегодня ты без спирта пьян,
На материк, на материк
Идёт последний караван.

Опять пурга, опять зима
Пришла, метелями звеня,
Уйти в бега, сойти с ума
Теперь уж поздно для меня.

Здесь невесёлые дела,
Здесь дышат горы горячо,
А память давняя легла
Зелёной тушью на плечо.

Я до весны, до корабля
Не доживу когда-нибудь.
Не пухом будет мне земля,
А камнем ляжет мне на грудь.


СНЕГ

Тихо по веткам шуршит снегопад,
Сучья трещат на огне.
В эти часы, когда все еще спят,
Что вспоминается мне?
Неба далекого просинь,
Давние письма домой…
В царстве чахоточных сосен
Быстро сменяется осень
Долгой полярной зимой.

Снег, снег, снег, снег,
Снег над палаткой кружится.
Вот и кончается наш краткий ночлег.
Снег, снег, снег, снег
Тихо на тундру ложится,
По берегам замерзающих рек
Снег, снег, снег.

Над Петроградской твоей стороной
Вьется веселый снежок,
Вспыхнет в ресницах звездой озорной,
Ляжет пушинкой у ног.
Тронул задумчивый иней
Кос твоих светлую прядь,
И над бульварами Линий
По-ленинградскому синий
Вечер спустился опять.

Снег, снег, снег, снег,
Снег за окошком кружится.
Он не коснется твоих сомкнутых век.
Снег, снег, снег, снег…
Что тебе, милая, снится?
Над тишиной замерзающих рек
Снег, снег, снег.

Долго ли сердце твое сберегу? —
Ветер поет на пути.
Через туманы, мороз и пургу
Мне до тебя не дойти.
Вспомни же, если взгрустнётся,
Наших стоянок огни.
Вплавь и пешком — как придется, —
Песня к тебе доберется
Даже в нелетные дни.

Снег, снег, снег, снег,
Снег над тайгою кружится.
Вьюга заносит следы наших саней.
Снег, снег, снег, снег…
Пусть тебе нынче приснится
Залитый солнцем вокзальный перрон
Завтрашних дней.


РАХИЛЬ


Подпирая щеку рукой,
От житейских устав невзгод,
Я на снимок гляжу с тоской,
А на снимке Двадцатый год.
Над местечком клубится пыль,
Облетает вишневый цвет.
Мою маму зовут Рахиль,
Моей маме двенадцать лет.

Под зеленым ковром травы
Моя мама теперь лежит.
Ей защитой не стал, увы,
Ненадежный Давидов щит.
И кого из своих родных
Ненароком ни назову,
Кто стареет в краях иных,
Кто убитый лежит во рву.

Завершая урочный бег,
Солнце плавится за горой.
Двадцать первый тревожный век
Завершает свой год второй.
Выгорает седой ковыль,
Старый город во мглу одет.
Мою внучку зовут Рахиль,
Моей внучке двенадцать лет.

Пусть поет ей весенний хор,
Пусть минует ее слеза.
И глядят на меня в упор
Юной мамы моей глаза.
Отпусти нам, Господь, грехи
И детей упаси от бед.
Мою внучку зовут Рахиль,
Моей внучке двенадцать лет.


Родство по слову

               
Неторопливо истина простая
В реке времён нащупывает брод:
Родство по крови образует стаю,
Родство по слову – создаёт народ.

Не для того ли смертных поражая
Непостижимой мудростью своей,
Бог Моисею передал скрижали,
Людей отъединяя от зверей?

А стае не нужны законы Бога, –
Она живёт заветам вопреки.
Здесь ценятся в сознании убогом
Лишь цепкий нюх да острые клыки.

Своим происхождением, не скрою,
Горжусь и я, родителей любя,
Но если слово разойдётся с кровью,
Я слово выбираю для себя.

И не отыщешь выхода иного,
Как самому себе ни прекословь, –
Родство по слову порождает слово,
Родство по крови – порождает кровь.


***
На кладбище Сен-Женевьев-де-Буа
Забвения не вырастает трава,-
Её, разодет как любовник,
Стрижёт регулярно садовник.
На кладбище Сен-Женевьев-де-Буа,
Где статуи стынут в песцовых боа,
Покой обрели эмигранты,-
Российской свободы гаранты.

На кладбище Сен-Женевьев-де-Буа
Земля от февральского снега бела,
И смотрят на чёрные кроны,
Забыв про коней, эскадроны.
Звенит у обители Сен-Женевьев
Скворцов прилетевших двусложный напев,
Связав её пением птичьим
С Донским или Ново-Девичьим.

Опять в ожидании новой весны
Покойникам снятся московские сны,
Где вьюга кружится витая,
Литые кресты облетая.
Знакомые с детства родные места,
И купол сияет над храмом Христа,
Склоняя усопших к надежде,
Что всё возвратится, как прежде.

На кладбище Сен-Женевьев-де-Буа,
Исчезнув с планеты как птица моа,
Лежит лебединая стая,
В парижскую землю врастая.
Меж мраморных ангелов и Терпсихор
Поёт им каноны невидимый хор,
И нету, понятно из пенья,
Свободы помимо успенья.


Паруса «Крузенштерна»


Расправлены вымпелы гордо.
Не жди меня скоро, жена, –
Опять закипает у борта
Крутого посола волна.
Под северным солнцем неверным,
Под южных небес синевой,
Всегда паруса «Крузенштерна»
Шумят над моей головой.

И дома порою ночною,
Лишь только раскрою окно,
Опять на ветру надо мною
Тугое поёт полотно.
И тесны домашние стены,
И душен домашний покой,
Когда паруса «Крузенштерна»
Шумят над моей головой.

Пусть чаек слепящие вспышки
Горят надо мной в вышине,
Мальчишки, мальчишки, мальчишки,
Пусть вечно завидуют мне.

И старость отступит, наверно, –
Не властна она надо мной,
Когда паруса «Крузенштерна»
Шумят над моей головой.


ДОНСКОЙ МОНАСТЫРЬ

А в Донском монастыре
зимнее убранство.
Спит в Донском монастыре
русское дворянство.
Взяв метели под уздцы,
за окном, как близнецы,
встали новостройки.
Снятся графам их дворцы,
а графиням – бубенцы
забубённой тройки.

А в Донском монастыре
время птичьих странствий.
Спит в Донском монастыре
русское дворянство.
Дремлют, шуму вопреки,
и близки, и далеки,
от грачиных криков,
камергеры-старики,
кавалеры-моряки
и поэт Языков.

Ах, усопший век баллад,
век гусарской чести!
Дамы пиковые спят
с Германнами вместе.
Над бессонною Москвой,
под зелёною травой
спит и нас не судит
век, что век закончил свой
без войны без мировой,
без вселенских сует.

Листопад в монастыре.
Вот и осень, – здравствуй!
Спит в Донском монастыре
русское дворянство.
Век двадцатый на дворе,
тёплый дождик в сентябре,
лист летит в пространство…
А в Донском монастыре
сладко спится на заре
русскому дворянству.



ПАМЯТИ ВЛАДИМИРА ВЫСОЦКОГО


На Ваганьковском горят сухие листья.
Купола блестят на солнце - больно глазу.
Приходи сюда и молча помолись ты,
Даже если не молился ты ни разу.
Облаков плывёт небесная отара
Над сторожкой милицейскою унылой
И застыла одинокая гитара,
Как собака над хозяйскою могилой.
Ветви чёрные раскачивают ветры
Над прозрачной неподвижною водой,
И ушедшие безвременно поэты
Улыбаются улыбкой молодой.
Их земля теперь связала воедино,
Опоила их, как водкою, дурманом.
Запах вянущих цветов и запах дыма -
Всё проходит в этом мире безымянном.
На Ваганьковском горят сухие листья.
За стеной звонит трамвай из дальней дали.
Приходи сюда и молча помолись ты -
Это осень наступает не твоя ли?