Не жить мы сюда приехали

Небо цвета светло-голубого. У корней горелых стволов увядал мартовский снег. Пальцы ног с утра окостеневшие. Сон в окопе всегда так не кстати. Доски утонули в лужах, и ноги по щиколотку в воде, мёрзнут. Мы прижаты плечами друг к другу. Сидим на подгнившем бревне, как птицы на ветке.

Быт — самое сложное. Живя дома у лесного зверя, трудно не стать им. Мы черпаем болотную воду и вычищаем шинели так, что на пальцах срывается кожа. А враг, бывает, выйдет и оправится прямо в шаге от своего же окопа. А потом у них дизентерия. Мы выучили этот урок.

Ночью нас топили бомбёжками, и дождь гнул наши спины. Сон здесь измеряется минутами. А глубокий сон… Впрочем, не время мечтать.

Вражеский пулемёт тарахтит время от времени. Мне всегда было интересно посмотреть на этого пулемётчика. Кто он? Молодой парнишка, в силу юношеской горячности, просаживающий ящик патронов за ящиком? Либо взрослый, с загипсованным сердцем, что похоронил под бетоном домов семью? А может, старик, который хочет забрать с собой на тот свет побольше молодых? Но нельзя позволять таким мыслям блуждать в твоей голове безнаказанно. Фашист не философ — он не будет рассуждать, а упрётся штыком в грудь.

— Вчера был приказ «продвигаться».

Собин, худой мужчина с посечённым штыком лицом, фыркнул.

—Будто мы тут вшей охраняем.

Я возразил:

—Родину.

Собин дёрнул воротник шинели и встал. Он глянул в сторону врага и сплюнул.

—В штабе думают, что если мы с месяц назад прорвали фронт, то можем всё.

Я застегнул звёздчатую бляшку ремня. Шинель припала к исхудалым рёбрам.

—Да, это так. Но ты, Андрей, помни, что за плечами только женщины да дети. Некому воевать, кроме нас.

Собин скривился, так будто какой-то осколок в мозгу провернулся.

—Пожгли всё. Твари.

Повисло молчание.

—И мы жгли.

—Дома. Не людей.


Воспоминания предательски дали под бок. Амбар. Поджог. Европейская нахальная морда исказилась в улыбке. Женщины кричат. Деревянные стены трещат и шатаются. Обречённые смогли сорвать засов. Но фашист срубил вырвавшихся пулеметом. Надежду на жизнь оборвали.

Мы лежали в кустах в двухстах метрах, прикованные к земле. И вроде бы винтовки в руках, но поднять головы — верная смерть. Ничего нельзя было сделать, оставалось только наблюдать. Глаза зажмурил, а стрекотня продолжала бить по ушам.


— А есть среди немцев люди-то? — выдохнул я. — Они наверняка знают, чем их мужья и сыновья на войне промышляют. Видал их лица, когда мы в город зашли?

Собин снял с моей головы каску и повертел в руках.

—Ну, вот смотри. Ты заводчанин. Живёшь себе спокойно. И тут твоя морда в этой каске приходит к нему с винтовкой. Ты бы посмотрел иначе?

Он плюхнул каску обратно мне на голову. В нос дал запах кожи с подкладки шлема, пропаренной взмокшими волосами.

—Знают они всё о своих охламонах. Поэтому ждут от нас того же. И удивляются, что они нам в харю плюнут, а мы им — хлеба краюху. Невдомёк европейцу, что не хотели мы воевать.

Голова потяжелела. Усталость снова давила на плечи. Вдалеке глухо затрещал автомат. Немец предложил бой. Винтовки из нашей траншеи «приняли» вызов ответными вспышками.

Я устало потянулся за винтовкой. Мушка затёрта, ремень погрызен осколками. Снова то же, что и вчера. А фронт стоит.

Но внезапно из глубины траншеи громом прогремел приказ:

—Примкнуть штыки!

Слова прозвучали, как приговор к смертной казни. Внутри что-то потяжелело. Я смотрел на угол траншеи, откуда прозвучал приказ. «Есть, товарищ командир!» — раздалось с нашей стороны. Подступило осознание неизбежного, но страха не было. Было скорее отчаяние от беспомощности положения.

«Родина» — била в набат мысль, она звенела в голове, как страшное напоминание, за что мы воюем. Мы все понимали эту необходимость. Но когда ты здесь, со старой болтовкой на плече, а вся твоя жизнь умещается в потрёпанном вещмешке, эти слова звучат иначе.

Всё готово. Все в сборе. Из-за плеча у каждого блестит по штыку, тонкому как игла и устремленному вверх. Мы передаём черпак спирта через всю траншею, как индейскую трубку мира. Мира, где высшая награда — это быстрая смерть.

Собин пихнул в плечо. Я обернулся. Он улыбался. Видать, успел немного захмелеть.

—Ну что, раскис? Не жить мы сюда приехали.

Я усмехнулся.

—А что, умирать, что ли? Умереть мало — фашиста кто заберет?

—Вот так-то лучше!


Он не успел договорить — прозвучал приказ в атаку. Я видел, как руки Собина дрожат, но он сохранял улыбку. Я был готов отдать ему за это весь портсигар. Лишь бы он был такой же глыбой, дающей надежду. Ведь перед атакой ничто не имеет смысла, кроме таких титанов, что улыбаются через страх.

Мы рванули. В глазах потемнело. Я даже не успел понять, как перемахнул через траншею. Очнулся уже когда бежал. Я пытался найти взглядом Собина. Он был рядом.

Внезапно, на самых подступах к вражескому окопу, я почувствовал толчок в грудь. Словно от удара боксёра. Я старался не думать о том, что это было.

Прыгнул в окоп. Он был полон фашистов, как сельди в бочке. Мы пытались выталкивать их оттуда. А выталкивать куда? В такой тесноте — только на тот свет.

Повсюду звуки борьбы, никто не кричит и не ругается — только пыхтят. Запах пота бьет в нос, вокруг стук касок друг о друга. Я сцепился винтовками с широкомордым немцем. Увалень напирал, я ударил прикладом и свернул ему нос набок.

Вдруг я почувствовал, как меня кто-то сильно пихнул в бок, словно локтём. Обернулся. Не получается. Что-то мешает, будто какая-то арматура в одежде застряла.

Слабость начала накатывать. Я упал на пол траншеи, вижу лишь мелькающие винтовки и каски. Только сейчас я разглядел на груди дырку от пули и след на животе от вышедшего насквозь штыка.

Звать кого-то уже бессмысленно.

Я умираю. Я знаю. Голова кружится, тошнит. По моему телу топчутся, считая, что я уже давно труп.