Болезнь

Глава из повести "Пленник"


В другой раз, закуривая в полумраке, вспоминал Быстролетов, как свела его горькая доля с Львом Гумилевым. Не ведал я сначала, кто это, покуда не просветил меня Дмитрий Александрович: «Сын поэтов Гумилева и Ахматовой». По его словам, походил Гумилев на тень, на ходячую смерть, а все что-то строчил огрызком карандаша на клочках бумаги и бережно прятал свои записи в деревянный ящик. Но когда по Норильлагу, этому филиалу преисподней, пронеслась кровавая метла дизентерии, свалился и он, и три дня пролежал без памяти, уносясь в миры, куда нам, живым, хода нет.

Распространилась же моровая язва почти вслед за его прибытием в сию ледяную пустыню. Начальник медсанчасти, суровый муж в буденовке и потертой шинели, наложил запрет на всякое хождение меж бараками и потребовал подводы для своза умерших. Сперва сколотили ящик на двоих, но вскоре, видя, как смертность растет неудержимо, смастерили новый — на восемь трупов. И начальник, обходя наше узилище, призывал на службу заключенных, сведущих во врачевании, дабы те, презрев опасность, вступили в бой с гибелью за жизни других. Но медиков, готовых лечь костьми ради призрачного спасения страждущих, нашлось не много.

Воды не было! Ее привозили в бочках, этого глотка жизни едва хватало на баланду. Людей мучила жажда, сводила с ума; они сбивали замки, выбегали из бараков и жадно хватали снег, грязный, отравленный, запихивая его в пересохшие рты. Ослабевшие не могли дойти до уборной, садились где придется, и повсюду на снегу расплывались ржавые пятна крови. Помирали по двадцать душ в день. Чтобы свалить эту груду тел, велели построить сарай на сто квадратных метров. Лошади не справлялись с вывозкой, и мертвецов складывали туда, как дрова, — штабелями.

Комендант лагеря, самовластный хозяин зоны, даровал ворам и уркаганам полную власть над нами, «врагами народа». И творили эти темные души, что хотели: казнили ослушников на глазах у всех, обирали до нитки, снимая с живых одежду и обувь. И вот один москвич, не стерпев, заявил громко, что все опишет, все донесет до самой Москвы! Подошел к нему помощник коменданта, уголовник, сухой и злой, как голодный волк.

— Идем, — молвил он, — я тебе дам адрес, куда писать.

Быстролетов пошел следом, чувствуя недоброе. А уголовник, усмехнувшись, бросил: «Вот тебе адрес!» — и ударил москвича в лицо, с размаху. Тот грохнулся на пол. И помощник коменданта начал бить его ногами, методично, с наслаждением. Выбежала на шум жена палача, пытаясь унять его ярость, но и ей досталось от мужа-изувера. Вот такой там был произвол… Таков был неписаный закон, рожденный в бездне отчаяния. И что примечательно: тысячи людей томились за колючкой, не ведая даже, на какой срок они осуждены.

Потом объявили приговоры. Восемь, десять лет. Гумилев же свой срок знал — пять. И, едва оправившись от хвори, стал он беседовать с Быстролетовым, делясь своими научными идеями, кои, казалось, одни лишь и питали его угасавшие силы. Для порядка же в раздаче скудной пищи ввели позже жестяные жетоны. Бригадиры раздавали их своим работникам. Это внесло некое подобие справедливости, ибо до того бывало, что наглец и силач пожирал пайку за троих, а тихому и слабому доставались лишь крохи.

А после того, как я сдал аппарат для переливания крови, зашел ко мне в мастерскую мужчина в военной форме. Брюнет, лет сорока пяти, с выправкой старого служаки. Попросил сделать крючок для рыбной ловли. Я сделал. Дать мне что-нибудь ему было нечего. «Пойдем, – говорит, – ко мне, угощу». Квартира его находилась тут же, в зоне. Входим, а навстречу — старушка.

— Мамаша, – говорит он, — принеси-ка нам графинчик.

Выпили по сто грамм. В глазах его мелькнула искра не то жалости, не то стыда.

— Мы знаем, какие вы «контрики»… — сказал он, глядя прямо. — Кончится и это все когда-нибудь. Поедете к себе домой.

Эти простые слова прозвучали для меня как благое предзнаменование, как глоток свежего ветра в этом смрадном и душном аду. И я, грешный человек, был до слез рад сей простой, человеческой речи моего нежданного благодетеля. Показалось мне тогда это вестью из иного, здравого мира, и упали слова на душу мою, как целебный бальзам.