Папа! Папочка, родной!

                1.

         Над хмурым Енисеем, над живой рекой, седой паутиной растекался утренний туман. Проводив выходные, встречая рабочий понедельник, двое покидали лодку, затекшие ноги, разминая, собираясь, домой.

Сложив рыбу в мешок, молодая девушка, скидывая с головы капюшон, прищурено посмотрела на великое и спасительное солнце над головой, в мыслях сказала ему спасибо, а потом:
  — Стёп… знаешь, я хочу своего отца найти!

Степан, снимая лодочный мотор, отбиваясь от кровожадной мошки, удивлённо:
  — Так он в командировке, на Бичевой!

Марина, трогая руками холодную реку, мылом смывая рыбную слизь:
  — Ты меня не понял… я хочу найти своего родного отца. Понимаешь… родного папочку… свою кровинку! Я же копия его… прямо фотокарточка!

Степан, стал медленно приходить в себя, закуривая, присаживаясь на камни:
  — Мари… ты хорошо подумала! Отчим узнает… думаю ему будет это неприятно. Это он тебя с малой вырастил, подымал… а не… — рыбак замолчал, глубже затянулся, выдохнул:
  — Да и маме твоей, каково, а?

Над широким селом, расположившимся на высоком берегу красавицы реки, просыпалась очередная жизнь, выдавая окружному миру много разнообразных звуков, отправляя народ на работы, отдых, чужие края…

                2.               

      По грунтовке катила легковая машина, а в ней ехали молодые люди, счастливая семья. Девушка, искусанная комаром и мошкой, смотрела на грустные далёкие холмы, на желтеющие леса кругом. Очередная осень, находя всё больше ярких красок, размашисто брызгала ими на любимую Приенисейскую тайгу, делая воздух хрустально чистым и звенящим.       

Деликатный и рассудительный по жизни Степан, понимая ситуацию, внезапно вспыхнувшую тему в голове супруги, включил фоновую музыку. Оживил колонку, чтобы столкнуть её, отодвинуть от опасных мыслей, от реализации которых, может произойти разрушение давно отлаженной жизни в Маринкиной семье.
 
Проехали плачущую красным, густую рябинку, на взгорке — любимое Маринкино деревце. Остановился, улыбаясь, сказал:
  — Мари… твоё! Пойдёшь, сорвёшь кисточку!

В этот раз Маер Марина, даже не пошевелилась, глядя куда-то далеко в себя, пустыми глазами в панельную доску, над которой, оберегом качался, «Николай Чудотворец».

  — Стёп… понимаешь, я давно хотела его найти, ещё в институте первый раз попыталась, через «Жди меня»… — вздыхает, — знаешь… он мне иногда снится! — Девушка, тотчас оживилась, расцвела в глазах, заёрзала, трогая ногу супруга:
  — И один и тот же сон! Будто я сижу у него на коленках, соплюшкой ещё… трогаю его пышные усы… а он такой весёлый, красивый, белозубый… а на голове чёрные кудри, прям в густую волну… и мамочка, почему-то такая измученная, подымается с берега по нашей тропке, с коромыслом на плечах… а на нём болтаются тяжёлые вёдра с водой. И так идёт тяжело, даже больно… а халат на ней синий, рваный, не по размеру, большой…
  — И что, прям всегда один и тот же видится… — спросил муж жену, переключаясь, въезжая в родное селение.
  — Да-а, Стёпочка, один и тот же… я в Красноярске даже ходила к одной гадалке… Та, сказала: «Ищи его… он живёт средь небольших гор, почему-то чёрных и вонючих… очень нуждается в тебе!..»
  — Ты Галине Васильевне хоть раз говорила об этом?
  — Нет, конечно… мама эту тему очень не любит… Раньше, ещё школьницей пыталась что-то узнать. Злясь, она, тогда как рубанула криком, — мол, чтобы больше не спрашивала о нём! Меня и отрезало! А сегодня ночью, в твоей избушке опять приснился… уже другим… будто лежит на такой страшной неухоженной постели… а простыни такие грязные… давно застиранные… а он такой жёлтый и худущий, прям одни косточки… и ко мне тянет свои ручки-веточки… — Марина, заторопилась, нашла платок, кинула его к внезапно раскрасневшемуся носу, отвернулась, провела пальчиком по запотевшему стеклу, смахнула одну слезу, следом — другую, а потом ещё и ещё.
  — Мариш… ты чего-о? Ты плачешь, чоль!? О-о, ненормальная!

А супруга, пряча глаза от заботливого и любящего супруга, сглатывая соль и комки, шморгая носом, елозя платком нос, продолжала:
  — А я дёргаюсь, хочу побежать к нему худенькому, в каких-то жутких тапочках на босу ногу! А мамочка держит меня за плечи… а в глазах её столько боли и горя… А я маленькая, в рваных босоножках, платьице в ромашку, мну жирную грязь запущенного чужого двора… а рядом, за худым плетнём-изгородкой стоит тощий телок… машет обгаженным хвостом, отгоняет им жирных мух…

Марина, отвернувшись, в очередной раз промокнула глаза:
  — Мне кажется, я даже заплакала во сне…

                3.               

       Машина, встретив мирное небо над головой, порядок и чистоту на родной улице, остановилась у палисадника, у родительского дома Степана Маера, с информационной табличкой на стене: «Усадьба образцового содержания и порядка» Из большого окна, добротного дома, выглядывала счастливая мордашка их четырехлетнего сына, Андрейки. Не мешая, рядом с мальчиком стояла пахучая герань, в атмосфере доброты и взаимопонимания цвела, своей долгой жизнью радовалась, что в эту семью когда-то её ворованным отростком принесли…
  — Ма-а!.. Па-а!.. — лёгким и радостным птенцом слетел с подоконника ребёнок, полетел навстречу счастливым родителям.
  — Я прошу тебя, Мариш, эта тема не подымается среди наших родителей… вообще! Она только наша, поняла! Вместе сядем за комп и начнём искать…

Уже перед калиткой, уже в спину жены, на крыльцо радостно вылетевшему ребёнку, уже шёпотом:
  — Помни! Всякий мир, неосторожным шагом можно сделать очень хрупким… одним неверным действием и словом в груду рухляди превратить!

Жене, «джентльменом» открывая дверь:
  — Я этого очень боюсь!
                4.               

      В «сбербанке» было шумно от посетителей, от народу, от людей, когда в отдельный казённый кабинет заглянул охранник, сказал:
  — Марина Павловна, к вам муж приехал, чем удивил приятную женщину, ответственную работницу, вкидывая в её миленькую голову множество вопросов и опасений.
  — Мариш! — кинулся навстречу, делая лицо испуганным, притворным артистом играя роль сочувствующего человека.
  — Что-нибудь с сыном случилось? — слетела с женских уст сердечная тревога, подавая тело к телу, которое тотчас обнял муж, на ушко прошептал:
  — Я твоего папочку нашёл!

На Степана в упор, смотрели большие глаза любимой, уже полные воды и радости. Марина обняла мужа, не стесняясь «человеков» вокруг, прижалась, уже рисуя трогательную встречу с родителем, прошептала:
  — Маер, ты у меня самый лучший мужик на свете! — посмотрела снова в глаза напротив, заботливо поправляя тому воротник, улыбчиво дополнила:
  — А я тебе говорила… что я тебя очень люблю!
  — Он живет на Кузбассе!
  — А где это?.. А как я его увижу?.. А там его фотка есть?.. — горохом посыпались вопросы, фирменной туфелькой приминая жёлтый лист, только что слетевший с раздевающегося старого клёна, единственного свидетеля тайного разговора влюблённых.

Степан, увлекая любимого человека на лавочку, присаживаясь:
  — Надо определиться… говорим это родителям или нет!?… — закурил мужчина, дальше выкладывая наболевшее:
  — Однозначно: твоему отчиму — нет! Он очень хороший человек, по факту жизни — твой отец! Он тебя лечил, когда ты … — Маер замолчал… — это он тебя на ноги поднял! Дал образование, никогда твою маму не обижал! Между своим ребёнком и тобой разниц не делал!

Марина хотела рот открыть, как тотчас получила в ответ:
 — Ты, Машунь, меня не перебивай! Я твою жизнь с пелёнок знаю. Мне Галина Васильевна вашу книгу жизни всю перелистала, поведала, за что я её, её сердечную  открытость безумно люблю.

Марина, остывая, успокаиваясь:
  — Она тебя тоже, очень!

Степан, настежь распахивая бесхитростное нутро и переживающую душу, слетел с лавочки, нервно заходил, подбирая слова на губы и язык:
  — По мне это предательство! Это удар в спину! — лезет в карман, за очередной сигаретой, мотает головой, бегает глазами. — Не пойму, зачем искать человека, по факту жизни подлеца, который бросил вас в самую трудную минуту жизни.
   — Маер, я никого не предаю! Я не отказываюсь от отчима. Я его зову отцом… и ты это знаешь!

«Но никогда не слышал — папой!» — про себя подумал работник строительной базы, перед свидетелем, Богом, выставляя, то себя на её место, то на место её отчима, даже — её родного отца…
  — Я его люблю, как и маму… одинаково! Я всё помню… я всё знаю… просто хочу… —  Марина, как старушка, непривычно ломая косточки пальцев от волнения, боясь  сорваться в предательские слёзы:
  — Ты, Стёпа… ты… ты, имея родного отца… тебе просто не понять… я всего лишь хочу на него одним глазком глянуть… и чтобы меня тоже увидел… своего внучка… Понимаешь… я не могу их молодости, той их жизни, поступкам, быть судьёй!
  — Марин… он оставил твою бедную мать… — Степан не унимался, дальше наступал. — Без денег… с тобой, совсем маленькой, больной… в зиму… представляешь, в мороз! — Муж застыл над женой, — ты видно всё забыла! А ты хоть знаешь, как твою мать чуть не посадили!

В полном удивлении вспыхнули женские глаза:
  — За что?
  — А-а, не знаешь! На её складе была пожилая женщина, по факту жизни, — сволочь, по фамилии Зайцева! Она так хотела, свою невестку на склад протолкнуть. Но, Галина Васильевна, зная, какой за ней тянется шлейф распутной бабы, как заведующая, — отказала. Так вот, эта Зайчиха, устроила искусственно недостачу, вызвала ОБХСС. И это, тогда, когда ты маленькая на руках, и твой отец бесследно растворился, исчез…
  — Стёп! А что было дальше!? (секунды ошалевшего молчания) — Мне мама никогда ничего такого не рассказывала, правда!
  — Не рассказывала и вряд ли расскажет! (кашляет в кулак) — Не посадили… разобрались… но ведь сняли… оставляя её без денег и работы… А эта сволочь, Зайчиха, ещё поганые слухи по селу разносила, грязью обливала. Ты знаешь, что Галина Васильевна даже одно время в морге работа… для речников канаты вязала… помощницей была у печника… даже техничкой в леспромхозе…
 
Марина, отрицательно качает головой:
  — Я знаю только, что там она встретила своего Полянского.
  — Марь… вашего Полянского! — печально вздыхая, отозвался муж, притушивая очередной окурок. — Владислав Тимофеевич, подхватил вашу семью в самую трудную минутку… Он, не вернулся на родину, не поехал на запад. Там у него мать осталась…

Марина, мгновенно воткнула испытывающий взгляд в мужа:
  — А что ты не говоришь, что он свою семью там оставил, жену с сыном. Или тебе мамочка моя не говорила?
  — Нет, не говорила! — совершенно спокойно ответил Степан. Знаю, спрошу, расскажет… — Муж сломал веточку, глянул на супругу:
  — А тебе, что… она сама рассказывала, или Владислав Тимофеевич?
  — Нет! Мне об этом чужие люди рассказали…
  — А-а, чужие!? — усмехнулся мужчина, обрывая тему, переходя к важному. — Мы мечтали с тобой на следующий год поехать на машине на юга, нашему сыну море показать. Думаю, можно заехать к твоему родителю… как мыслишь?
  — Прости меня, Стёпа… — первое, что вырвалось из взволнованной Марины, прощаясь, глядя на дамские часики. — Я согласная! — уже отрывая руку от руки любимого, — спасибо тебе за добрую новость, за то, что ты у меня такой!
Степан, уже уходя, делая лицо молящим и улыбчивым:
 — Мари... я прошу, не стесняйся быть доброй и ласковой со своим отцом. Я ведь вижу со стороны какая ты с ним...
 — Постой! Какая, какая?

                5.               

      Вишневые Жигули, за собой рождали клубы необычной пыли, приближая всё ближе и ближе Маринкино сердечко и глаза к намеченной и выстраданной цели. Заспанный Андрейка, посасывая конфетку, любопытно рассматривал незнакомый край, крутил головой, терзал вопросами:
  — Па-а, а что это за горы? Я на картинках таких не видел.

Степан, оглядывая владения Кузбасского угольного бассейна, его вредные отходы, дымящиеся, как гнойные нарывы — терриконы, вздыхая, рассказал про глубокие шахты, про опасные подземные работы, про чёрный уголь, про героический труд шахтёров.

После отчёта сыну, повернулся к жене:
  — Вот тебе вонючие и чёрные горы… всё как гадалка предсказала!
  — Стёп, давай у этого магазинчика остановимся… воды купим… да я дух переведу!
  — Волнуешься?
  — А ты как думаешь!? У меня сердце выскакивает… наверное даже давление поднялось!
    
В небольшом, придорожном магазине, отоваривались два молодых парня, уходя, перекидывались шутками со знакомой продавщицей. Марина, невольно зацепилась за глаза высокого, красивого, в модной джинсовой куртке, с синюшными татуировками на руке. Словив необычную информацию, перекинула взгляд на другого, мелкого, говорливого, с будто подведёнными чёрной тушью веками. В спину мужу слышно прошептала:
  — Стёп… я никогда не видела, чтобы наколки делали на ресницах! Видно бывшие уголовники!

Это услышала, их «Светуля» за прилавком, мгновенно накидывая на лицо недовольную маску. Вскидывая грудь и брови-дуги к верху, рыкнула:
  — Дамочка! Это не уголовники, а шахтёры, которые в очень глубокой земле, вырубают для таких как вы, драгоценный уголёк.
 
Марина, совершенно сшибленная, хотела что-то сказать, извинится, но её одёрнул глазами муж, бросая себя в океан дружелюбия, веселого разговора, прощением заглаживая раны на сердце продавщицы, как потом окажется, жены погибшего на шахте шахтёра, оставшись с двумя детками одна. 
 
  — Это ж что у них тогда на лёгких… — говорила молодая женщина, растерянно садясь в машину. — Я бы тебя никогда в неё не отпустила!
  — Отпустила! Ещё заставила бы! Когда дети… и нет достойной работы, в любую яму полезешь, Марина Владиславна...

Марина не обиделась, она глазами приближала улицу, дом, родное лицо, рисуя в воображении ухоженный двор добротного частного домовладения, окончательную радостную встречу, сличая информацию на бумажке.

  — Какое уныние… погляди какие дома, заборы! — выезжая на нужную улицу, — тихо сказал Степан. — Я представляю, зимой здесь всё чёрное… печи топят им… думаю, такая вонь стоит…

У Марины тотчас улетучилось настроение. Накидывая печаль на лицо, девушка остановилась взглядом на нужной цифре, на неприглядном дворе, старом доме, кривобоких постройках. Чувствовалось… здесь нет хозяина… здесь нет работящих рук… любви к семье… своей земле, к скотине, коя бродила по испепелённой летней жарой траве, что-то там жалкое выскубывая и жуя...

  — Марь… смотри… твой телок на привязи… с обгаженным хвостом…

Марина, сидела в машине, не живая, и не мёртвая, забывая отвечать мужу и сыну, на его вопросы, взрослеющее любопытство. Степан, понимая, подбитое состояние жены, не трогал её словами и руками, ждал, молчал, внимательно рассматривая запущенное подворье, с брехливой собакой внутри.

  — Мариш… я понимаю тебя… твоё состояние… ты не это хотела увидеть… ты думала… ты мечтала…
  — Стёпа… надо идти… может он очень болеет… может уже умирает… — Марина решительно вышла из салона, достала зеркальце. «Я сильная… я всё выдержу… главное, чтобы был жив!..» — думала внезапная гостья, завершая последние приготовления одежды и лица, готовая к прыжку в неизвестное.
 
  — Можно к Вам! — первым просунулось лицо Степана, в совершенно незакрытую калитку. В ответ, зависая на цепи, злом изводилась большая собака.
«Боже! Сколько помёта кругом будки… не убирают… не чистят двор!..» — подумала Марина, в полном испуге оглядывая чужой пространство, невольно воскрешая в памяти добротный, уютный и удобный, родительский, свой. Женские глаза, испуганно побежали, понеслись по неказистым постройкам, по дешёвым пластиковым окнам, уже ставшие жёлтыми, по живности всякой за сеткой рабица, по дворовой грязи, по питьевому корыту, выполненному из разрезанного ската от трактора Беларусь. На провисших бельевых верёвках болтались застиранные серые простыни. «Боже! Какой анахронизм… какая пещерность!» — стукали отбойными молотками жёсткие мысли правды в голове матери, крепко удерживающей у ноги своего сына. 

  — Ау-у! Есть кто живой!? — громко крикнули у ворот, у входа, тотчас бросив неприятные лица к окнам, отшвыривая в сторону неприглядные, давно не свежие шторы.

Первым, на крыльцо вышел непонятный мужик, в дешевых трениках, усаживаясь на крыльцо, закуривая, спросил, кто такие?

Получив ответ, с похмельной отрыжкой, крикнул в дом:
  — Егорыч!.. Василь!.. Дуй на двор!.. К тебе какая-то дочка из  самой Сибири, машиной прикатила!      

У Марины, трусливой мышкой, в самую дальнюю стеночку груди, забилось трепетное сердечко, учащая пульс, бросая в жар спину, первый пот под тугим бюстгальтером.

— Спокойно, Марь! — шипел Степан, не разнимая губ, делая лицо совершенно невозмутимым и улыбчивым.

Вдруг из избы, из дома, из хаты, зычно и громко раздалось:
  — А-а, моя доченька наконец-то нашлась… наконец-то своего папку вспомнила… а-а, сыскала, знача нужным вдруг стал! Ну, ну, щаса посмотрим, поглянем!

Ошарашенная Марина, глубже сникла, до нуля, притухла! В её уши, сознательно — прозвучал упрёк! Уже открытая претензия! «Боже, какой стыд!»   
 
На грязное крыльцо вышел высокий человек. Заросший, когда-то, явно красивый, уже в дым — седой. Тоже под пьяными градусами, совершенно подвижный, худой, легко гнущийся в пояснице и ногах. Одет он был в лёгкое, повседневное, с давними дырками на коленках.

Весело засовывая тощие ноги в какие-то изношенные шкары, хохмил, отпуская дешёвые шуточки, ничуть не глядя на внезапных людей, с маленьким под ручку, словно в калитку вошла почтальонша или надоедливая соседка. Делал всё играючи, двигался без нервного напряжения, совершенно не вынимая рук из карманов, точно базарный барыга или вор…

У Марины, от такого чудовищного равнодушия, лицедейства, игры, в её лицо, от горечи и обиды, тотчас почернело сердце, сделав больно где-то далеко в груди. Жгучая обида давила горло, не давая воздуха, каких-то разумных сил и слов. Перед глазами заплавал туман горького сожаления. Ноги сделались ватными, не своими. На глазах небесного создателя, лёгкими косточками домино, складывались все дочкины картинки красочного воображения, мечты. Огромный небоскрёб выстраданных желаний рушился на глазах мужа и сына. Марине вдруг захотелось броситься назад, в машину, умчаться прочь… скорей на море, отмыться от угольной пыли, от всего того, что она переживает сейчас. Скорей забыть всё… скорей, скорей!

Хозяин, по-прежнему не глядя на гостей, матерно отругав собаку, вернулся в дом, что-то крикнул жене, от неё услышал какой-то упрёк. Появился вновь, уже в новых штанах, без рвани на коленках, в выходной кепке на голове.

Навстречу шёл весело, палубным матросом качаясь, по-прежнему не вынимая рук из карманов, словно вчера только расстались, продолжая смешливо балагурить, вступая в разговор, с братом его жены, слесарем Димычем.

У Марины, невольно упали глаза на приближающиеся ноги, на голые пальцы, особенно на большие, с которых, уже свисали немыслимые жёлтые ногти. От человеческой лени, слабости характера, непутёвой жены, — совершенно безобразные, уродливо запущенные ноги, её до конца убили. Перед глазами, невольно воскресло прыгучее и спортивное тело своего чистоплотного отчима, волейболиста, в меру пьющего, заботливого хозяина, сестры, Ленки, — родного отца, мамкиного любимого человека.

  — Ну-с, здорово, Машка, моя Марийка! — потянулись длинные руки, в охапку охватывая дочку, совершенно не замечая рядом её мужа и ребёнка. Марина не находя сил в ответ рот открыть и руки поднять, чуть не закашлялась от удушливого перегара с затухлым чесноком и никотином в лицо.
  — Её Марина Палона зовут! — сурово сказал ребёнок, снизу выглядывая таких странных взрослых, заходя за мать, вроде как защищая её от чужого дяденьки.
  — Да, разница какая, малыш! Марийка или Марина! — тотчас весело вылетело из деда, кой попытался заботливо потрепать головку внуку. Но тот не дался. Из избы вышла хозяйка, такая же одомашненная, неприбранная, подвыпившая, баба без талии, в каких-то резиновых сапогах на босу ногу. Улыбчиво «засовкала» к мужу, нежданным гостям.

Васька, Василь, он же Егорыч, то бишь отец, легко «пробежавшись» по нужной информации, сняв её с дочки с зятем, озадаченным, почесал макушку, внуку пытаясь кепку надеть на голову. Андрейка был начеку, тотчас освободился от вонючей вещи, продолжая стоять защитой между неприятным дяденькой и красивой мамой.

С мелкими, хитренькими глазами, давно окрашенная, с сивыми корнями, скромной «овечкой» замерла хозяйка за спиной мужа. Вдруг рядом с домом остановилась легковая машина, из неё громко полилась блатная музыка, брызнул девичий смех. Оказалось, племянник только сдал на права, вот: «девок катает!»

Гостеприимная Валька, как выразился муж, предложила гостям пройти в хату. Уловив момент, снова «нырнула» за спину мужа, что-то прошептала тому на ушко.

Отодвинувшись в дворовую неприглядность, сдвинув назад затрапезные тапки и жуткие ногти, подпоркой воткнув длинные ручища в боки, Василий Егорыч, мгновенно делая лицо страдальческим, совершенно больным, проронил: 
  — Доча! А у тебя большие деньги есть!? 
 
Немая пауза. У Марины, от такого поворота, тотчас расширились зрачки, занемел язык.
  — Мне на операцию надо!

За хозяйской спиной, снова резвенько задвигались, что-то снова прошептали.
  — Не дашь… подохну! Не ужель, не жалко родного папку! Посмотри… как мы похожи! Пожалей батьку!

Марина, не узнавая себя, совсем не желая того, вдруг вывалила из себя, резко удивляя мужа:
 — А пить горькую, есть выходит деньги!?
 
Из-за мужней спины, тотчас, злобным зверьком вылетела «укушенная» хозяйка двора, словно огненные стрелы, стала их точечно посылать и втыкать в Маринино сердце. Егорыч, закуривая, уже подкаблучником, уступил место жене, тарану, надежде. Градом сыпались упрёки и претензии из неё, оказывается: такой безжалостной к родному отцу, совсем больному человеку! Которого в далёкой молодости на произвол судьбы бросила непутёвая жена, её дрянная мать! У Марины что-то вспыхнуло в голове, обдало жаром. Поняла… ещё чуть-чуть, и с ней что-то может опасное произойти.

Не помнила потом, как с криком выскочила на свободную улицу, на руки выхватывая испуганного сына. А в соседней «копейке» целовались молодые, на всю мощность, включив какого-то периферийного «блатаря». 

                6.               

       На уютном дворе, по хозяйству возились двое, складывали дрова, как вдруг, Марина, пошла к калитки, глянула в сторону Батюшки Енисея, уже совсем холодного, со скучными и раздетыми деревьями по его берегам:
 — Стёп! А когда дизель наших мужиков подымит сверху?
 — Завтра! Мари… а тебе зачем? 
 — Да так… ничего… просто спросила!

А на следующий день, сотрудница сбербанка, Маер Марина Владиславовна, отпросившись на два часа, кинулась в «цветочный», к знакомой продавщице.

  — Маришка! Ты отчего так цветёшь, а? Неужели влюбилась?
Марина, совершенно счастливая, выскакивая из магазинчика, бросая через плечо:
  — Угадала, Танюх!.. Притом безумно!.. Не обижайся… прости… мне надо бежать на пристать, дизель наших из тайги привозит!

Марина знала, что мать будет встречать мужа, после двух месяцев разлуки на пристани. Она, единственная на селе, всегда его встречает, с нетерпением ждёт, по-прежнему любит. Марина никогда этого не делала, а сейчас она в полном сердечном трепете, замерла поодаль, взглядом приближая знакомое речное судно, с измученными «работягами» на борту.

Самые молодые и ещё резвые первыми соскочили на берег, поспешили: кто в винный, кто домой, кто на рейсовый автобус. Всегда степенный, молчаливый и уставший отец, привычно сходил последним, как положено уважаемому бригадиру. Он медленно ступал сапогом на родную землю, на пригорке выглядывая свою верную и благодарную половинку, за столько лет, уже зная, как встретятся они, не стыдясь чужих и своих обнимутся, медленно рядышком пойдут. Она, жалея супруга, его изработанные руки, будет у него вырывать тяжёлую сумку, а он, привычно отобьётся, как заведено, расспрашивая, интересуясь, будет переживать за всех. 

Теперь, внезапно вклиниваясь между, с пригорка, из соснового бора, выскочила девушка. Стремительно сокращала метры, оббегая ротозеев, случайных людей, боясь упасть, вывихнуть ногу, поломать букет, споткнуться, стыдно носом полететь...
 
Отец, мог проскочить, ускорив шаг, как вдруг справа, сверху, крикнули, оборачивая всех на крик:
  — Папа!.. Папочка!.. Родной!..
 
У Всеволода Тимофеевича, что-то медовое расплылось по всему сердцу, из уставших глаз выкатывая предательскую слезу, вызывая восхитительный расцвет лица, широкую освободительную улыбку...

На пригорке, там, где печально умирала старая береза, у которой с корнем трактор случайно вырвал главный корень, стояла мать, жена, бабушка, и плакала, совсем не смахивая самые чистые слёзы на свете, слёзы счастья и окончательного душевного покоя.

                10 ноября 2025 год.