Сказка об Иване-царевиче и Царевне-лягушке

   
В некотором царстве, в тридевятом государстве, жил-был царь. Страстно мечтал он о трёх сыновьях, каждому из которых в своём воображении он уготовил особую судьбу.

Старший, по его замыслу, должен был стяжать славу, признание и всеобщее уважение, а в жёны взять дочь знатного боярина.
Среднему он предначертал путь к богатству и выгоде, и супругу для него царь прочил купеческого рода.
А младший, самый любимый, по воле отца должен был унаследовать всё царство-государство.


Но жизнь человеческая имеет много неожиданных поворотов, и судьба распорядилась иначе. Случилось так, что Иван оказался единственным сыном. Он рос под присмотром заботливых мамок-нянек, и его личность сформировалась в тепличных условиях царского двора. Там он был центром вселенной.

Повзрослев, Иван стал слегка улучшенной копией отца.
Дураком он, вопреки традициям сказки, не был, а, наоборот, сумел приобрести все вышеперечисленные качества, которые предназначались, по задумке отца, другим царским отпрыскам.

После неудачной женитьбы и трагического расставания с Царевной-лягушкой Иван вскоре снова женился, теперь уже по расчёту. После смерти отца стал новым государем — строгим, но справедливым.
Об одном жалел он: что его новая жена, как ни старалась, не была способна на преображение своего облика и не умела творить чудеса для людей. Образ прекрасной Василисы часто снился Ивану-царевичу, но менять ничего в своей жизни он не собирался.
Нельзя сказать, что его совсем не тревожила дальнейшая судьба бывшей жены — Царевны-лягушки.
«Не гордая и не кичливая, она, наверное, творит свой подвиг семейной жизни втихую с каким-нибудь царём-Берендеем», — иногда думал Иван. Никакие другие мысли не приходили в его «светлую» царскую голову.
«Что скажут люди?»— терзался он, вспоминая свою невесту в лягушачьей коже.
«Что скажут бояре?— вторил ему внутренний голос. — У царевича жена была в лягушачьей коже! Ха-ха! Непорядок».

После исчезновения Царевны, Иван-царевич не отправился за тридевять земель искать её, как в старой доброй сказке, а вздохнул облегчённо и подумал:
— Я ведь не какой-то там Иван-дурак, чтобы броситься на поиски своей суженой-ряженой. Я ведь Иван-царевич, почти что царь, и не пристало мне, как мальчишке, скакать невесть куда за тридевять земель в поисках лягушки, — как будто бы оправдывался он перед самим собой и людьми. В душе было пусто, а в печи осталась только горстка пепла.

С той поры прошло немало времени, но Иван-царь сохранял должное царственному величию спокойствие и с насмешкой «убивал на взлёте» все свои «геройские романтические порывы».



Василиса, очнувшись в замке Кощея, долго не могла прийти в себя. Но потом, наконец, вспомнила, что с ней произошло, и почему она оказалась здесь. Она горько зарыдала.
Отец даже не пытался утешить Василису, потому что... не умел.

Три года назад отец-Кощей дал дочери защитную оболочку в виде лягушачьей шкурки, чтобы уберечь её от людского коварства.
— Не спеши сбрасывать её, дочка, — предупреждал он. — Познай сперва сердце человеческое, а уж потом открывай своё.
Не послушалась она родительского совета, обнажила душу — и поплатилась за это, лишившись своей драгоценной кожи.
Василиса вновь и вновь корила себя за излишнюю доверчивость и открытость.

Тот роковой вечер стоял перед её глазами. Она вспомнила, как, вбежав в терем с нехорошим предчувствием, увидела свою лягушачью шкурку в руках Ивана. Тот с отвращением разглядывал её и собирался бросить в огонь.
«Иван, не делай этого! — взмолилась тогда царевна-Василиса.
Она схватила Ивана за руку, пытаясь его остановить.
— Эта кожа — защита, данная мне отцом! Без неё я не смогу жить!»
«Защита? — усмехнулся Иван, грубо оттолкнув её. — Какая же это защита, когда над тобой все смеются? А я — больше всех! Я лучше знаю, что для тебя хорошо, а что плохо!»
Иван швырнул шкурку в огонь, даже ни на минуту не усомнившись в своей правоте.

Лишившись той оболочки, что спасала её, Василиса почувствовала, как быстро теряет волшебную силу — способность радоваться и радовать, любить и творить.
«Я становлюсь беспомощной, "как все", — с ужасом думала она, — такая я и подавно никому не буду нужна!..».
Чтобы не раствориться совсем в этом кошмарном небытии и человеческой неблагодарности, Василиса собрала остатки волшебных сил, обернулась белой лебёдушкой и, махнув на прощание крылом царству Ивана, улетела в тридесятое царство Кощея.


Так вместе с лягушачьей шкуркой в огне сгорели и любовь Василисы к Ивану, и последняя вера в людей, а Василиса опять оказалась в крепости своего отца Кощея Бессмертного.
После происшедшего она долго не могла прийти в себя. Сначала ей казалось, что об Иване она помнила только хорошее. Но в это воспоминание, как в бочку мёда, каким-то злым роком добавлялась ложка дёгтя — предательство Ивана. Тогда Василиса опять начинала тихо плакать. Вспоминалось и другое, — как стеснялся её «инаковости» Иван, как не хотел принимать её такой, презирал её за лягушачью кожу, за отсутствие знатного рода и скептически относился к её возрасту.

Василисе было лет триста,— и по отцу, она была Василисой Кощеевой Бессмертной и прекрасно выглядела. Долгожительство их рода было ценнее всех богатств вместе взятых, а вековая премудрость стала её приданым.
В народе прозвали Василису Премудрой за те чудеса, что она умела сотворить для жителей окрестностей, где стояла крепость Кощея.
Василиса обладала всеми качествами, которые позволили бы ей сделать свою жизнь счастливой и облагородить жизнь какого-нибудь её нового спутника. Но она не могла забыть Ивана-царевича.
Самое обидное,  что для Ивана главным было не то, что внутри их отношений, не любовь, как суть человеческая, а то, что снаружи – «Что скажут люди?»
Василиса садилась у окна и шептала:
— Почему ты предал меня, Иван?..
Голос её был тих, как шелест травы под луной. Но ответ не приходил. Только гулкая тишина да звёзды, холодные и равнодушные, глядели сверху.

В замке по-прежнему царили печаль и одиночество. В узких окнах — лишь полоска неба, да ветер, приносящий из-за стен запах степной полыни и дождя.
Кощей, видя страдания дочери, долго не решался вмешаться. Сердце его было каменным, но оно, как уголёк, ещё теплилось любовью к дочери.

Но, не вытерпев  страданий, он позвал колдунью, старуху с глазами цвета мха, сухую, как трава в засуху.
— Сделай что-нибудь, — тихо сказал он. — Пусть не мучается.
Та развела руками:
— Можно унять боль, но не вернуть прежнее Доверие.
— Убери его совсем. Оставь вместо него только Спокойствие, — ответил Кощей,  глядя в бесконечность небо.
Знахарка долго варила настой, — травы пахли горечью и дымом.
Когда Василиса наконец-то уснула, колдунья, шепча древние заклинания, извлекла из её души ставший совсем крошечным камешек с искрой чистого, живого Доверия. Оно дрожало в ладонях колдуньи, словно светлячок.
— Береги, может, когда пригодится ей, — сказала колдунья. Но Кощей, охваченный отцовской тревогой, решил иначе:
— Спрячем. Чтобы никто не смог больше причинить Василисе зла.
И Кощей обратил Доверие в яйцо, яйцо – в утку, утку – в зайца, а зайца спрятал в хрустальный сундук. Сундук же велено было приковать цепями к старому дубу на высокой скале.
После всего этого Василиса словно родилась заново, стала спокойной, терпеливой, мудрой. Во взгляде Кощея отцовское беспокойство, сменилось привычным холодом и окаменелостью, каким его привыкли видеть люди, боявшиеся его бессмертия.



Прошли годы. Иван - царевич, когда-то молодой и безрассудный, повзрослел, возмужал. Но душа его была по-прежнему суха и беззвучна, как натянутая струна, к которой никто не смел прикоснуться. По ночам ему снились бездонные глаза Василисы, её шелковистые волосы, в которых отражалось солнце.
— Прости, Василиса, — шептал он в темноте, — почему же я, дурак, раньше не понял, что ты была самым родным и близким для меня человеком?!..

И вот однажды, не вытерпев страданий, он бросил всё и отправился на поиски того, что потерял, надеясь хоть как-то искупить свою вину перед Василисой и облегчить свои страдания.
Дорога была долгой, как его раскаяние. Леса шептали старые сказания, болота вздыхали под копытами, воздух пах дождём и мокрой землёй. Но Иван без сна и отдыха продолжал день и ночь скакать туда, где, как ему казалось, всё ещё ждёт его Царевна-лягушка.
Добравшись почти до замка Кощея, он вступил на подвесной мост, натянутый над бездной. Мост качался, доски под ногами скрипели, будто жаловались ветру, а тот в ответ просвистел:
— Опоздал ты, Иван... нет тебе доверия...
Иван в испуге сжал верёвочные перила, сделал ещё один неуверенный шаг, — но раздался треск и... всё рухнуло!

Эхо разнесло в пустоту крик, который никто не услышал. Река Бессмыслица, бушующая после грозы, подхватила тело и закружила его в водовороте. Иван судорожно пытался ухватиться за что-нибудь, но река забирала последние силы и вместе с обломками несла безжизненное тело вниз по течению. В последнее мгновение Иван-царевич успел подумать, что это его душа, лишённая настоящего смысла – любви, веры и доверия, – уносилась потоком в небытие, где его, может быть, всё ещё ждёт Василиса...
Вскоре мёртвое тело его скрылось из виду.

Так и не встретились они. Не соединились две половины сказки.

---

Говорят, много лет спустя, когда замок Кощея обратился в руины, а дуб, к которому был прикован хрустальный сундук, покрылся мхом и забвением, в тех краях поселилась девочка. Её звали просто — Марья. Она ничего не знала о старых сказках, не верила в волшебство и жила, как живут все: пекла хлеб, собирала травы, смеялась.

Но однажды, во время грозы, когда небо пугало землю молниями, она спряталась под тот самый дуб. Откуда-то из-под корней ей послышался тонкий звон серебряного колокольчика. Любопытство оказалось сильнее страха. Девочка раскопала землю и наткнулась на хрустальный камушек — прозрачный, холодный, переливчатый. Это был осколок сундука, обвитого массивными цепями. Но всё рассыпалось, как только девочка попыталась прикоснуться. Внутри лежал спящий заяц, рядом, положив клюв ему на лапку, спала утка, а рядом с ней лежало необыкновенной красоты расписное пасхальное яйцо. Сквозь его тонкую скорлупу виднелось что-то необычное, будто сотканное из утреннего света.
Девочка положила яйцо на ладонь, чтобы рассмотреть, что же там внутри, — и в ту же секунду мир вокруг изменился. Ветер стих. Трава зашептала. Из яйца вырвался мягкий золотой свет — и растёкся по земле, по облакам, по сердцам людей. Где-то далеко отозвались струны — может быть, то сердце Василисы впервые за сотни лет отозвалось живым стуком. Девочка посмотрела вокруг. Гроза кончилась. Над рекой, чьи воды стали вновь тихими, и люди давно переименовали ее в реку Смыслицу, показался чей-то силуэт. Кто-то бесстрашно шёл по мосту, совсем не боясь упасть. Девочка вспомнила, что её ждут, и вприпрыжку побежала по тропинке, ведущей к дому.


С тех пор некоторые люди стали снова верить друг другу — не сразу, по капле, по слову, по взгляду. И говорили старики, что это вернулось в мир то самое Доверие, которое когда-то Кощей спрятал и все забыли, где оно.

И теперь, когда ребёнок смеётся от души, когда человек верит другому, когда рука тянется к руке — ДОВЕРИЕ вновь и вновь рождается, передаётся от сердца к сердцу. И свет его не гаснет...

--