Часы без стрелок

   Кабинет психолога Артема был убежищем от  шума обыденности. Здесь не пытались быть счастливыми. Здесь учились быть настоящими. Сам Артем, с тихим голосом и глазами, видевшими слишком много, когда-то сам выкарабкался из экзистенциальной ямы. Он не скрывал этого. Его уязвимость была его главным инструментом.

  Первой на приём сегодня была Ирина, женщина лет сорока, успешный риелтор. Она сидела, словно стеклянная, идеально одетая, но пустая изнутри.

  «Всё есть, Артем Сергеевич. Квартира, машина, дача. А просыпаюсь утром и думаю: ну вот, ещё один день бежать по этой проклятой беговой дорожке. Ради чего? Всё это прах».

  Она страдала от того, что Виктор Франкл называл «экзистенциальным вакуумом». Её воля к смыслу была фрустрирована.

  Артем не утешал. Он задавал вопросы. «Сократический диалог», основа логотерапии.
— Ирина, представьте, что той ночью случился пожар. Вы успели вынести из дома только одну вещь. Не самую дорогую. Самую ценную. Что это было бы?

  Она замерла. Перебрала в уме шубы, документы, украшения.

  — Я... не знаю, — прошептала она, и в её глазах впервые появилось что-то, кроме апатии. Это был шок. Она не знала, что было для неё по-настоящему ценно.

  — Отлично, — мягко сказал Артем. — Это и есть ваше домашнее задание. Узнать. Не подумать, а узнать. Открыть шкафы, посмотреть вглубь себя. Что вы храните не в сейфе, а в сердце?

  Ирина ушла, неся в себе не ответ, а живой, тревожащий вопрос. Артем знал: в этот момент её мозг, её гиперактивная DMN, которая гоняла по кругу мысли о бессмысленности, получила новую, конкретную задачу. Нейропластичность начала свою работу.

  Следующим был Максим, программист двадцати с небольшим. Он был другим — кипел от злобы и отрицания.

  — Всё это тупик! Родиться, потреблять, сдохнуть. Все эти ваши «смыслы» — просто нейрохимия, дофаминовые крючки, чтобы мы продолжали плодиться!

  Это был классический экзистенциальный бунт. Столкновение с данностью бессмысленности, по Ирвину Ялому.

   Артем использовал метод парадоксальной интенции.
  — Вы абсолютно правы, Максим, — согласился он. — Всё может быть иллюзией. Давайте поставим эксперимент. На эту неделю я попрошу вас сознательно и целенаправленно прожить самую бессмысленную и абсурдную жизнь, какую только сможете придумать.

  — ...Что?

  — Совершайте абсолютно иррациональные поступки. Ешьте суп вилкой. Ходите задом наперёд. Говорите людям комплименты без всякой цели. Ваша задача — стать идеальным винтиком в абсурдной машине вселенной.

  Максим смотрел на него как на сумасшедшего. Но уголок его рта дёрнулся. Это была игра. А игра — уже форма смысла. Уходя, он бормотал: «Ладно... попробую... это будет идиотски...» Его дофаминовая система, отвечающая за любопытство и предвкушение, получила неожиданный стимул.

  Последней была Светлана Петровна, пожилая учительница на пенсии. Её кризис был кризисом истощения идентичности. Вся её жизнь была в школе, а теперь её не было.

  — Я больше никто, доктор. Я как часы без стрелок. Корпус есть, а время не идёт.

  С ней Артем работал через технику логотерапии -дерефлексию. Он предложил ей перенести фокус с себя на другого.

  — Светлана Петровна, вы рассказывали, что через дорогу от вас живёт мальчик-подросток. Его родители постоянно на работе. Он запустил алгебру. Я не прошу вас его учить. Я прошу вас просто принести ему пирог, который вы так хорошо печёте. И если он будет выглядеть потерянным, просто спросите: «Тебе помочь?»

— Но я уже не учитель... — возразила она.

— Вы не учитель. Вы — соседка с пирогом. Это другая роль. Попробуйте.

  Когда Светлана Петровна уходила, в её осанке появилась твёрдость. У неё была миссия. Пусть крошечная. Активность в коре её головного мозга , связанных с эмпатией и целеполаганием, должна была вот-вот измениться.

  Артем остался один. Он подошёл к окну. Город жил своей жизнью, миллионы людей, каждый со своей бездной внутри. Он не мог дать им смысл. Смысл нельзя вложить, как таблетку в рот.

  Он бросал семена в потрескавшуюся почву их душ. Вопрос Ирине …Парадокс Максиму … Просьбу Светлане Петровне — это семена.

  Одни семена прорастали, другие — нет. Но его работа заключалась не в том, чтобы контролировать результат, а в том, чтобы поливать. Напоминать им, что даже часы без стрелок — это всё ещё цельный, прекрасный механизм. И что время можно чувствовать кожей, по движению солнца, по биению сердца, а не только по циферблату. Он помогал им находить их собственный, «тикающий» внутри ритм.