Ещё о подлоге воланда

     Изучение художественного произведения начинается, как правило, с истории его создания. Исследователь – если есть такая возможность, то есть сохранившиеся черновики, дневниковые записи, письма, редакторская и корректурная правка – старается проследить путь от возникновения авторского замысла до его окончательного воплощения в слове. Это должно, как полагают, помочь восприятию содержательной глубины авторского образа мира, запечатлённого в произведении, и по возможности исключить искажения смыслов.
    
     Роман «Мастер и Маргарита» считается произведением, автором не завершённым. Понятие «незавершённости» довольно широко и размыто – от лакун, прерывающих связь событий, недоведённой до разрешения коллизии, неожиданного немотивированного возникновения или исчезновения персонажей и т.п. до, при завершённости в целом, «мелочей» вроде недоработанной редакторской (авторской) и корректорской правки.
Творческая история последнего романа М.А. Булгакова изучена достаточно хорошо – Е.С. Булгакова сохранила архив мужа. Трудами литературоведов, прежде всего Л.М. Яновской, был проведён тщательный текстологический анализ произведения. Эта работа требовала времени, а издательствам не терпелось заработать на публикациях произведений, вдруг возникшего из небытия писателя, совершенно незнакомого читателям, родившимся после гражданской войны, и в одночасье ставшего сверхпопулярным в конце 1960-х годов.

     Первая публикация «Мастера и Маргариты» в журнале «Москва» представила роман в изуродованном виде: текст был значительно сокращён. Опущенные главы и фрагменты стали появляться в зарубежной печати без текстологической подготовки. Отечественные издатели «поймали волну» и стали выпускать так же не подготовленный текст. Тем не менее, роман даже в первой, журнальной, редакции воспринимался как вполне завершённое целое.

     Случилось так, что на историю создания произведения наложилась история его публикации. Это открывало возможности для спекулятивных интерпретаций. Различные «незначительные» нестыковки в тексте однозначно объяснялись тем, что автор не успел довести до конца авторскую правку, хотя М.А. Булгаков, что называется до последнего вздоха, вносил, казалось бы, мелкие исправления.
Действительно, в окончательной авторской редакции есть некоторые нестыковки и разночтения, которые, благодаря Яновской, были бережно сохранены в публикациях романа в двухтомном собрании сочинений Булгакова киевского издания (1989 г.) и в пятитомном собрании сочинений писателя (М., 1989 г.). Такое уважительное отношение к тексту романа дает возможность увидеть, где действительные нестыковки, а где намеренно внесенная автором «путаница», несущая существенную содержательную нагрузку.

     Многие комментаторы, когда пишут о незавершённости романа, указывают, что, например, в одном месте Иешуа говорит, что он родом из Гамалы, а в другом автор называет его «нищий из Эн-Сарида» (Назарет). В первом случае, мы узнаем это из рассказа Воланда на Патриарших прудах, а «нищий из Эн-Сарида» – это определение Иешуа, которое вводит мастер в описание сна Пилата.

     В интерпретациях романа общим местом стало восприятие и рассказа Воланда (гл. 2 "Понтий Пилат"), и сна Иванушки в доме умалишённых (гл. 16 "Казнь"), и сохранившейся рукописи мастера (гл. 25 "Как прокуратор пытался спасти Иуду из Кириафа" и гл. 26 "Погребение") как частей единого целого, то есть романа мастера о Понтии Пилате. И литературно-художественная критика, и литературоведческое сообщество были практически единодушны в оценке стилистического единства глав как фрагментов уничтоженного мастером романа. И никого не смущало, что повествование ведётся от разных лиц. Более того, утверждалось, что этим приёмом Булгаков как бы подчёркивал гениальность мастера, сумевшего силой таланта воссоздать подлинные исторические события. Это подтверждалось показаниями непосредственного свидетеля этих событий, а именно, Воланда. И наконец, с лёгкой руки отдельных исследователей "ершалаимские" главы романа Булгакова стали называть кто «евангелием от Воланда», кто «евангелием от Булгакова» и в зависимости от собственных идеологических установок оценивать их содержательную составляющую в рамках романа в целом.

     Однако подход к тому или иному художественному произведению и его оценка с заранее заданной идеологической установкой – хоть марксистской, хоть либеральной, хоть православной – это прерогатива исключительно литературно-художественной критики, но никак не литературоведческой науки. Наука ставит перед собой задачу (во всяком случает декларирует это) на основании анализа максимально приблизиться к тому идейному содержанию (или хотя бы не исказить его), которое стремился воплотить автор. Вопреки такой установке на объективность, в последние десятилетия в научной среде несуразное толкование текста произведения стало модным оправдывать недопустимым в науке волюнтаристским – «я так вижу».

     Итак, Булгаков влагает рассказ о событиях почти двухтысячелетней давности в уста разных рассказчиков. О допросе Христа Пилатом рассказывает Воланд. Сон Иванушки как бы воспроизводит реальные события. Тетрадь сохранённой Маргаритой рукописи – это подлинный фрагмент текста романа мастера, где Иешуа, «нищий из Эн-Сарида», снится прокуратору Иудеи, и они вместе идут, беседуя, по лунной дорожке. Если об одном и том же персонаже и событии рассказывают два человека и их рассказы не совпадают в деталях, значит кто-то из них лжёт. Естественно предположить, что обманывается мастер, потому что его повествование – это фантазия художника, а вот рассказ Воланда ни у кого не вызывает сомнения. Ну, конечно, он ведь говорит: «…я лично присутствовал при всем этом. И на балконе был у Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте, но только тайно, инкогнито…»

     Толкователи романа оказываются в какой-то странной позиции, похожей на наваждение. Их, учёных, цель – установить научную истину. А научной истиной признавалось такое соответствие доказанного знания вещей и явлений, которое не противоречило действительности и которое было неоспоримо в рамках той логики, в какой было построено доказательство. Однако сама наука в процессе своего развития многие истины из абсолютных переводит в разряд относительных, а то и вовсе ложных. С точки же зрения обыденного сознания истина – это факт очевидный для всех, как восход солнца. Но есть истины частного порядка как та же саркома лёгкого, о которой упоминает Воланд, и в её перспективе для конкретного индивида никакие другие истины и никакая аксиоматика уже не имеют значения. Многие факты совсем не очевидны для большинства, как, например, целый ряд заболеваний или явления, воспринимаемые исключительно людьми с паранормально развитыми органами чувств. Подтвердить истинность факта может врач или специальный прибор. При отсутствии же такой возможности большинству остаётся лишь верить или не верить информатору. Ошибка в выборе может быть чревата фатальными последствиями.

     Пример такого факта приводит Воланд в своём рассказе о допросе Пилатом бродячего философа. На вопрос прокуратора: «Что такое истина?», – Иешуа отвечает: «Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова…» По версии Воланда, устами Иешуа как бы предлагается критерий достоверности совсем не очевидного утверждения. Что у прокуратора болит голова, – не факт для окружающих (секретаря, конвоя). Это факт исключительно для Пилата. Тем более, что он никому не говорит о своём страдании. И только когда Иешуа констатирует наличие болезни (как он это делает – вопрос праздный), факт становится объективной истиной. Однако это лишь часть истины, её, так сказать, физиологическая сторона. Сторона оборотная – более тонкого, психического толка: «…и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти». Реакция Пилата на диагноз может показаться несколько неадекватной: «...прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас».  Объяснить её можно не тем, что бродяга лечит бесконтактно, а только тем, что он может читать мысли. Первый существенный вопрос, который задал прокуратор после монолога Иешуа об истине, об одиночестве Пилата, о пользе загородной прогулки был: «Как ты узнал, что я хотел позвать собаку?» (В последние годы правления, особенно после заговора префекта Луция Сеяна, Тиберий стал подозрительным. И в атмосфере кляуз и облыжных доносов Пилат вполне мог опасаться подосланных шпионов).

     Особую роль в сцене допроса играет секретарь суда. Персонаж без слов, однако хорошо знакомый с темпераментом и характером прокуратора, он выполняет функцию индикатора реакции Пилата на ход допроса, выходящий за рамки протокольного порядка. Градация мимических реакций секретаря на поведение прокуратора и арестованного показывает, насколько необычно для подобных процессов ведут себя оба персонажа. Реакция секретаря подаётся в стилистике драматургических ремарок, отчего становится ещё более выпуклой. Когда Пилат предъявляет Иешуа первый пункт обвинения в подстрекательстве народа к разрушению храма, а тот спокойно отрицает это «бессмысленное действие», лицо секретаря выражает удивление. Это удивление говорит о том, что обычно арестованные ведут себя как-то иначе. Они или дают признательные показания, чтобы избежать пыток и в надежде на снисходительный приговор или в ярости обвиняют своих судей в беззаконии и проклинают их. Или как-нибудь по-другому, обнаруживая так или иначе свою связь с социальной системой. Га-Ноцри отвечает так, как будто он вообще не от мира сего, чем и вызывает удивление секретаря. Далее, когда Иешуа говорит, что произошла путаница, потому что Левий Матвей «неверно записывает» за ним и объясняет, кто такой этот Левий: «Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивлённый взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора». Секретарь изумлён тем, что прокуратор позволяет подследственному влиять на ход заседания и уводить следствие в сторону. Когда же Иешуа избавил Пилата от головной боли и предложил побеседовать на прогулке, добавив, что он производит «...впечатление очень умного человека», «секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол». И наконец, когда Иешуа с сожалением заговорил о замкнутости прокуратора, о том, что он потерял веру в людей и о скудости его жизни: «Секретарь думал теперь… об одном, верить ли ему ушам своим или не верить. Приходилось верить. Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного». Однако вопреки ожиданиям секретаря реакция Пилата оказалась совершенно неожиданной, и он «…решил пока что ничего не записывать и ничему не удивляться».

     Секретарь ведёт себя так, потому что происходящее недоступно его пониманию, поэтому никакая запись не сможет передать смысла, который скрыт за словами диалога между прокуратором и бродячим философом. Но он чувствует, что происходит нечто чрезвычайно важное, так как прокуратор стал разговаривать с Иешуа как с равным. А это значит, что Пилату открылась возможность постичь нечто, что ранее оставалось закрытым для его понимания.

     Эта «драматургическая» сцена предваряется зеркальной «антитезой» – рассказом Иешуа о своём «секретаре» Левии Матвее: «...ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего такого, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент. Но он вырвал его у меня из рук и убежал».

     Оба «секретаря» ведут себя в похожих ситуациях прямо противоположно. Левию Матвею недоступна содержательная глубина метафоричных речей Иешуа, но он её, как и Пилат, чувствует. Более того, он считает, что простодушный и наивный Иешуа недооценивает себя, нуждается в опеке, а его речи необходимо фиксировать хоть в какой форме в надежде, что люди, более образованные чем он, потом сумеют разобраться. Секретарь же Пилата, заражённый в известной степени высокомерием своего хозяина, не понимает подтекста диалога между прокуратором и арестованным, официальным протоколистом которого является и потому позволяет себе пренебречь обязанностью раньше, чем велит ему Пилат, и удовлетворяется ролью зрителя.
В свой черёд Пилат понимает, что знание факта болезни доступно лишь ему и Иешуа и более того – что эта истина частная, даже интимная, осознаётся только ими обоими и, следовательно, никому ничего доказывать не нужно. Остальным остаётся только верить или не верить в неё. Прокуратор уже мысленно формулирует свой вердикт, где не утвердит смертный приговор Малого Синедриона, так как приговоренный оказался душевнобольным, но ввиду того, что «…безумные утопические речи Га-Ноцри могут быть причиной волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его к заключению в Кесарии Стратоновой, на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора».

     Однако при дальнейшем допросе выясняется, что есть истины и более общего порядка, которые пытается утверждать бродячий философ как абсолютные: о том, что все «люди добрые», что «рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины», что «всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдёт в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть». Это уже истины только в первой своей части: что «все люди добрые» – равно такая же истина, как «все люди злые»; что «рухнет храм старой веры» – это уже тогда, два тысячелетия назад, мог предполагать любой образованный и думающий человек; и вряд ли кто оспорит утверждение, что «всякая власть является насилием над людьми». А вот вторая часть двух последних утверждений – это уже пропаганда идеалов, которая имеет целью распространиться на всех, и совсем не такая безобидная и безвредная, как та частная истина, которая пленила Пилата. Более того, эти истины отнесены в перспективу отдалённого будущего. В них можно только верить!

     Допрос Иешуа Пилатом, переходящий в диспут об истине, о нравственной природе человека, напрямую соотносится с полемикой между Воландом и Берлиозом о существовании Бога. Эта полемика происходит почти два тысячелетия спустя после первой, то есть в том отдалённом будущем, когда программа Иешуа должна если не воплотиться, то хотя бы существенно приблизиться к заявленным целям. И Воланд является в качестве своеобразного инспектора в столицу страны, которая на законодательном уровне утвердила целеполагание двухтысячелетней давности. Является, чтобы убедиться насколько люди стали добрее, рухнул ли храм старой веры и создался ли храм истины и, наконец, наступило ли царство истины и справедливости и никакая власть уже не нужна.

     И что же он видит? Нагорная проповедь Христа – это священное руководство по нравственному самосовершенствованию человека – заменена «Катехизисом революционера»; храм старой веры рухнул (причём уже несколько раз) и возник новый храм истины (причём научной: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно»); а власть пока ещё нужна, и эта власть – диктатура пролетариата, но она временная и устанавливается «в целях подавления буржуазии, уничтожения эксплуатации человека человеком и осуществления коммунизма, при котором не будет ни деления на классы, ни государственной власти» (Конституция РСФСР, ст. 1, 1925 г.) (Курсив мой, – С.Г.). Последнее и есть справедливость. Создаётся впечатление, что программа Иешуа частично осуществлена, но как-то однобоко и коряво.

     Что действительно приводит Воланда в смятение так это историческая новинка – впервые в истории появляется государство, которое опирается на идеологию, отрицающую Бога. На идеологию, целеполагание которой без веры становится фикцией. Воланд в полемике с литератором приводит совершенно, с его точки зрения, неопровержимые факты существования Бога и, следовательно, как было отмечено ранее, его – сатаны. Он даже прилагает усилия, чтобы его узнали. Однако председатель МАССОЛИТа легкомысленно отмахивается от доказательств профессора-чернокнижника: «…согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования Бога быть не может». Берлиоз кратко и точно повторяет мысль Канта, для которого важным было обосновать ограниченность возможностей человеческого разума. Но «просвещённый» литератор, напротив убеждённый в безграничных возможностях разума человека, бездумно повторяет эту мысль, превращая ее в пропагандистское клише.

     Воланд, стало быть, никак не может смириться с идеологией атеизма. Перед ним стоит задача не отрицания Всевышнего, но дискредитации веры и, прежде всего, веры в Сына Божия, которая служила фундаментом консолидации народа на протяжении тысячелетия. Эту тему, как ни удивительно, исполняет в своей поэме Бездомный: «Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками… <…> …Иисус у него получился, ну, совершенно живой, некогда существовавший Иисус, только, правда, снабженный всеми отрицательными чертами Иисус». Вместо того, чтобы выполнить заказ редакции на изображение Христа как личности, которой «…вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем – простые выдумки, самый обыкновенный миф», Бездомный пошло оболгал Сына Божия.
Рассказ Воланда о допросе Иешуа – своеобразный мастер-класс для Бездомного, и завершая его дьявол говорит: «Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич». Ложь, чтобы в нее поверили, должна быть тонкой и изощренной, и в рассказ Воланда трудно не поверить. Однако Мастер ставит метку, вскрывающую подлог. В передаче мыслей Пилата Воланд использует слово, которое появится несколько столетий спустя – «утопический» – и, хотя оно от древнегреческого ;;;;;;;, оно никак не могло быть известным прокуратору в том самом смысле, в котором он его употребляет.

     В какой-то, сами того не замечая, странной и даже неловкой позиции оказываются наши "булгаковеды". Ложь – это сущность дьявола. Он лжет как дышит (если он вообще дышит). Во всем наследии Булгакова чертовщина занимает весьма заметное место, и отношение к ней писателя вполне христианское. Но у булгаковедов авторитет Воланда почему-то непререкаем. Они безоговорочно верят каждому его слову. Даже зная (по свидетельству Е.С. Булгаковой) о том, что накануне смерти, внося последние изменения в текст, писатель вписал местом рождения Иешуа «Гамалу», они прочитывают это как досадную, допущенную Булгаковым нестыковку. А ведь поселение Гамала, возникшее в I в. до Р.Х., на границе Галилеи и Сирии, в Библии не упоминается вовсе, но для пущего правдоподобия Воланд передает якобы слова Иешуа: «…я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец (курсив мой, – С.Г.)…»
 
     В рассказе Воланда всё: и безродность Иешуа, и его забитый жалкий вид, и вопиющие противоречия каноническим и апокрифическим житиям Христа, и фигура Пилата, высокомерного и трусливого чиновника, так непохожего на хладнокровного, рационального и смелого умельца тонкой политической интриги в сохранившейся главе романа мастера – ложь от первого и до последнего слова. А в рассмотренном нами фрагменте допроса оба «секретаря» представлены так, чтобы любое свидетельство об этом событии было дискредитировано. Но эта ложь искусно стилизована лжесвидетелем-профессором под роман мастера. И даже квалифицированным читателем она воспринимается как фрагмент его романа о Понтии Пилате.

     Если, так называемые «московские главы» романа «Мастер и Маргарита» принадлежат перу одного повествователя, то так называемые «ершалаимские главы» – повествователям разным. Отдельного замечания требует глава 16 «Казнь». Предыдущая 15 глава называется «Сон Никанора Ивановича» (в первых публикация романа она исключена). Фельетонная стилистика однозначно указывает на повествователя «московских глав». Описание сна председателя домкома в жанровом и сюжетном отношениях, можно сказать, канонично: здесь и алогичность, и необъяснимость сюжетных поворотов, и незнакомые Никанору Ивановичу в реальности люди и т.п. Главу 16 можно было бы назвать «Сон Ивана Бездомного», но читатель должен выполнить свою часть работы и сопоставить оба сна. Сон Бездомного – это сюжетно завершенная и стилистически безукоризненная новелла без признаков жанра сновидения. Стилистически она соотносится и соответствует роману мастера о Пилате, однако повествователем ее является уже, как представляется, Мастер.

     Жанр сновидений широко распространен и в литературе, и в фольклоре. Считается, что сны могут инспирироваться как ангелами-хранителями, так и бесами. Кратко, ёмко и точно это сформулировала Татьяна в письме к Онегину: «Ты в сновиденьях мне являлся <…> Кто ты, мой ангел ли хранитель Или коварный искуситель…» Казнь Иешуа снится Иванушке в больнице для душевнобольных, то есть одержимых бесами, таково народное поверье. Следовательно, сон Иванушки может восприниматься как внушенный Воландом. (Вспомним, что ему показалось, будто бы и рассказ профессора черной магии на Патриарших прудах Ивану приснился). Однако это сон, где Иешуа на кресте, впавший в забытье, не вызывает никаких чувств кроме глубокого сострадания. В этом человеке, испытывающем тяжелейшую физическую муку нет ничего божественного. И когда палач в предсмертные секунды совершает предписанный законом акт милосердия, Иешуа как любой человек его принимает: «…пропитанная водою губка на конце копья поднялась к губам Иешуа. Радость сверкнула у него в глазах, он прильнул к губке и с жадностью начал впитывать влагу».
А вот в спасенной Маргаритой рукописи в главе 25 «Как прокуратор пытался спасти Иуду из Кириафа» как бы реальный свидетель, начальник тайной службы, докладывает прокуратору об этом событии совершенно иначе: «–  А скажите (спрашивает прокуратор) … напиток им давали перед повешением на столбы? – Да. Но он, – тут гость закрыл глаза, – отказался его выпить. – Кто именно? – спросил Пилат. – Простите, игемон! – воскликнул гость. – Я не назвал? Га-Ноцри».

     Эту разницу в описании одного и того же события проще всего объяснять тем, что Булгаков не успел довести до конца редактуру текста. Причем доказательств этому нет никаких. Ну, а если довел (я имею в виду приведенные места текста), в чем мы совершенно уверены, то какую цель он преследовал?

     Все три повествователя лгут. Воланд лжет, потому что такова его природа. А мастер и Мастер лгут, потому что такова природа искусства. И эта принципиальная разница определяет разные целевые установки лжецов. Установка Воланда – извратить истину. Установка мастера – приблизить читателя к истине, предлагая ему неожиданную точку зрения («Сказка – ложь да в ней намек…»). Установка Мастера (в частности, в главе «Казнь») – расставить метки, по которым читатель должен обнаружить ложь Воланда.

     Автор романа о Пилате, то есть мастер, создает образ заглавного героя в соответствии с вневременным и вненациональным типом высокопоставленного имперского чиновника, облеченного властью и избегающего ответственности («умывает руки»), который ненавидит свою ответственную должность и вместе с тем боится ее утратить, который – хоть с языческой, хоть с монотеистической точки зрения – способен переживать угрызения совести, когда буква закона и чувство справедливости вступают в непримиримые противоречия. Роман мастера – о Пилате, который уверовал или не уверовал (текст не дает оснований для утверждения ни того ни другого) в Христа, но в котором чувство справедливости превозмогло трусость, и он сделал попытку восстановить равновесие между справедливостью и законом, совершая преступление.

     В последней главе романа Воланд говорит мастеру: «Ваш роман прочитали (имеется в виду «в Свете», т.е. в царствии небесном),… – и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен». И мастер завершает роман одной фразой: «Свободен! Свободен! Он ждет тебя!» От крика мастера рушатся, как декорация, скалы, и лунная дорожка протягивается к подножию Пилата. Двенадцать тысяч (?) лун – так говорит Маргарита – прошло с той первой лунной ночи, когда Пилату приснилось, что он шел по «прозрачной голубой дороге. Он шел в сопровождении Банги, и рядом с ним шел бродячий философ. Они спорили о чем-то очень сложном и важном, причем ни один из них не мог победить другого». И здесь, в скалах, в своем узилище в течение тысяч ночей снится Пилату лунная дорога, но выйти на нее ему никак не удается. Мастер завершает роман тем, что сон прокуратора наконец-то сбывается. Так замысел мастера, в котором апокрифический разбойник Дисмас, уверовавший на кресте и вошедший с Христом в царствие Божие (в православной апокрифической традиции «благоразумный разбойник Рах»), замещается Понтием Пилатом. Не банальный преступник, для которого разбой и убийство – ремесло, а высокопоставленный прокуратор, сумевший преодолеть в себе чиновника, идет на преступление, чтобы хоть так восстановить справедливость.

     И не случайно профессору «Института истории и философии» Ивану Николаевичу Поныреву, то есть «лицу официальному», ежегодно в ночь весеннего полнолуния снится тот же сон, что и прокуратору Иудеи. Мало и плохо образованный поэт Иван Бездомный, прославившийся в своё время поэмой о Христе, вряд ли мог преподавать какую-либо «историю и философию» кроме той, основы которой излагал ему когда-то «образованный» литератор Берлиоз. И этот сон дан ему как напоминание о пережитых приключениях и как рекомендация о необходимости задуматься над смыслом той жизни, которую он проживает.