Глава 3 Где огонь встречает лёд ред

Лето 289. Месяц Грозень.
Лес Светобор дышал влажным запахом хвои и прели, наполняя воздух жизнью. А в боярском доме в Роденичах пахло жареным гусем, воском и… напряжением. Милава сидела за столом, но не видела яств. Перед ней стоял образ: огромный кабан, хрипящий в папоротниках, — и он, охотник с луком из темного дерева и серыми глазами, холодными, как туман. Ярон.
* * *
Хрип. Падение. Ярон уже снимал тетиву, когда конский топот разорвал тишину. Милава вылетела из чащи на вороном, кольчуга звенела, за ней — двое запыхавшихся стрельцов.
— Эй, промысловик! — голос ее прозвучал не властно, но азартно. — Неплохо положил борова.
— Мой зверь, — отрывисто бросил Ярон. Рука инстинктивно легла на рукоять ножа, взгляд стал настороженным, как у волка. — Чего надо?
— Твой? — Милава спешилась с грацией дикой кошки. — Мы гнали его полчаса. Моя стрела в ляжке. Видишь? — Она указала на густую кровь, сочившуюся из раны на ноге кабана. — Твоя добила. Добыча пополам. Закон.
— Закон? — Он фыркнул. — В Светоборе закон один: чья стрела сразила — тому и трофей. А твоя — всего лишь царапина. — Ярон выхватил нож и метнул в землю рядом с кабаном. — Он бы ушел. Моя — прямо в сердце. Значит, мой. А вы своим шумом только спугнули добычу. Кто вы? Заблудились?
Стрельцы вскинули арбалеты, но Милава легким жестом приказала опустить оружие.
— Не нужно крови…
Его грубость была неожиданной, но в ней были сила и правда леса. Не как у придворных слюнтяев. Он стоял гордо, словно вросший корнями в эту землю, — часть дикого мира.
— Заблудились? — Она шагнула ближе. Запах конского пота, кожи и чего-то лесного ударил ей в ноздри. Голос ее стал ниже, теплее. — Лес велик. Легко сбиться с тропы. Я — Милава. Дочь Бояна. — Она сделала реверанс — уважительное приветствие. — Мой отец ведает лесными промыслами в Роденичах, рубит лес для князя. А ты? Леший? Или имя есть?
Охотник замер. Гнев еще пылал, но ее шаг, этот грациозный реверанс, и этот взгляд — открытый, искренний, заинтересованный — сбили с него спесь. Перед ним стояла боярская дочь, но что-то в ее глазах горело именно к нему.
— Ярон…
* * *
— …и князь Всеслав весьма благосклонен, — голос матери, Людмилы, оборвал воспоминание. Она сидела во главе стола, прямая, в шелках цвета сливы, жемчужные гроздья в ушах. — Сватать тебя к княжичу Вячеславу будут на Спасов день. Княгиня Ольга лично настаивает. Особенно после того, как княжич упомянул твою… диковатую прелесть.
Диковатая прелесть. Слова впились в сознание, и образ Ярона на мгновение померк, вытесненный холодной усмешкой матери. Людмила улыбнулась тонкими губами, взгляд ее скользнул по дочери, оценивая, как товар.
— Игнат! — рявкнул Боян, заметив пустой графин. — Нечего тут уши развешивать! Вина! Самого старого, из погреба! Отметим княжескую милость! Да не мешкай!
Игнат, старый приказчик, молча кивнул и поспешил прочь. Людмила тем временем заметила юную служанку Дуняшу, несшую кувшин кваса. Рука девушки дрогнула, и несколько капель упали на вощеный пол.
— Дура! — Людмила взметнулась, легкая, как птица. Резкая пощечина хлопнула по щеке Дуняши. Кувшин едва не выпал. — Гляди под ноги, неуклюжая! Платье мое новое испортишь — из жалованья вычту!
Дуняша покраснела до слез, шаркнула, бормоча что-то несвязное со словом «простите», едва удерживая тяжелый кувшин. Людмила села, поправив перстень с сапфиром.
— Небрежность, — вздохнула она. — Вот почему простонародью нельзя доверять тонкие вещи. Ни такта, ни ловкости. Ты уж, Милавочка, будь поосторожней с княжичем. Не разбей его сердце своей… природной непосредственностью. — Улыбка ее была ядовитой.
Милаве сделалось душно. Княжич Вячеслав — мальчишка с жирными пальцами и пустым взглядом. Она знала его с самого детства. Нет. Вспомнились серые глаза, полные жизни. Месяц. Целый месяц тоски по лесу, по нему. Но он не пришел. Ярон…
— Честь большая, матушка, — выдавила она, глядя в тарелку, где соус напоминал запекшуюся кровь.
— Честь? — Боян Милович, ее отец, оторвался от ребра кабана. Лицо его — широкое, некогда крепкое, теперь обрюзгшее от излишеств — пылало. На мизинце поблескивал массивный перстень-печатка.
— Честь — ладно! Но дело — вот что! — Он стукнул кулаком по столу, зазвенела посуда. — Князь жалует рубить глубже в Светобор! До самой Черной Гривы! Сосна там — чистое золото! Мачты для ладей! Оброки княжеские пополнятся, да и нам… — Он многозначительно потер ладонь. — …перепадет. Знатно! Игнат! Где вино, черт возьми?!
— Там промысловики, отец, — осторожно вставила Милава. — Вележичи кормятся тем лесом. Зверя бьют, грибы-ягоды берут… Черная Грива — их угодья.
— Промысловики? — Боян фыркнул, брызгая квасом. — Пусть кормятся в отведенных межах! Княжеская воля выше их заячьих троп! Кто не примет сей закон — пусть батрачит в артели у Щепы! За харчи да кров отрабатывает!
Милава представила Ярона с топором в артели. Сгорбленного, с потухшими глазами. Сердце у нее болезненно сжалось.
— Завтра поедем в Вележичи. Огласим волю князя. Ты поедешь со мной, Милавочка. — Он посмотрел на дочь, и в глазах его мелькнул расчет. — Пора народу показать, в чьих руках их судьба. Пусть посмотрят в лицо будущей княгине. Авось смирятся быстрее. Рудовар! — Боян обернулся к высокому, широкоплечему юноше с чеканными чертами лица и умными глазами, стоявшему у стены в добротной кольчуге. — Ты с нами. Присмотри за дочерью. Будь ее охранителем.
Рудовар, сын обедневшего рода, ныне кузнец в Роденичах, склонил голову в почтительном, но не раболепном поклоне. Взгляд его скользнул по Милаве — теплый, преданный, с долей надежды. Агафья, сидевшая рядом, вдруг прикрыла рот веером, но Милава уловила едва заметный румянец на ее щеках и томный блеск в глазах. Агафья и Рудовар… В амбаре… — почему-то всплыло в памяти. Подруга была хитра и знала толк в тайных утехах.
— Как прикажете, боярин, — ровно ответил Рудовар. — Жизнь свою положу за честь сударыни Милавы.
— Вот и славно! — буркнул Боян. — И оденься прилично! Не в свои охотничьи обноски! — Он презрительно смотрел в пустоту, обращаясь к дочери. — Покажем этим лесным кротам, кто здесь хозяин!
* * *
Ночь не принесла покоя. Мысли о предстоящей поездке, о Яроне, о княжиче метались в голове, не давая сомкнуть глаз. И вот — рассвет. Серый и мокрый.
Милава стояла перед шкафом, глядя на висевшее платье — изумрудный бархат, золотые волки княжеского герба. Удавка. Пальцы ее коснулись знакомой грубой ткани на другой вешалке — поношенная кольчуга, крепкие кожаные штаны, вытертые на внутренней стороне бедер от седла, старые, но надежные сапоги. Запахло старой кожей, конюшней, дымом и… свободой.
— Милавочка! Да ты окончательно рехнулась! — В горницу впорхнула Агафья, уже облаченная в дорогие, но практичные для поездки шелка цвета утренней зари, отороченные беличьим мехом. Лицо ее, обычно надменное, выражало откровенный ужас. — Ты же едешь как посланница князя! Будущая княгиня! А ты… ты собираешься предстать перед этим сбродом, как конюхова дочь? Твоя матушка… — Она выразительно замолчала, представляя гнев Людмилы.
— В седле в бархате только ноги до крови натрешь, да и в грязи по колено, — отрезала Милава.
Она привычным движением надела грубую шерстяную рубаху, а затем, вздохнув и втянув воздух, натянула поверх нее кольчугу. Холод металла, смягченный тканью, все равно пробрал до кожи.
Отец понимает… Ложь. Ему все равно, лишь бы не перечила в главном.
— Понимает? — Агафья закатила глаза, изящно опускаясь на лавку. — Он тебя балует, как диковинную зверушку. А Людмила Ростиславна… Ох, Милавочка, это самоубийство! Все увидят! А княжич, если узнает… — Она бросила короткий, но выразительный взгляд в сторону двора, где Рудовар проверял подпругу своего могучего вороного жеребца. На ее губах мелькнула едва уловимая улыбка, но сменилась гримасой легкого раздражения, когда она заметила, каким взглядом Рудовар смотрит на Милаву.
— Хотя… чего мне тебя пугать? — Голос ее стал сладким, как забродивший мед. — Может, твой кузнец-оруженосец защитит тебя… от сплетен.
— Пусть узнает! — Милава резко повернулась, не замечая намека. В глазах ее вспыхнул знакомый Агафье огонек непокорности. — Пусть видит, какая я на самом деле. Не кукла в парче. Может, тогда отстанет со своими жирными пальцами.
Агафья ахнула, потом тонкие брови ее поползли вверх. На губах появилась язвительная усмешка.
— Ого! Это… из-за того самого? Лесного полудикаря? Ярона, кажется? Из-за которого ты по вечерам вздыхаешь, как последняя дуреха? И ради этой… грязи… ты готова всем нашим пожертвовать?
Милава покраснела до корней волос.
— Не вздыхала. Он просто… был там. Помог с кабаном. И… я видела в его глазах что-то. Будто… будто он увидел меня. Настоящую. А я увидела его. Обнаженную душу. Без прикрас.
— Обнаженную душу? — Агафья скептически фыркнула. — Милавочка, родная, очнись! Ты просто нарядила первого попавшегося дикаря в одежды своих грез! С чего ты взяла, что он что-то «увидел» в тебе? Кроме барской дочки с охраной, нарушившей его охоту? Твои чувства затмили разум!
— Ты не понимаешь! — Милава сжала кулаки под кольчугой. — Там… в лесу… я была собой. Не Милавой Милович. А просто… девкой с луком. А он… он видел ту девку. Ненадолго. А сегодня… — Она махнула рукой в окно, где на подворье слуги суетились вокруг отцовской тяжелой кареты, груженной бочонками вина и тюками с «дарами» — дешевыми платками, гребнями и прочей мелочью. Десяток стрельцов в добрых кольчугах и с арбалетами строились под командованием сурового мужчины с седыми висками и шрамом через бровь — сотника Глеба. Лица чужие, жесткие. Несколько стрельцов с топорами уже рубили кусты, пытаясь расширить тропу для кареты. — Сегодня он увидит боярыню. Дочь человека, который пришел отнять его лес, его хлеб, его воздух… его дом. Что если… — голос сорвался в шепот, — что если он отвернется? Что если та искорка… погаснет? И окажется, что это была лишь моя глупая выдумка?
Слова подруги — и страх, холодный, липкий, — сдавили ей горло. Агафья смотрела на нее, и усмешка медленно сошла с ее лица. Вместо нее появилось что-то вроде… жалости.
— Искорка? От промысловика? — Она покачала головой. — Милавочка, ты больна. Лесной лихорадкой. Это опасно. И смертельно глупо. Забудь этого Ярона. Он — пыль под копытом твоего коня. И как неблагодарная дурочка, ты плюешь на золото, что у тебя под ногами, чтобы гоняться за пылью. Смотри на княжеский терем! Или… на кузнеца. — Она томно вздохнула и кивнула в сторону Рудовара, который ловко вскочил в седло. — Он, по крайней мере, знает, как обращаться с оружием… и не только. — Взгляд ее на мгновение стал затаенно-страстным.
* * *
Дорога… С каждым шагом вглубь Светобора она все больше походила на дорогу в кошмар. Воздух пах и гнилью, и свежей древесиной — как рана на теле земли. Еще неделю назад здесь стоял запах дикого меда и шалфея. Милава почувствовала, как желудок сжался от тошноты, а в горле встал ком. Места, знакомые по прошлым охотам, были изуродованы. Там, где шумели дубравы, зияла чудовищная рана. Гектары вырубок. Пни, как обрубки конечностей, торчали из грязного месива земли, щепы и растоптанного папоротника. В глубине копошились лесорубы с волами, оставляя за собой черные шрамы вырубок, валя сосны-великаны. Грохот падающих гигантов, скрип лебедок, грубые крики — все сливалось в мерзостный гул, заглушавший птиц. Горький запах смерти.
— Широко шагает артель! — довольным басом прокомментировал Боян, выглянув из окна кареты. Он не видел смерти. Он видел штабеля бревен — золотые монеты в его кошельке. — До Черной Гривы — рукой подать! Прибыль будет знатная!
Милаву скрутила тошнота. Он видел это? Знает, что это работа моего отца? Ее вороной нервно захрипел, учуяв страх и чужие запахи. Рудовар, ехавший рядом, сузил глаза, рука его легла на рукоять меча. Он чувствовал то же, что и ее конь, — скрытую угрозу, таившуюся в этом искалеченном лесу.
— Ужас… — прошептала Агафья, брезгливо морща носик. — И вонь… Как после мора.
— Это не мор, — тихо, но с ледяной яростью сказала Милава. — Это люди. Наши люди.
Она вонзила шпоры в бока коня, рванув вперед, прочь от кощунства. Но картины разрушения преследовали ее, как кошмар.
Дорога сузилась в грязную колею. Карета Бояна — неуклюжий символ власти — застряла по оси в глубокой рытвине, несмотря на усилия стрельцов, рубивших кустарник впереди.
— Чертова грязь! Сукины корни! — Боян высунулся, багровый от злости. — Глеб! Вытаскивай! Живо! Милава! Скажи этим болванам — карету бросать! Коня мне, живо! А дары… Щепа! — крикнул он управляющему артелью, тощему, вертлявому человечку с хитрой физиономией, ехавшему на понурой кляче. — Распорядись! Выгружай бочонки и тюки! Пусть несут на носилках! Не растеряй, смотри!
— Будьте спокойны, боярин! — засуетился Щепа, прыгая с седла. — Все донесем, до зернышка! Эй, вы! Ленивые задницы! За работу! Бочонки княжеские — бережно! Носилки — сюда!
Пока отец с руганью выбирался, а стрельцы под командой Глеба и Щепы возились с каретой и дарами, Агафья, подобрав шелковые полы, шептала Милаве:
— Ну что, «княгиня лесная»? Еще хочешь моей компании до опушки? Чтобы не слышать брани твоего батюшки, который орет, как погонщик вьючных ослов. А кузнец… неплохо выглядит в седле. — Она бросила долгий взгляд на Рудовара, который помогал стаскивать тяжелый бочонок.
— Лучше грязь, чем вонь отцовского гнева и пота стрельцов, — парировала Милава, но без злобы. Она смотрела в чащу. Он там?
— Ты все еще надеешься его увидеть? Твоего… лесного духа? — Агафья понизила голос.
— Если боги милостивы — нет, — ответила Милава, глядя куда-то вдаль. — Но если он там… если увидит меня рядом с отцом…
— Он плюнет под ноги и отвернется, — констатировала Агафья. — А ты будешь реветь в подушку, пока княжич Вячеслав выбирает тебе свадебный венец. Хотя… может, Рудовар утешит?
— Или… — на губах Милавы появилась дерзкая, почти безумная ухмылка, — или он схватит меня за руку и утащит в чащу. И никто не найдет.
— Ты… ты в своем уме?! — Агафья ахнула, отшатнувшись. — Он же дикарь! Он может… может сделать с тобой что угодно!
— Может что? Привязать к сосне? Украсть, как куницу из силков? Продать купцам за море? — Милава рассмеялась, но в глазах не было веселья. — Агаша, если бы ты видела его… Он не из тех, кто крадет. Он из тех, кто забирает. Силой. Если захочет.
Агафья смотрела на нее, будто впервые видела. Потом взгляд ее сделался острым, цепким.
— Ты… ты влюблена. По уши. И это страшно.
— Нет! — резко оборвала ее Милава. — Я не хочу быть разменной монетой! А он… он единственный, кто увидел не дочь Бояна, а меня. И я…
— А может… — Агафья скрестила руки на груди, дыхание ее сделалось заметно чаще. — Может, он просто увидел в тебе удобную мишень для своей ненависти к княжеской власти. А если нет — тогда беги, — неожиданно тихо сказала она. Глаза ее сверкнули азартом заговора. — Прямо сейчас. Пока батюшка возится с каретой. В лес. К нему. Я скажу, что ты поехала вперед разведать дорогу. Рудовар, может, и погонится… но не сразу.
Сердце Милавы бешено заколотилось. Бежать? Сейчас? Найти его? Она посмотрела на густую стену деревьев — манящую и пугающую.
— Милава! Коня, я сказал! Или ты оглохла?! — Рев Бояна, похожий на медвежий рык, разрушил миг безумной надежды.
* * *
У опушки, где дорога окончательно терялась в тропах, их встретили двое егерей из Вележичей. Старший — коренастый, с седой щетиной и лицом, изъеденным морщинами, — Степан. Молодой — долговязый, с колчаном через плечо — Мирон.
— Боярин, — кивнул Степан без тени подобострастия. — Ждали. Народ на сходе. У священного колодца. Неспокойны… Вести ваши… недобрые.
— На сходе? — Боян нахмурился, но в глазах мелькнуло беспокойство. — Кто собрал? Велемир?
— Велемир. Да и сами волнуются. — Степан бросил взгляд на стрельцов, тащивших на самодельных носилках бочонки и тюки, на барышень, на вертлявого Щепу, суетящегося рядом. — Лес — жизнь наша. Черная Грива — святое. Вести ваши… как нож в сердце.
Агафья заметила на лице Степана искреннее удивление, когда тот задержал взгляд на Милаве и ее кольчуге.
— Какой нож? — Боян фыркнул, пытаясь взять важный тон, но голос предательски дрогнул. — Князь жалует лес разработать — честь им! Золотая жила! Радоваться надо! Везем дары! — Он махнул рукой в сторону носилок. Щепа засуетился еще пуще.
Степан промолчал, лишь обменялся красноречивым взглядом с Мироном. Милава почувствовала, как сжимается сердце. Он там. Среди них. Уже знает. Рудовар, ехавший чуть сзади, натянул поводья, рука его крепче сжала рукоять меча.
* * *
Площадь у священного колодца была битком набита. Мужики в засаленных зипунах, бабы в холщовых рубахах и поневах. Встретили не хлебом-солью, как могло показаться, а гробовым молчанием. Взгляды — тяжелые, колючие, полные немой ненависти. Носилки с дарами поставили перед толпой. Щепа вытер лоб, пытаясь улыбнуться, но вышло жалко.
Староста Велемир — седой великан с окладистой бородой и благородными чертами — вышел вперед. В руках — каравай черного хлеба на вышитом рушнике. Ритуал, от которого осталась одна горькая оболочка.
— Боярин Боян Милович! Дочь твоя… — Он поклонился в сторону Агафьи. — Гостья! Милости просим в Вележичи! — Голос его был гулким, но пустым, как бочка.
В тот же миг Агафья, ничуть не смущаясь, изящно кашлянула в перчаточку и, игриво склонив голову набок, поправила его сладким, но четким шепотом, который, однако, слышали все в первых рядах:
— Батюшка, вы ошиблись. Ваша честь — вот она. А я — лишь скромная спутница.
Велемир замер на мгновение, борода его дернулась. Он снова взглянул на Бояна, потом на Милаву в ее простой рубахе и кольчуге. Смущение и досада мелькнули в его глазах, но он, не нарушая ритуала, плавно развернулся и совершил новый, на этот раз безупречно точный поклон — Милаве. Но в этой безупречности была уже ледяная формальность.
— Прошу прощения… боярыня. Милости просим в Вележичи.
Боян, наблюдавший весь этот унизительный пассаж, побагровел от нарастающего гнева.
— Дочерей своих, я вижу, не чаете! — резко бросил он, грубо схватив краюху. С видом человека, принимающего жертву от недостойных, он обмакнул хлеб в солонку и отправил в рот. Жевал медленно, оглядывая толпу вызывающим взглядом. Прожевал, собрался с мыслями и начал речь:
— Благодарим, Велемир! Народ честной! — Голос его гремел фальшиво. — Не с пустыми руками! Вина княжеского бочонки привезли! Дары! Угощайтесь на здоровье! — Он указал на носилки. Ропот. Несколько мужиков нерешительно шагнули, но большинство стояло, как каменные. Щепа размашисто сорвал холст с одного тюка, демонстрируя грубые платки.
— И радость великую привезли! — Боян поднял руку, указывая на Милаву, как на трофей. — Дочь мою, Милаву, сам князь Всеслав соизволил избрать невестой для сына своего, княжича Вячеслава! Скоро она княгиней нашей земли станет! Покажите же ей почтение, люди!
Неуверенные поклоны. Бабы затянули традиционную причеть, но без души, как по покойнику.
И все смотрели.
Сотни глаз. И среди них —
серые. Холодные, как туман над утренним болотом.
Ярон.
Там. У края толпы, прислонившись к углу сарая, стоял Ярон. Высокий, в поношенной кожанке. Глаза его скользнули по ней сначала с отстраненным равнодушием, будто она была пустым местом. Потом… брови чуть сдвинулись. Взгляд задержался на ее лице, опустился к знакомым сапогам, к краю кольчуги, выглядывавшему из-под плаща. И тогда… в его глазах не вспыхнул огонь. Там погасло последнее подобие чего-то живого. Застыло. Замкнулось. Стало глухим, как камень. Он узнал. И вычеркнул. Без гнева, без презрения. С холодным, абсолютным безразличием.
У Милавы перехватило дыхание. Боль, острая и жгучая, пронзила грудь. Хуже, чем в страшном сне. Хуже. Он не просто не узнал. Он стер ее из памяти. Она стала для него частью колеса, давящего его мир. Она — пыль. Она — враг.
Но вместо слез из глубины души поднялась волна ярости. Белой, неуправляемой. Не любовь. Вызов.
Нет. Не позволю. Ты видел меня, Ярон. Я заставлю тебя увидеть снова. Добьюсь тебя. Чего бы это ни стоило.
Мысль была безумной. Но она закрепилась — твердая и раскаленная.
Агафья, стоявшая рядом, уловила этот взгляд Ярона. Увидела, как сжались кулаки Милавы, как вздулись вены на запястьях, как загорелись глаза. И в мыслях всегда прагматичной Агафьи мелькнуло нечто новое — не осуждение, а почтительное изумление и… понимание.
Боян, не чувствуя нарастающей бури, выпрямился, рубя воздух рукой:
— По воле князя Всеслава, да будет ведомо! Лес Светобор отныне и впредь рубится до самой Черной Гривы! Сосна там — чистое золото для княжеских ладей! Межи новые прочертятся! Промыслы ваши — звериные, грибные, бортные — сдвинутся туда, куда укажем! Кто хочет — милости просим в артель к Щепе! Жалованье, харчи! Кто не хочет — вольная дорога! Ищите удачи в других краях! А кто про…
Молчание лопнуло с треском рвущейся ткани.
— Как?! До Черной Гривы?! — взревел Нестор, дряхлый старик с посохом. — Там священные дубравы! Там медведицу с медвежатами щадим! Там прадедов наших кости лежат!
— В артель?! За миску баланды?! Да мы там с голоду умрем, пока вы лес рубите! — заорал Добрыня, молодой коренастый парень с кулаками, как молоты. — Там и так зверя мало из-за ваших топоров!
— Это наш лес, боярин! — громыхнул Велемир, и в голосе его не было старосты — только хозяин, у которого отнимают дом. — Князь далек! А мы здесь кровью и потом полили эту землю! Не отдадим Черную Гриву!
Толпа загудела, как разъяренный улей. Сдвинулась. Лица, еще недавно настороженные, исказились ненавистью. Кто-то сгреб горсть грязи.
— Стоять! — прогремел голос сотника Глеба, перекрывая гул. Он шагнул вперед, рука на мече. — Спокойно! Никто не тронет ваших угодий без княжеского указа! Не позорьтесь перед боярином и будущей княгиней! — Но командирский его голос утонул в нарастающем реве. — Лютобор! На место! — крикнул он молодому стрельцу, который нервно вскинул арбалет.
— Молчать, сволочь лесная! — взвизгнул Лютобор, молодое глупое лицо его перекосилось страхом и злобой. Он рванул арбалет наизготовку. — Княжеская воля! Кто против, а?! Кто?!
Из толпы, словно разъяренный бык, рванулся здоровенный мужик с плотницким топором — Федот. Лицо его пылало, а в глазах, налитых кровью, читалось одно — ярость.
— Да я тебе покажу, кто против, пес боярский!
Но не успел он сделать и шага, как из той же толпы, будто тень, возник Ярон. Рука его, словно железные тиски, вцепилась Федоту в предплечье.
— Стой, дурак! — прошипел Ярон. — Они нас перестреляют, как кур! Один болт — и все! Мы не воины! Мы — люди леса!
Федот обернулся, глаза бешеные.
— Отпусти! Это мой дом! Моя земля! Я не стану смотреть, как они режут корни моей души!
— А если ты погибнешь — кто будет смотреть за женой? За сыном? — Ярон впился в него взглядом. — Ты не герой. Ты — отец. Твоя смерть — глупость. Они придут с сотней мечей, если ты сейчас поднимешь топор.
— Я не стану смотреть, как они режут Черную Гриву! — Федот вырвался. — Это святость! Это сердце леса!
Ярон попытался удержать его, но толпа уже подхватила крик:
— Не отдадим! Не отдадим!
Федот вырвался окончательно. В этот миг из толпы вышел молодой Мирон — тот самый егерь, что встречал их у опушки. В руках он держал маску, вырезанную из цельного куска дуба, с глубокими впадинами глаз и раскрытой пастью. Медведь. Хранитель Черной Гривы. Он не надевал ее. Просто держал — как знамя.
— Дух леса с нами! — закричал он, поднимая маску к небу.
И в этот миг Ярон увидел другое.
Отец. На празднике Урожая. Стоит у Камня Слияния. На голове — маска медведя. Темная, с глазами, вырезанными в дубе. Он поднимает руку.
Голос — как гром:
— Мы — корни! Наш лес — сердце мира!
Тогда Ярон был мальчишкой. Он смеялся. Лина и Заряна плели венки из осенних листьев. Бережна кивала, как королева.
А теперь…
Теперь это маска смерти. Отец — в земле.
И лес…
Лес больше не сердце. Он — труп.
Ярон сжал кулаки.
Впервые за долгое время что-то шевельнулось в груди.
Не ярость.
Боль.
Глубокая. Как корни.
Он обернулся на Милаву.
На ее глаза, полные огня.
И Ярон понял: она не виновата в этом.
Но она — часть того, что пришло.
Как и он — часть того, что осталось.
— Я против, щенок боярский! — взревел Федот, вздымая топор в сторону Лютобора. С силой оттолкнул Ярона и рванул к стрельцу.
— Нет! Остановись, Федот! Дурак! Что ты творишь?! — заорал Велемир, протягивая руку. — Стрела уже…
Щелкнула тетива. Короткий, страшный звук вонзающегося в тело болта. Федот ахнул, странно взметнул руки и рухнул навзничь. Черная железяка торчала из его груди. Алая кровь хлынула на землю, смешиваясь с глиной.
— Сукин сын! — рявкнул Глеб на Лютобора. Но было поздно.
Тишина. Глубокая, шоковая. Потом — взрыв ярости.
— Убийца! Убили Федота!
— Бей их! Боярских псов! Режь!
Град камней и комьев грязи. Толпа ринулась вперед, как разъяренный зверь.
— Стойте! — закричала Милава, бросаясь вперед. — Прошу вас! Остановитесь! Не надо крови!
Голос ее прозвучал чисто, почти по-детски, в этом аду. Как писк птенца. Но он утонул в общем реве. Никто не услышал. Никто и не посмотрел в ее сторону.
Палицы, вилы, дубины взметнулись в воздух — стрельцы, растерявшись на секунду, ответили тем же хаосом. Еще один болт вылетел из арбалета, выстрелил кто-то сзади, угодив бабе Маремьяне в плечо. Она завизжала. Бердыши взметнулись — рубить, отгонять. Крики боли, ярости, ужаса слились в адскую какофонию. Пыль поднялась столбом. Щепа с визгом попытался спрятаться за носилками, но его тут же схватили за шиворот и повалили.
— Ко мне! К лошадям! Отступаем! — орал Боян, лицо его посерело от животного страха, на лбу выступила липкая испарина. Он уже разворачивал коня, не глядя на своих стрельцов. — Идиоты! Кровь пролили! Суки, сволочи! — Он ругал не мужиков. Ругал своих за то, что довели до бойни. Хотя сам поднес спичку к пороху.
— Отец! — Милава инстинктивно прикрывала собой перепуганную до оцепенения Агафью. Камень просвистел у самого уха, ударив в круп ее вороного. Конь взвился. Рудовар рванулся к ней, прикрывая щитом, отбивая летящий камень мечом. В тот же миг сильная рука в железной перчатке сжала ее стан.
— Простите, сударыня!
Рудовар не спрашивал и не ждал. Еще один камень просвистел у них над головой. Одним движением он поднял ее, как перо, и буквально швырнул в седло своего могучего вороного, сам тут же вскочив сзади.
— Держитесь!
Она инстинктивно вцепилась в гриву коня. Ее собственный испуганный вороной, получив шлепок по крупу, помчался следом.
Агафья осталась одна в кольце безумия. Изящные шелка ее были забрызганы грязью, а лицо, всегда хранившее надменную маску, исказилось чистым, животным страхом. Она метнулась к своей лошади, но та, испуганная криками, шарахнулась в сторону.
— Не уходи! Стой! — Голос ее, обычно такой сладкий и властный, сорвался на визгливый, беспомощный вопль. Она ухватилась за стремя, споткнулась о разбросанный тюк и чуть не упала под ноги обезумевшей толпе. Какая-то баба с разорванной в клочья кофтой толкнула ее, прошипев: «Боярское отродье!»
Этот толчок, полный ненависти, встряхнул ее, как удар. Страх пересилил все. Собрав последние силы, она, не помня себя, вскарабкалась в седло — неловко и тяжело, порвав подол дорогого платья. Не оглядываясь, без мысли о ком-либо, кроме себя, пришпорила лошадь и понеслась вдогонку.
Карета, брошенная в лесу, осталась позади. Глеб пытался организовать отступление плотной группой, но толпа, обезумев от крови Федота, окружила их. Старый Горислав рухнул, сраженный дубиной по затылку. Лютобора сбили с коня, и его тут же затоптали. Еще двое — Артем и Сидор — отстали, отрезанные; их свалили на землю, связали, как поросят.
Отчаянные крики Щепы — «Боярин! Спасите! Я ваш верный…» — оборвались: его тоже скрутили. Голоса тонули в общем гуле ненависти.
Все беглецы скакали, пригнувшись к шеям коней, пока не скрылись в густой чаще, пока дикие крики не стихли, сменившись лишь бешеным стуком копыт и хриплым дыханием.
— Погодите! — бросила Милава отцу.
Боян остановился, плюнул в грязь, но не стал спорить. Страх сделал его покорным.
— Дайте отдышаться…
Рудовар помог ей спешиться. Милава подошла к узкому ручью, что стекал с холма к Вележичам. Вода была прозрачная, холодная. Она опустилась на колени.
И увидела свое отражение.
Глаза — горят. Лицо — бледное, с перепачканными грязью и кровью щеками. Кровь. Не ее.
Она опустила руку. Коснулась отражения.
Вода дрогнула.
И в следующий миг вместо ее лица в ручье появилось другое.
Серые глаза. Темные волосы. Шрам над бровью.
Ярон.
Он смотрел на нее. Не с ненавистью. Не с безразличием. Во взгляде была боль. И что-то еще… зов? Предупреждение? Проклятие?
Милава вскрикнула и отпрянула. Ее бросило в ледяной пот. Вода взметнулась, а когда успокоилась, отражалось в ней только одно — ее собственное бледное лицо.
Но в ее собственных глазах, смотревших из воды, больше не было ни страха, ни сомнений.
Кони дрожали, покрытые пеной. Боян сполз с седла, шатаясь, как пьяный. На дорогом кафтане его расплывалось темное пятно — след от камня и въевшаяся грязь.
Отец не услышал окрика дочери. Его захлестнула ярость.
— Проклятые… дикари… неблагодарный скот! — Он хрипел, опираясь о мокрое дерево, слюна брызгала с его губ. — Мы им дары! Благоволение князя! А они… Убийцы…
Он замолк, пытаясь перевести дух, и вдруг тон его сменился на оправдательный, почти жалобный:
— Но… но мы проявили твердость! Княжескую волю показали! Они… они сами напали! Сами виноваты!
Он пытался в это верить. Кричал, чтобы заглушить собственный страх. Но в голосе дрожала не просто ярость. Дрожал ужас. И червь сомнения: а неужто… неужто это он сам загнал их всех в эту кровавую ловушку? Вина за то, что не уследил, что не смог купить или запугать, что ради княжеской милости и собственной наживы развязал этот кошмар? И — о боги — за брошенную карету, за плененных Щепу и стрельцов, за тех, кто сейчас, может быть, умирает в Вележичах…
Милава молчала. Она смотрела назад, в сторону Вележичей, и видела только собственную беспомощность, а на губах — горький привкус досады и недосказанности. Там лежали убитые. Там ждали страшной расправы пленные. Там страдал ее лес. И там он, Ярон, смотрел на нее с тем же ледяным безразличием, с каким смотрел на пень срубленного дерева. На ее плаще, у пояса, алело небольшое, но яркое пятно — брызги чьей-то крови. Не Федота. Чужой. Но крови.
Внутри не было страха. Не было жалости к отцу. Была только ярость. Холодная, как взгляд Ярона. И решение, твердое, как кремень: Добьюсь тебя. Вырву тебя из этого ада. Или сгину.
Агафья, словно призрак, смотрела на Милаву — на ее окровавленный плащ, на безумную решимость в глазах. Рудовар стоял рядом, мрачный, вытирая клинок о траву, взгляд его был прикован к Милаве — тревожный и преданный.
В глазах Агафьи, всегда высмеивавшей ее «лесные бредни», не было прежней насмешки. Теперь в них читался шок, стремительное осознание всей глубины лицемерия «княжеского мира». И рождалось нечто новое — молчаливое, потрясенное одобрение.
Она права, — пронеслось в голове Агафьи. — В этом мире либо сгораешь, либо становишься огнем. А от огня можно спастись только бегством.
Боян с трудом влез на коня, кряхтя от боли в спине.
— В Роденичи! Живо! Пока эти звери не опомнились и не пустились вдогонку! — Голос его дрожал.
Он рванул поводья. Милава бросила последний взгляд на сизую дымку, поднимавшуюся над местом, где был Светобор. Над лесом, где остался он. Где началось ее падение. Где родилась ее новая, безумная цель. Она повернула коня и поскакала следом за отцом, в свою позолоченную клетку.