Не родись красивой

Все лето деревня Верхний Лог просыпалась с первыми петушиными криками. Стоило одному горластому петуху прокричать о начале нового дня, как его собратья из ближних дворов подхватывали, и над избами вставал утренний птичий гомон.
В светёлке с улицы послышался резкий стук —пастух стукал кнутом, собирал скот на пастбище. Полька, прыткая девчонка - подросток, соскочила с кровати, босыми ногами пошлёпала по прохладному полу. В одной рубашонке, с растрёпанной косичкой, она сразу побежала к мамане — в кухню, где тихо потрескивали угли в печи и слегка пахло дымом, ячневой кашей и свежим молоком.
Евдокия  возилась у печи, приоткрыла заслонку, проверила кашу, потом подлила в чугунок молока. На стене под иконой качался огонёк лампады, а в окне малиновой зарей алел рассвет.
— Проснулась? — взглянула на дочку мать. — Рано еще. Иди еще полежи, батька даже  со двора не пришел.
Фрол уже давно был на ногах. Вышел на двор, согнал корову и телёнка в стадо, кормил кур. Подбрасывал в колоду зерно. Он любил смотреть, как с восходом оживает двор: как петух важно шагает по навозной куче, как крыша старого сарая парит в первых лучах, как в хлеву оживает после ночи скотина. В этом было что-то мирное, правильное.
Солнце уже показалось из-за леса — круглое, тёплое, по-летнему щедрое. Пора было собираться в кузницу. Да и сыновей надо было  поднимать — в лесу остались недопиленные деревья.
За столом сидели все. Евдокия поставила миску с кашей, молоко, хлеб. Полька  глядела еще сонными глазами, ела медленно, неторопливо.
Фрол Иванович хмурился, глядя на двух долговязых парней. Сегодня они сидели смирно, не толкались, не спорили, — редкий случай. Только ложки позвякивали о глиняные миски.
Кондрат — старший, плечистый, смуглый, с резким носом, будто нарочно вылепленным для упрямства. Глаза тёмные, живые, неугомонные. Он ел быстро, глядел в окно, будто куда-то торопился.
Рядом Николай — тихий, сговорчивый, сидел чуть боком, под братским взглядом. Осторожно откусывал корку, слушал разговоры, но сам не встревал. Был готов к любой работе. Если отец скажет — пойдёт с ним на сенокосили в кузницу, не споря; если Кондрат крикнет — побежит следом. Так у них повелось: старший — заводила, младший — в тени, но без злобы, без зависти.
Фрол  поднял глаза, сказал негромко:
— В лес собирайтесь на целый день. Пилу я поточил, старайтесь  зубья не сбивать.
Кондрат коротко кивнул. Николай  положил ложку и вытер рот рукавом.
**
Жизнь шла своим чередом, но в воздухе витало напряжение. В разговорах появились  новые слова — революция, свержение богатых, советская власть. Не всем всё было понятно, но чувствовалось: ветер перемен добрался и сюда, до деревни.  Народ шептался, что богатеев теперь лишают нажитого добра.  В деревне кто то крестился, а кто то, наоборот, кивал: «Так им и надо».
Кондрат к таким слухам ухо держал востро. Где слышит, что про новую власть говорят — там и он. Жаждал перемен, новой жизни — чтоб по-справедливому. Глаза у него при этих разговорах загорались, руки начинали двигаться, внутри неизменно возникало желание  что-то делать,  начинать менять жизнь к лучшему.
Сейчас братья собирались в лес. Евдокия завязала в холщовый узелок немудреную  еду - хлеб, лук, вареную картошку. Полька крутилась рядом, хотела тоже идти с братьями.
— Сиди дома, — строго отрезал отец. — Это работа мужская, мешать только будешь.
Девчонка надулась, пошла проводить дровосеков  до калитки.
День стоял жаркий, тихий. Лес начинался сразу за оврагом.  В тени деревьев кукушка отсчитывала годы, пахло смолой и сыростью. Работали молча: пила визжала, сучья трещали под ударами топора, гора веток росла.
Возвращались уже под вечер — усталые, но довольные. Руки висели плетьми, ноги ступали тяжело.
- Два дерева еще осталось. Завтра доделаем, - говорил за столом Кондрат. – Дров хватит на всю зиму. Главное теперь – перевезти, распилить, да высушить.
- До уборочной надо всё успеть, - озвучивал мысли Фрол. Разговор тек неспешно, крутился возле привычных дел и планов.
Наутро всё повторилось. Привычные дела и заботы затягивали в свой круговорот. Заставляли время спешить, подбрасывали новые головоломки.
Фрол вставал по прежнему, раньше всех. Тихо обувался,  выходил во двор. Воздух был густой от росы и запаха трав. Чистил стойло у Ночки. Евдокия приходила доить корову.
- О чем думаешь? – спрашивала она, наблюдая за хмурым мужем.
— Дрова в лесу лежат, — ответил он. — Надо бы перевезти, пока время позволяет. Пойду к  Завиваеву. Может, одолжит.
Евдокия ничего не ответила — Завиваев плохо откликался на такие просьбы.
Разговор перетек, когда сели  завтракать. Кондрат усмехнулся коротко, без радости:
— Завиваев не даст. Жмот он.
— Помолчи, — оборвал Фрол. — Попробовать всё равно надо.
Хозяйство у Петра Завиваева стояло на пригорке: крепкий дом с тесовой крышей, рядом -  просторный двор.
Пётр стоял у ворот, ладил дверь.
— Здрав будь, Пётр, —  Фрол слегка поклонился.
— И тебе того же, Фрол Иванович, — ответил Завиваев, не двигаясь.
— Нужда меня к тебе привела. Не одолжишь ли лошадь?  Из леса дрова переправить.
Пётр потянул бороду, глянул в сторону сарая.
— За день ведь не управишься.
— Дня два – три потребуется. Овес у меня есть, кобыла будет сыта. А по осени зерном расплачусь.
Пётр хмыкнул, помолчал.
— Не дам, Фрол. Лошадь устала. Вчера возили муку в Штыклов, дорога тяжёлая, копыта сбила. Пущай отдохнёт.
Фрол нахмурился, сжал руки в кулаки.
— Не насовсем же прошу, Пётр. Верну, как была. Потихоньку управимся.
— Знаю я, как бывает, — перебил Завиваев. — Дашь на денёк, а потом неделю ищи. Животину жалко. Не дам.
Фрол постоял, хотел что-то добавить, но только кивнул.
— Как знаешь, — сказал он тихо и повернул назад.
Дорога домой казалась длиннее. Шёл, глядя под ноги. В груди стояла тяжесть.
У калитки его встретил Кондрат.
— Ну что? — спросил, хотя по лицу отца уже понял ответ.
Фрол не сразу ответил:
— Не дал. Говорит, устала лошадь.
Кондрат сплюнул в пыль.
— Жмот, — сказал зло. — У него три, а жалеет одну.
— Не суди, — устало отозвался Фрол. — У каждого своя мера.
— Да мера-то разная, — не унимался сын. — Ему жалко, а как же нам брёвна переправлять?
В избе Евдокия молча поставила на стол котелок с картошкой, глянула на мужа.
— Не дал?
Фрол качнул головой.
— Не дал.
Она подумала немного, вытерла руки о передник.
— А может, к Михаилу сходить? — сказала. — Всё ж свой человек, сродник. Может, и выручит.
Фрол поднял взгляд.
— Далековато он, в Сосновке. Верст войснадцать будет.
— Далеко, да делать нечего, — продолжала Евдокия. — На недельку бы взять, и дрова переправить, и сено с поля привезти.
Фрол вздохнул.
— Верно говоришь. Надо подумать.
Он посидел немного, покрутил в руках ремешок от старых вожжей. Потом повернулся к сыновьям:
— Завтра с утречка собирайтесь. Глядишь — даст Михаил лошадёнку.
Кондрат оживился:
— А что? За день дойдем, заночуем, а там вернёмся.
Фрол кивнул.
—  Делать всё равно нечего. В лесу без лошади не управимся.
Вечером Евдокия  собрала сыновьям узелок в дорогу — хлеб, лук, кусок сала, яиц.
Фрол на улице точил топор. Металл звенел ровно, неторопливо.
Кондрат стоял рядом, мрачный, молчал. Только однажды сказал тихо:
— Всё равно неправ Завиваев. У него всё есть, а поделиться не может.
Фрол не ответил. Провёл ладонью по лезвию, проверил остроту, положил топор на лавку.
— Ложитесь, — сказал. — Завтра вставать рано.
Ночь опускалась густая, вязкая,  звёздная.
Кондрат с Николаем поднялись  с солнцем. Евдокия достала из погреба для Михаила гостинчик — кусок солёного сала, что держали в снегу с весны, завернула в полотенце. Положила яиц.
— Передайте, — сказала она, — чтоб знал: не с пустыми руками пришли. И скажите, что мы благодарны будем, если лошадку на недельку одолжит.
Фрол стоял у порога.
—Ну, с Богом, — сказал он. — Михаил человек добрый, приютит. Оттуда поедете – не торопитесь. Лошадь не загоняйте. Ей еще работать у нас.
Кондрат кивнул:
— Поняли.
Шли молча. Сначала вдоль речки, потом по старой просёлочной дороге, где колеи ещё держали следы прошлых возов. Дорога тянулась между берёзовыми перелесками, потом пошла по открытому месту, где ветер гнал низкую траву, как волны.
— Далековато, — сказал Николай, перехватив узелок.
— Ничего, дойдём, — ответил Кондрат. —  у дядьки Михаила отдохнем. Свой он.
После полудня  показалась Сосновка: несколько улиц с крестьянскими  избами, кузница, мельница. Вдалеке — барская усадьба, белый дом – высокий, большой, с колоннами.
Двор дядьки Михаила нашли сразу.
— Некак, Мироновы! — удивился хозяин, когда братья подошли. — Откуда путь держите?
— Из дома. От отца, — ответил Кондрат. — Просил передать поклон да просьбу одну.
— Ну-ка, заходите, поговорим.
Михаил повёл гостей в избу. Гостинец от Евдокии Кондрат положил на стол.
— Мать велела передать, — сказал.
Михаил улыбнулся, развязал полотенце.
— Спасибо, Евдокии поклон, — сказал он. — Ну, а что за просьба?
— Лошадь нужна, дядя Миша. На недельку. Дрова в лесу, сено в поле. Надеяться больше не на кого.
Михаил потёр подбородок, помолчал.
— Лошадь дам, — сказал, наконец. — Старая она уже, но силёнки пока есть. За недельку как раз управитесь. Ночуете у нас, а с утра и поедете.
Кондрат обрадовался, даже выпрямился.
— Спасибо тебе, дядя Михаил, — сказал он. — Отец не забудет.
— Что там помнить, — махнул рукой Михаил. — Родня ведь. Для Евдокии, сестрицы не жалко.
Жена Михаила, широкоплечая, с красным лицом, тётка Анна, достала из печи котелок с картошкой, поставила на стол.
— Ешьте, путники. С дороги вы.
Парни благодарили, отвечали на вопросы, рассказывали, как живут.
Ночевали на сеновале. Николай заснул быстро, утомлённый дорогой. Кондрат долго лежал, глядя в темноту, думал про отца, про дом, про Завиваева, про дядьку Мишу.
— Завиваев – жадный злыдень, -думал он. – А дядька Миша – человек. Не жадный, не гордый.
И, устав от дороги и мыслей, вскоре уснул.
Проснулись от доносившегося шума. Дядя Михаил вывел лошадь на улицу, запрягал, проверял хомут, подтягивал ремни. Тётка Анна позвала сродников за стол. Те быстро позавтракали лепёшками с молоком. Вышли на улицу.
— Идите с Богом, — сказал Михаил, передавая возжи Кондрату,  — день будет жаркий.
Племянников проводил до околицы. Над лугом еще стелился пар,  где-то за речкой лениво мычала корова.
Первые вёрсты ехали бодро. Лошадь шагала ровно, повозка поскрипывала, пыль тянулась за колёсами.
Братья сидели на телеге, дремали. Неторопливый ход лошади укачивал. Кондрат, подложив под голову телогрейку, свернулся калачиком и заснул. Договорились, что вторую часть пути спать будет Колька.
Солнце поднялось высоко. Воздух дрожал над дорогой, лошадь шла, ритмично переставляя копыта. Колька держал вожжи, немного дремал, стараясь не уснуть. Всё вокруг стояло недвижно: поля, перелески, редкие камни у обочины. Только шмели глухо гудели в траве, да звонкоголосые птицы щебетали о чём-то своём.
Вдруг лошадь остановилась. Колька потянул вожжи, потом снова — не трогается. Он приподнялся, вгляделся вперёд. Быстро дотронулся до плеча брата.
— Кондрат... вставай, — шепнул. — Смотри, что это.
Кондрат открыл глаза, приподнялся. Солнце било прямо в лицо. Он протёр глаза, встал, посмотрел вперёд. В нескольких шагах стояли  повозки. Лошадей при них не было. На земле лежали люди. Кругом валялись разбросанные вещи.
Подошли ближе. Кондрат застыл,  Николай перекрестился.
— Господи... — выдохнул он.
По одежде сразу было видно — господа. Женщина в светлом платье, рядом мужчина с бородой, хорошо одетый, на голове - кровь. Рядом юноша и девушка, лежавшая лицом вниз.
Все лежали неподвижно, неестественно.
Братья смотрели, не веря глазам.
— Убили, — сказал Кондрат хрипло. — Всех.
— Пошли отсюда, — быстро сказал Колька. — Пошли скорее.
Но ноги не слушались.
Кондрат подошёл ближе. Следы на дороге были свежие: колёса, отпечатки копыт. У телеги земля была взрыхлена, будто дрались. Кондрат нагнулся, тронул ногой мужика. Женщина лежала на боку, платье было запачкано кровью и пылью.
— Видать, не так давно их…порешили, — сказал Кондрат тихо. Николай стоял рядом, бледный, глядел во все глаза.
Кондрат подошёл к девушке, коснулся носком сапога. Тело было мягкое, податливое.
Он наклонился, и в ту же минуту услышал слабый, хриплый стон.
— Колька! — выдохнул Кондрат. — Она живая!
Брат подбежал, опустился на колени.
— Где?
— Вот же... Смотри. Дышит!
Они осторожно перевернули её на спину. На виске запеклась кровь, сухие губы, казалось, что-то шептали. Лицо было молодое, совсем девичье, глаза закрыты.
Девушка тихо стонала.
— Чего делать будем? — спросил Кондрат, не отрывая взгляда.
— Уходить надо, — прошептал Николай. —Вдруг подумают, что  это мы их…
— А её как же оставим? На дороге?
— Найдут другие. Не наше это.
— Наше, коли нашли, — упрямо сказал Кондрат. — Не бросим.
Он снял со своей головы фуражку, опустился рядом, коснулся её руки — холодной, но живой.

Он  потряс девушку за плечо, но она не отзывалась.
— Богачка, — сказал он, глядя на платье и тонкие, ухоженные руки. — Туда им и дорога, эксплуататоры.
Он выпрямился, вытер пот со лба.
— А девушка-то красивая, — тихо сказал Колька. — Жалко  её оставлять тут.
— А куда ж ты её? — усмехнулся Кондрат. — С собой, что ли?
Он помолчал, потом добавил:
— Хотя... почему бы и нет. Пускай поедет. Сначала пусть очнётся, а там видно будет.
Николай перекрестился.
— И мне её жалко, — сказал он.
Они замолчали. Мухи уже кружили над убитыми, садились на лица.
— Уезжать надо, — сказал Николай. — Пока кто не увидел.
— Сейчас поедем, — кивнул Кондрат. — Только её возьмём.
— Куда мы её с собой? — опять засомневался Колька. — Ты ж видишь — белоручка, вон ногти какие. К нашим делам не привыкла.
— А что? — не уступал Кондрат. — Поправится — сама уйдёт. А не поправится… туда ей и дорога. Но живую грех бросать.
Он нагнулся, попытался поднять  девушку на руки.
— Держи с другой стороны.

Они осторожно подняли её, уложили на телегу. Кондрат подложил под голову свою недавнюю «подушку».
— Тяжёлая, — сказал он. —  Откуда они?
— Наверно, из имения, — ответил Николай. — Там ведь баре жили, наверное, решили бежать. Уходить нам надо.
Оба переглянулись. Мысли были одинаковые — если кто увидит, что они везут, — беды не оберёшься.
— Главное, чтобы никто ничего не узнал. Молчать будем, - заключил Кондрат.
Он взял вожжи, щёлкнул по спине лошади.
Повозка тронулась, пыль поднялась серым облаком.

Дорога лежала длинная. Телега скрипела, лошадь шла ровно, упрямо, будто понимала, что теперь везёт что-то хрупкое.
Братья молчали. Каждый думал о своём: Кондрат — о том, что грех оставлять живого человека, Николай — о том, что скажут родители.
Солнце стояло в зените, небо было ослепительно-синее, и только один крик коршуна прорезал тишину над дорогой.
В телеге лежала молодая девушка — бледная, вся в пыли, с разметавшимися волосами.
Она не очнулась. Только иногда, едва заметно, шевелила губами, будто пыталась сказать что-то важное.
Дорога домой тянулась длинной, неровной полосой. Жара изнуряла, лошадь шагала тяжело и неспешно.
Проезжая мимо скошенного луга, Кондрат придержал вожжи.
— Надо травы прихватить, — сказал он. — Накроем её, чтоб никто не видел. Пока не разберёмся — молчок. Что батя скажет, так и будет.
Они свернули к полю. Трава лежала ровными валками, подсохшая, лёгкая. Николай сгреб охапку. Кондрат раскидал её по телеге, прикрывая девушку. Сено осыпалось тонкими стеблями, запахло сухой травой.
— Теперь никто не увидит, — сказал он.
Телега снова тронулась.
Дорога петляла между перелесками. Лошадиные копыта тихо били по пыльной глине. Время тянулось вязко, жар давил с каждой минутой.


У ручья они остановились. Лошадь тянулась к воде, фыркала.
Кондрат спрыгнул, зачерпнул воды в бурдюк, обмочил тряпицу, выжал. Николай осторожно обтёр ею лицо девушки. Она всё так же лежала неподвижно, бледная, будто вылепленная из воска. Только ресницы дрожали.
— Пей, — сказал Кондрат, опуская капли ей на губы.
Вода стекала по подбородку, исчезала в пыли. Девушка приоткрыла рот, глотнула. Кондрат медленно налил ещё немного.
— Жива, — сказал он, и сам не понял — рад он этому или нет.
Николай стоял рядом, молчал.
— Видать, пить хочет, — сказал он наконец. — Может, очнётся.
Кондрат не ответил.
Он смотрел на её лицо и чувствовал, как в нём поднимается злость — не на неё,  на самого себя.
— Зачем я это сделал? — пробормотал он. — Помещица ведь, богачка... из тех, что наших отцов в долговой яме держали.
Он отвёл взгляд, но через мгновение снова посмотрел.
Девушка тихо дышала, грудь едва заметно поднималась.
— Не виновата она, — сказал он почти шёпотом. — Жить ей теперь негде.
Николай ничего не ответил. Он понял брата без слов.
Они сидели на обочине, слушали, как журчит ручей. Мир вокруг жил, как всегда — равнодушно, спокойно, будто не видел того, что произошло на дороге.
Кондрат встал, поправил сено, натянул хлестнул лошадь.
— Поехали, — сказал он. — Дома ждут.
Телега тронулась. Сухое сено шевелилось на ветру, и ни один встречный не догадался бы, что под ним — человеческое тело, слабое, живое.
Воздух стоял горячий и тихий. Лошадь шла медленно, иногда всхрапывала, потряхивала головой. Вскоре показались избы Верхнего Лога.
Впереди, под старой ивой сидела Полька. Увидав лошадь, девчонка побежала навстречу, размахивая руками. Волосы выбились из косы, платье запылилось, но лицо сияло радостью.
— Братки! — кричала она издали. — Я вас дождалась!
Подбежала, запыхавшись.
— Ой, а посадите меня, прокатите! — просила она. Кондрат спрыгнул, подхватил её под мышки, посадил на край телеги.
— Сиди, только не вертись, — сказал он. — И молчи, как мышь.
Полька ничего не понимала, но затихла.
У  дома уже стояла мать. Евдокия  вытирала руки о передник, улыбалась, — видно, ждала их.
— Привели! — сказала она радостно. — Спасибо Михаилу. Дал-таки лошадку?
— Дал, — ответил Кондрат. — На неделю.
Она подошла, погладила гнедую по шее, заглянула под хомут.
— Добрая лошадь, —  оценила она. — Михаилу поклон.
 Кондрат смотрел на Николая, будто решившись, мотнул головой.
— Маманя, — сказал он. — Нам надо тебе сказать... только ты не пугайся.
Евдокия нахмурилась.
— Что ещё?
Кондрат нагнулся, отодвинул с краю охапку травы. Из-под сухих стеблей показалось бледное лицо девушки.
Мать отпрянула.
— Господи, — выдохнула. — Это что ж такое? Кто она?
Кондрат снял шапку, сказал глухо:
— Мы по дороге нашли. Повозка стояла. Господ, видно, ограбили и убили. Она одна осталась живая. Мы не могли её бросить.
Евдокия застыла, глядя на девушку. Та лежала, как мёртвая, только грудь едва заметно поднималась.
— Куда ж вы её, безумные, привезли? — заговорила мать не своим голосом. — Сейчас ведь всем не поздоровится! За одну такую находку могут  всех под суд.
— Не оставлять же на дороге, — вмешался Николай. — Она бы там померла.
— Мамань, — прошептал Кондрат, — давай спрячем её в амбар. Пусть отойдёт, оклемается, а там — пускай идёт, куда глаза глядят.
Евдокия перекрестилась, стояла, прижимая руки к груди.
— Да как же так... — пробормотала. — Что же теперь делать?
Но, не споря больше, повернулась и пошла к амбару.
В амбаре было темно и пыльно. Евдокия подняла крышку старого сундука, достала оттуда одеяло, подушку. На топчане разостлала солому, накрыла старым одеялом.
— Кладите её сюда, — сказала. — Быстрее, пока никто не видит.
Кондрат и Николай осторожно сняли девушку с телеги, внесли в амбар. Её руки безвольно свисали, волосы рассыпались.
Они уложили её на топчан, прикрыли. Девушка не шевелилась, только губы чуть дрогнули, будто хотела что-то сказать.
— Всё, — шепнула Евдокия. — Несите ведро с водой, тряпку. Полька, грязь вывести отсюда надо, живой человек все же. К тому же, барыня.
У Кондрата в груди  теснились тревога, усталость, непонятное чувство вины.
Николай подошёл, спросил тихо:
— Думаешь, очнётся?
Кондрат пожал плечами.
— А кто знает... если судьба оставит жить — очнётся.
Так, в амбаре у Мироновых появилась девушка.
Она по-прежнему лежала без сознания, бледная, неподвижная, лишь изредка тихо стонала — будто во сне. Евдокия хлопотала возле неё: по капле лила в рот воду, смачивала сухие губы, гладила по лбу.
Женщина тревожилась — не столько за саму бедняжку, сколько за то, что скажет Фрол, когда узнает. Время теперь стояло неспокойное, доселе невиданное. Разве кто мог подумать ещё недавно, что всех богатеев скинут с их насиженных теплых мест, а власть перейдёт к бедным?
По деревням ходили слухи — и чем дальше, тем страшнее. В помещичьих усадьбах кое-где ещё жили хозяева, но говорили, что многие поспешили уехать: кто в город, кто за границу. Сказывали, будто теперь у них нет ни слуг, ни работников, что живут они сами, кто как умеет. А случалось и так — в деревни приезжали люди в кожанках, прежним господам грозили  наганами, гнали вон.
От таких новостей у Евдокии сердце щемило. Она крестилась, шептала под нос:
— Господи, да это ж конец света.
Но мысли  свои держала при себе. Муж не любил таких разговоров, а сыновья — и подавно.
Кондрат и Николай маманиных тревог не разделяли. Говорили, что идёт новая жизнь, что всё теперь будет иначе. Особенно Кондрат — горячий, прямой.
Он часто заводил разговоры о переменах, глаза у него при этом загорались.
— Мы теперь хозяева, — говорил он. — Не они. Рабочие, крестьяне — вот кто теперь люди. Вот она, справедливость!
Мать слушала молча, кивала, но в душе тревожилась. Видела — за словами сына стояло не просто любопытство, а желание быть в самой гуще, там, где решается.
Кондрат не раз повторял, что хочет пойти отстаивать новую жизнь.
Евдокия знала: он мечтал о кожанке, такой же, какую носил тот человек, что приезжал в деревню два года назад — худой, в фуражке с красной звездочкой. Тогда он читал бумагу и говорил громко, чтобы все слышали:
— Старая власть пала! Теперь всё решает народ — рабочие и крестьяне!
Тогда многие молчали, не понимая и не зная, чему радоваться, а чего бояться. А Кондрата с того дня будто подменили — он постоянно рассуждал о новой жизни, спорил с отцом. (Продолжение следует)