Я-осень...

     «Мам, я сегодня приеду», - на короткое сообщение Инна ответила ещё короче: «Очень хорошо». Сама же подумала, нужно уборкой заняться, негоже если дочка увидит непорядок, да и подкупить кое-что из продуктов, хорошо, тысяча от пенсии осталась. Вот контуры дня и прописались, все заранее намеченные планы, долой! Дочка едет!
     За окном серая плена тумана, очертания ближних деревьев загадочным узором выступают. «Господи, как красиво! Будто мир спрятался, оставив лишь намёки о себе» - подумала Инна, представляя, как интересно было бы эту завораживающую серость нанести на холст. Она многое стала видеть, когда осталась одна, на что раньше не обращала внимание, в голове всё время какие-то мысли кружились, будто застилая собой окружающую действительность.
   «Ну вот и ладно, - вспомнила она о дочери, - значит на дачу не поеду». Сказала так, будто туман тому помеха, а он лишь повод. Туман рассеется, а дочку встретить надо, когда приедет, сказать трудно. Вроде собиралась в первой половине дня, от Москвы всего-то около 2 часов езды на «Ласточке», но это ничего не значит, всё может поменяться…
    Лера приезжает редко, и чаще всего не к ней, она приезжает по каким-то своим делам: встретиться с подружкой, решить вопросы, которые назрели с квартирантами, что-то нужно взять из дома, да мало ли что… Инна не обижается, понимает, что у самостоятельного, зрелого человека своя жизнь, к тому же женщина привыкла быть одна, уже наладился какой-то свой уклад, который присутствием дочери сметался. Она радовалась, что рядом родной человек и в то же время напрягалась, потому что нельзя было ничего предугадать, вроде какие-то совместные планы строились, но они постоянно рушились. Лера живёт совсем на другой волне, которую можно охарактеризовать словами «как получится», и чаще не получается: встала позже, засиделась со смартфоном, настроение изменилась, погода испортилась… и оговорённые намерения рассыпаются, будто песочный замок. И к этому Инна относится с пониманием, пусть дочь расслабится от суетной столичной жизни, ведь мама поймёт…
     Вот это «поймёт» Инне давалось с большим трудом, когда дочки взрослели и уже отрывались от дома, она постоянно жила в тревоге… и в надежде, что они эту её тревогу как-то рассеют. Но им было не до её переживаний, юность не думала о старости, жизнь захлёстывала, а потому они могли не прийти в назначенное время, заставляя её томиться в ожидании, переживать и раздражаться, не сообщить, как доехали, забыть привезти или сделать то, что она просила. Скандалить и устраивать разборки Инна не умела, она просто «глотала» эти обиды, пережёвывая их и пряча глаза с набегавшей слезой. Сейчас, как ей кажется, всё по-другому, она переключилась на свою собственную жизнь, в которой оказалось много упущенного, отложенного и забытого, она торопилась наверстать то, что раньше застилали заботы о других. Она только сейчас почувствовала ценность своей жизни, за которой шлейфом идут переживания, страдания, разочарования, непонимание, обиды, и… горечь потерь. Нет уже матери, с которой так было не просто, в вечности пребывает муж, болью пропитал сердце уход младшей дочери…
     Вот и остались они вдвоём с Лерой, два самых близких родных человека, ищущие, не особо зависимые друг от друга, но очень тесно связанные. Инна старается отпустить дочь, не привязывать к себе, не зацикливать на своих интересах и потребностях. Жизнь очень жёстко её научила идти по собственной траектории, а не пытаться встраиваться в чужую, нести за себя ответственность, а не взваливать на плечи то, что не по силам. А не по силам, пусть и в самых благих целях, изменить человека, сделать его удобным для себя. Это невозможно! А потому, если даже какие-то события, связанные с приездом Леры рассыпались, она запросто и безболезненно перестраивалась на свои рельсы. Инна не допекает Леру вопросами и звонками, не ждёт от неё особого внимания к своей персоне, не грузит проблемами, старается всё (впрочем, как всегда), взять на себя, и вовсе не из-за мазохизма, а от того, что есть силы и энергия на это. Это снимает переживания и у дочки, раз мама молчит, не жалуется, ничего не просит, значит, всё хорошо. В привычную дату присылает ей материальную поддержку, время от времени интересуется, всё ли в порядке, когда долго не получает вестей, шлёт сообщения-вопросы. Ей важно знать, что у мамы всё хорошо, это облегчает её дорогу, и без того не простую.
  Инна успела всё сделать и даже больше, чем планировала, Лера приехала только к вечеру, с утра поменялось настроение, и она переиграла планы. Едва поздоровавшись с матерью, зашла в приготовленную ей комнату и зависла с телефоном, говорила с кем-то долго, потом обменивалась СМС, даже в кухне телефон был рядом, и она постоянно в него заглядывала, с задержкой отвечая на какие-то нехитрые вопросы матери.
     Инна поужинала одна, фактически так всё время и происходит, раньше она мучительно ждала и переживала, несколько раз подогревая уже остывшую пищу. Теперь не ждёт, а просто продолжает жить своей жизнью одинокого человека, уставшего от потакания кому-то и зависимости от чужих настроений.

                ***
   Инна ненавидела телефон, он молчал, а она больше не могла выносить эту тишину. Сейчас не было ничего важнее этой маленькой мобильной дряни, которая вошла в жизнь и ещё сильнее всех привязала. Ей всё чаще хотелось выбросить её с моста в реку, и она представляла, как это делает, слышала даже бульк, или растоптать и уничтожить, чтобы стереть эту пагубную зависимость, но пока она этого не сделала, она её рабыня. Инна достала мобильник из кармана и с надеждой посмотрела на экран, сообщения от дочери нет… Дурацкая фантазия стала продуцировать всякие страшные картинки, в голове закипело, значит, опять будет приступ, боль подошла совсем рядом, сейчас она схватит её и утащит в бездну и этим спасёт от ожидания. Целые сутки они будут вдвоём, душа болеть перестанет, но железные лапы станут разрывать на части голову. Мигрень. Она пряталась за неё. А потом придёт просветление и душевное безмолвие, оно будет таким желанным, но очень коротким, до первой тревоги, которая опять лишит её покоя…
    -  Мама, я не читала ничего интересней Вивиана! Ты не представляешь, что это такое?! Это мой самый любимый писатель! «Пена дней» - это же просто чудо!  -  На Инну обрушился целый шквал эмоций младшей дочери Киры. «Ах, как же она далека от меня…», - сокрушённо вздохнула мать. Под звуки непрекращающихся восклицаний дочери, Инна снимает пальто, дождавшись паузы, говорит:
         - Ну, здравствуй, - и понимает, что Кира не здесь, а там, в мире, созданном французским писателем. А она совсем на другой планете, наполненной заботами, переживаниями и постоянного ожидания чего-то. Где найти деньги, чтобы помогать детям, как увязать концы с концами, чем облегчить их жизнь, что сделать, чтобы дочки видели, ну хоть чуточку дальше своего носа?
Накануне был разговор со старшей дочерью, Лерой, она как-то, совсем по-взрослому, рассуждала:
- Так нельзя, она совсем ни о чём не думает, я с ней поговорю. Она не понимает, что нужно работать, зарабатывать.
А днём Инну по телефону обрабатывала мама:
- Ты слишком много им даёшь свободы, вот они и сели тебе на голову. Они не понимают, что мать не вечна, но совесть-то должна быть?
     Инна молчит, потому что не хочет напоминать матери о том, как трудно и сложно было ей в юности, да не легче и в зрелом возрасте без её моральной поддержки. Каждое самостоятельное решение дочери, которое шло в разрез с представлениями матери, сходу отвергалось. Сколько же боли и страданий пришлось пережить из-за этого…  Именно тогда она впервые ощутила леденящее дыхание одиночества. Что это такое, поняла значительно позже, когда оно цепко впилось своими щупальцами и отказывалось отпускать.
     С мужем тоже всё сложно, он возмущается, почему она так нянькается со своими детьми, эти упрёки раздражают Инну, она категорически не хочет, чтобы он вмешивался в её отношения с ними, диктовал и указывал. Она понимает, что он им не отец, а потому никогда не будет чувствовать и болеть за них так, так она.
     -  Я не хочу слушать ничьих советов и указаний, - буркнула она, - жила и буду жить, как подсказывает сердце, а не какие-то надутые принципы, которыми живёт мама, да и ты.
     Она развелась с отцом дочерей, когда они заканчивали школу и сами сказали, что видят, как она страдает и не понимают, что её удерживает рядом с человеком, с которым у них совершенно нет ничего общего. А удерживали как раз они, дочки, она не хотела рушить условную стабильность, оставить их без отца, боялась сама остаться в этом непонятном, рушащемся мире, одна. Разваливалась страна, разваливались её отношения с мужем, которые не выдержали перестроечных перемен. Тот разговор с детьми будто подтолкнул её, позволил поступить так, как хотелось давно, она набралась духу и подала заявление на развод.
Теперь они жили втроём, конечно, в материальном смысле легче не стало, но зато ноги с охотой топали домой, где не было уже привычного напряжения, будто камень преткновения, в который она упиралась уже давно, отодвинулся. Но одной Инне быть не случилось, активизировался Пётр, давний вздыхатель, и так настойчиво стал обхаживать её, что однажды, купившись на его фразу: «Я сделаю твою жизнь легче», она пошла под венец. Рассудила, раз дети уже обретают самостоятельность, можно подумать и о своей личной жизни, захотелось этого «легче», которого не было в прежних отношениях, где она, как ломовая лошадь, тянула всё на себе.
               
     Перестала приносить удовлетворение и работа, способности и возможности Инны легли мёртвым грузом, женщина поймала себя на мысли, что потеряла в жизни интерес, живёт лишь переживаниями о уже взрослых детях, от которых никак не может оторваться, да и они никак не обретут самостоятельность, ну и мелкими заботами, о которых никуда не деться. Удачи, успех, здоровье дочерей казались ей важнее своей собственной жизни, которую она, практически, списала. Она и мужу сказала, что для неё на первом месте дочери и с этим ему придётся смириться. Он не соглашался и периодически давал знать об этом и ей, и девчонкам, Инна воспринимала такую позицию в штыки, это стало болезненным моментом в их отношениях. Однажды между ними пронеслась страшная буря, цунами, она не вынесла, когда муж почти с истеричной злостью выгнал девчонок из комнаты, которые сидели у неё на кровати и о чём-то рассказывали. Он взвился, что они ей мешают спать, а ей рано вставать, так как она намеревалась рано утром отвезти дочь на вокзал. Уже давно водителем в семье была она, поскольку мужу здоровье не позволяло садиться за руль. Пётр был безобразен в своём гневе, но особенно Инну задело, что он представлял её как жертву насилия детей. Её реакция была непредсказуемой, у женщины началась самая настоящая истерика, она рыдала и кричала, чтобы он не лез в её отношения с детьми, что ей не нужна такая забота и любовь. Она выкрикивала, что разорила гнездо, а нового не создала, от того дети слоняются как неприкаянные, у них не стало дома, а он может быть только там, где мать. Не смотря на такой резкий выпад через несколько дней отношения нормализовались, муж попросил прощения у неё и девчонок, признался, что ревнует её к детям. Но этот случай не остался бесследным для Инны, она закрылась в своём коконе, стараясь никого туда не пускать, и уже с особой остротой ощущая вонзающиеся когти одиночества. Одиночества особого порядка – среди близких людей.
     Она понимала, что эта её зацикленность на детях неправильная, но ничего не могла сделать, только когда у детей всё нормально, она вспоминала о себе, если у них проблемы, ни о чём другом думать не могла. Всегда существовала некая грань, когда она ждала (вестей ли, прихода ли дочерей), и в какой-то момент себе говорила: «Всё, больше не могу, нужно предпринимать какие-то действия…». И всякий раз именно в этот момент или сообщение получала от них, или звонок в дверь снимал её страдания. Конечно, этот страх мешал ей жить самой и нисколько не помогал детям, но как эту заботу, переходящую в тревогу, а затем в страх, растворить, как довериться миру, если он такой опасный, и так хочется защитить своего ребёнка от этой опасности?   
     Младшая приехала после сессии вся в «хвостах», судя по тому, как она готовилась, этого и следовало ожидать. Её отношение к учёбе, которую она сама выбрала было очень сложно принять и понять. «Ну как ей объяснить, -  размышляла Инна, - что сейчас учёба – это не только дело чести, но это и её работа, а стипендия, пусть небольшой, но собственный заработок, ну уж неделю она точно смогла бы прожить на свои средства и матери полегче».
      Кира была раздражена, она даже не подняла головы от компьютера, когда Инна с Лерой вошли в дом. У старшей дочери был день рождения, мать предложила отметить дома, учитывая финансовые сложности дочерей. Младшая демонстрировала своё плохое настроение, ссылаясь на то, что ночью не спала, и, похоже, все кругом были виноваты в этом.  От такого эгоизма сжалось сердце, но не хотелось при всех выяснять отношения, и Инна изо всех сил старалась сгладить её невежество. «Странно, - подумала она, - при такой её чувствительности (пишущий же человек!), она не понимает элементарных вещей. Видимо, я для неё стала просто кошельком, в который можно залезть при первой необходимости. Дальше собственного финансового интереса, её семья не интересует».
    Ночь далась тяжело, она мысленно вела долгий разговор с дочерью, понимая, что в реальности его не будет, на любые попытки, что-то выяснить или высказать своё мнение по поводу её поведения и поступков, Кира, как правило, отвечала одинаково:
     - Не надо меня прессовать! Что, у меня не может быть плохого настроения? Как я сама решу, так и будет.
 - Девочка заигралась свободой, - подумала Инна, - она не понимает, что её свобода заканчивается там, где начинается моя. Столько лет она живёт за счёт моих средств, ни разу не поинтересовавшись, чего это мне стоит, а ведь очень часто получалось так, что ВСЯ моя зарплата уходила в Питер, где она училась.
 Инна пыталась убедить дочь, что не мешало бы съездить на каникулы к бабушке, ей сейчас нужна помощь, но Кира не слышала.
 - Да, - вздохнула Инна, - практика показывает, что семейная демократия и либерализм, результатов не дают, они порождают самовлюблённых эгоистов.
   В очередной приезд Кира только и говорила о мальчике из литинститута (куда она поступила, бросив Питерский вуз), у парня онкология и ему нужна срочная операция. Она буквально вытрясала деньги из всех, вводя в состояние неловкости близких и знакомых: отказать неудобно, а взваливать на себя чужую беду, когда людей с подобными проблемами полно, желания нет. По крайней мере, Инна это ощутила именно так: «Нет сил заботиться о чужих проблемах, хватило бы жизни и здоровья, чтобы уберечь своих близких». Возможно, это эгоизм, мир её интересов сейчас узок, и он касается лишь пространства, в котором существует она сама и её дети. Ей стыдно сказать об этом дочери, она опять мысленно долго разговаривает с ней, и ей кажется, что она очень убедительна, но при встрече лишь высказывает с упрёком, что у той, совсем не болит душа о близких. Это выглядит таким старческим нытьём и подтверждения какими-то сильными аргументами не находит. Кира часто поступала в противовес всем, самостоятельность и независимость её мышления удивляли Инну, и порой очень больно задевали самолюбие. Дочь старалась всем доказать, что куда важней то, что происходит в её душе на данный момент, а не то, что кто-то от неё ждёт. Она сформулировала и своё представление о свободе, которая, прежде всего, предполагает свободу внутреннюю, когда нет зависимости от чужого мнения. Инна, так часто получавшая удары за проявления своего мнения, где-то в глубине души с ней соглашалась, но видимо, шла по накатанной дорожке и с трудом могла принять, что не считались уже с ней.

    Дочки обещали приехать в выходные, но появились дома около одиннадцати, почти ночью, когда Инна с мужем и приехавшая к ним бабушка, уставшие от дачных трудов, уже готовились к отдыху. Инна чувствовала, как назревает грозовая туча, её принципиальная мама готовилась к агрессивному нападению, намереваясь всё высказать в глаза «бессовестным внучкам». Они даже не успели поесть, она фурией влетела в кухню, бросая подушки на диван, выплеснула на них шквал негодований.
     - Эгоистки, кто вас таких воспитал, у людей уже в такие годы семьи, а они всё непонятно чем занимаются, да сколько это может продолжаться? -  и всё в таком духе, с нажимом, что от этого страдает их бедная мать. С обычными, для таких эмоциональных всплесков угрозами:
    - Никогда к вам больше не приеду.
Она удивительным образом одной фразой сумела обвинить Инну и в тоже время сделать её жертвой. Материнские выпады до сих пор были для неё очень болезненным испытанием. Их было так много в её жизни, они всегда так выбивали из колеи, заставляли по-настоящему страдать, что она готова была на всё, лишь бы прекратить этот кошмар. По опыту она знала, что противоречить бесполезно, это всё равно, что в топку печки дрова подбрасывать. Кира схватила свою тарелку с намешанным салатом и заперлась в ванной, Лера забыла о еде и пыталась утихомирить разбушевавшуюся бабушку. Утром всё продолжилось, посыпались упрёки, что они так долго мылись в ванной, и шум воды опять же мешал их матери спать.
    - Ну почему меня используют, как оружие разборок? - задавала себе вопрос Инна, - никакой шум мне не мешал, я наоборот чувствовала спокойствие от того, что дети рядом, а не где-то вдали.
    За завтраком она попыталась сгладить ситуацию, тем более, что это был день рождения младшей дочери. Поставила вино, глотая слёзы, поздравила Киру с днём рождения, бабушка ни с кем не разговаривала, демонстрируя своё презрение уже ко всем. Пол дня в квартире стояло напряжение, потом, похоже, что-то у бабушки щёлкнуло, она осознала, что изрядно перебрала в своих упрёках и постепенно успокоилась. Девчонки даже её постригли, покрасили волосы, и спокойно проводили. Для Инны такое поведение матери было жесточайшим насилием над психикой, чтобы как-то прийти в себя, она нашла повод и уехала на дачу, чтобы никого и ничего не видеть, и там, ковыряясь в земле и сжигая ветки, снять это напряжение и хоть в какой-то степени восстановить нервную систему.

На улице моросит дождь, будто о чём-то шепчет, в домике от затопленной печки тепло и уютно. Инна заваривает чай, садится на улице под навесом. Дождь такой мелкий-мелкий, только по реакции листьев, до по стоку с крыши понятно, что он есть. Чтобы убедиться Инна выходит под открытое небо, будто распылённые капли снимают с лица следы усталости и забот, где-то глубоко спрятанная тревога замолкает.  Внутри воцаряется покой и тишина, все заботы вчерашние и задачи сегодняшние уравновешиваются.
 
   - Опять жгла? - спрашивает муж, когда она возвращается с дачи
    - Жгла, - говорит она спокойно, понимая, что можно и не говорить, это и так понятно, от неё за версту несло гарью. Когда поднималась в лифте, даже посчитала необходимым оправдаться перед попутчиками:
    - Вот, с дачи еду, сухие ветки жгла.
    Она жгла вовсе не только сухие ветки, она любит, когда горит огонь, а потому каждый поход на дачу завершается сжиганием чего-нибудь. Недавно она поняла, что сжигала не только то, что кидала в пламя, она сжигала свои переживания, страдания и боль. Огонь счищал всё невыносимое и наносное, и это давало силы жить дальше. Хорошо, что участок крайний, поэтому её игры с огнём (а без дыма они не бывают), не приносили кому-то особого беспокойства. Вечером в летний период, когда они жили на даче, муж устраивался у телевизора, а на отправлялась к мангалу и разжигала огонь. Возвращалась поздно, с холодным от вечерней прохлады телом и волосами, пропахшими дымом. Он очень хорошо знал этот запах и привык к нему, мало того, сам же соорудил мангал, откуда она эти ароматы и приносила.
    Дачный участок новоиспечённые супруги выбирали долго, несколько раз хозяйский глаз мужа одобряюще кивал, видя, как всё аккуратно и тщательно сделано, готовый ударить по рукам. Даже в тех случаях, когда придраться было не к чему, Инна мягко говорила:
- Нет.
Он допытывался:
- Ну что тебя не устраивает?
 А она не знала, что ему ответить, что-то внутри не соглашалось, как это объяснить? Когда же после долгих поисков они подошли к заброшенному участку на окраине СНТ, сплошь заросшему крапивой в человеческий рост, с неказистым полуразрушенным домиком и окружённому сосновым лесом, даже не раздумывая, она сказала:
 - Да.
Муж посмотрел на неё с недоверием и подозрением:
- Это что за шуточки?
 Несколько раз переспросил:
- Ты действительно хочешь, чтобы вот это всё стало нашим?
- Да, - сказала она и подтвердила, - больше ничего искать не будем.
Пришлось изрядно попотеть, чтобы свергнуть царство крапивы, только после этого можно было понять, что же они всё-таки купили.

    Минувшая весна была для Инны очень тяжёлой, муж загремел с аппендицитом, она разрывалась между домом и больницей, потом трудный послеоперационный период, постоянные переживания о приехавшей погостить матери, как бы случайно не задеть её самолюбие. Не отпускали и переживания за детей, а потому всё время была в напряжении, но со всем приходилось смиряться и терпеть, родные же… К тому же она понимала, невозможно переделать бабушку, как невозможно утихомирить и задвинуть юность, встроить детей в удобный и безопасный для себя ритм жизни. Это были самые близкие люди, которых она любила и которыми дорожила, несмотря на боль, ими причиняемую. Пусть их появление вызывает какие-то неудобства, но можно с ума сойти, если, оберегая покой и тишину, они совсем перестанут появляться. У девчонок своя жизнь, свои победы и ошибки, они её строят, как могут, ищут, пытаются найти себя, а это, ох как не просто, тем более сейчас, на переломе эпох, когда всё рушится и непонятно во что выльется. Инна им сопереживала и получала свою долю страданий, от которых лишь на какое-то время спасала природа

      Она с нетерпением ждала отпуска, считала дни, как солдат в армии. Ничего не хотелось делать, и дела её обходили стороной, съёмки срывались, что-то не стыковалось. Молодые телевизионщики выдавливали стариков, это било по самолюбию, но противопоставить их энергичному напору было нечего. Инна жила в режиме сплошных понедельников, за всё время работы на телевидении она не помнила такого состояния, когда всё становилось таким чужим. Предстоящий отпуск планировался на даче, нужно было доделывать дом, приводить в порядок территорию. Инна хотела в этот зелёный, далёкий от работы мир, в котором намеревалась спрятаться от всех.
    После работы женщина медленно шла по городу, слушая его дыхание, шелест шагов, шум машин, нюхала воздух, пропитанный грозами, она так редко выбиралась просто побродить и вот получилось. Маршрут старый: в «Кофейный дом» – за хорошим кофе, потом по пешеходной улице в кафе-мороженое, ей нравилось разнообразие ассортимента, всякий раз она старалась открыть для себя новые вкусы, тщательно выбирая комбинации цветных шариков.  В кафе был санитарный день, Инна сокрушённо вздохнула: «Не судьба!». И тут же подумала: «Ну и хорошо, а то бы потратила лишнюю сотню. Нужно деньги собирать на учёбу девчонкам, помочь им в обустройстве…». Расходы на себя она сводила к минимуму, режим экономии показал, что на самом деле человеку очень мало надо, она вовсе не голодала и не страдала от того, что чего-то у неё нет. Она очень ценила вот такие моменты, когда и работа, и дом со всеми связанными с ним переживаниями, будто отодвигались на второй план. Шла в людской толпе, довольная тем, что её никто не узнаёт, не дёргает, не воспитывает, не упрекает, бездумно смотрела на кричащие витрины магазинов и снующих в разном направлении людей, иногда цеплялась за их одежду, выискивая цвет, созвучный её настроению.
      В капюшон игриво постучался дождь, вроде и идёт, асфальт потемнел, лужицы появились, но как-то несерьёзно. Солнышко выглянуло, будто подтвердило: «Да, это не по-настоящему, так, заигрывает». Инна не изменила своего намерения идти пешком, эти вовсе не назойливые капельки ей не мешали, но зато преобразили всё кругом. Ей нравится мокрый город, он сразу становится чётче и в то же время обретает многомерность, появляется зеркальность. Вот, и лужица вроде небольшая, а уже дома и деревья в неё смотрятся, может и она заглянуть, слегка взлохмаченная нахлобученным капюшоном. Но особенно удивителен город в дождь вечером или ночью, когда фонари, фары, витрины, всё множится и переливается всяким разноцветьем, смотрела бы и смотрела на эту симфонию цвета и дождя!
    Навстречу идёт девушка в сапожках на каблучке
-  О, это уже редкость среди кроссовочной стихии, - подумала она, - хорошо бы сейчас облачиться стильно, модно, со шляпкой, с каблучками, с платьишком в талию! А рядом муж элегантный, подтянутый, такой джентльмен.
- Ой, да что это я, - сама себя остановила, - всё у меня есть.
Помечтала, вздохнула и забыла…

    Лера пришла с плохими вестями, свекровь перепутала пузырьки и выпила марганцовку и теперь находится в реанимации. Вера Петровна в последнее время очень сдала, плохо соображала, перестала контролировать свои действия. Инна вдруг ощутила и часть своей вины в этом, их с мужем развод был воспринят болезненно, она осуждала невестку, потому что никаких видимых причин для такого шага не находила. Сын теперь жил с ней и получилось, что это весьма кстати, потому что одна она не управлялась, да и опасно было оставлять её без присмотра. Если бы они с мужем не расстались, наверное, Инне пришлось бы взять на себя и часть забот о свекрови. Даже в больнице Вера Петровна вела себя не адекватно, ничего не понимала, на всех кричала, делать ничего не давала. Было ясно, что всё это может закончится весьма трагично, потому что пищевод обожжён, организм изношен, он может не справиться, не было и осознания происходящего. В общем-то так и случилось. Инна мысленно посочувствовала ей и бывшему мужу, но звонить не стала, они старались не пересекаться, будто какая-то пропасть пролегла между ними, особенно после того, как Инна соединила свою жизнь с другим мужчиной.

     Только в октябре, нехотя, стали переезжать с дачи, дом-таки построили, даже обжили его. Всё лето и часть осени обитали на природе, с наступлением холодов топили печку. Только занятость и нездоровье мужа заставили съехать, в выходные Инна отправлялась туда одна, возможно, как раз эти, совсем другие заботы, внесли в её душу некоторое равновесие. Она спокойней стала реагировать на многое, несмотря на то, что радости было мало, Кира забросила учёбу, что-то пишет, ищет работу, но пока всё так и держится на доходах матери. У Лера напряжённые отношения с молодым человеком и недовольство работой.  Муж продолжает болеть, открываются всё новые болячки, и конца этому нет ни края. Он как-то заточился на своём здоровье, может бесконечно рассказывать о болевых ощущениях, пересказывать их по телефону, глотая всё больше таблеток, но здоровья почему-то от этого не прибавляется. Страдает от одиночества, обид и возрастных недомоганий мама, а о работе даже говорить не хочется, вот уже второй месяц Инна «собирает монатки», увозит свои бумаги, книги, которых за долгие годы работы на телевидении накопилось достаточно много. Было понятно, что и здесь она приближается к какой-то решающей черте. От всего этого в душе царила ровная, холодная пустыня, у которой не было границ…
… Вечером позвонила мама, она была навеселе, больше часа прессовала Леру, потом переключилась на Инну. «Ты, мать, как ты воспитала своих детей, почему Кира болтается между Москвой и Питером, как бомж? Мы простые, обычные люди, никакой писательницей она не будет» - и снова всё по кругу, с нажимом, слезами, упрёками.
     Выждав неделю после этого безобразного монолога, Инна позвонила, удивительно, но мать даже не вспомнила нём, как обычно рассказала о своём житье бытье, и всё. Положив трубку, Инна впечаталась в кресло, не в состоянии подняться, ей казалось, что она совершенно ничего не понимает в жизни и не умеет жить. Её сердце разрывалось от боли, будто со всех сторон в него летели стрелы, оставляя шрамы и раны, и эти стрелы посылались самыми близкими людьми. Как спастись от этих стрел, которые превращают её жизнь в сплошное страдание? На какой-то момент она будто выпала из действительности, сидела пустая и безмолвная, понимая, что вечно так продолжаться не может…
     Вечером приехала Лера, протянула матери одной бумажкой 5 тысяч, Инна даже оторопела, она и не надеялась, что кто-то когда-то будет ей помогать, тянула лямку с упорством ишака и не помышляла о светлых моментах. Обрадовалась, но подумала, нужно деньги отложить, всё равно понадобиться девчонкам, о том, чтобы на них приобрети что-то себе даже мысли не было.
Дочери были очень дружны, несмотря на то, что сильно отличались, младшая – эмоциональная, свободолюбивая, чувствительная, она обычно фонтанировала идеями. Старшая, наоборот, рациональная, сдержанная, приземлённая, она обдумывала, как реализовать идеи сестры. Лера старалась витающую в облаках Киру вернуть к земным заботам, но это ей практически не удавалось. Конечно, были у них и ссоры, и непонимание, однако они как-то гармонично дополняли и обогащали друг друга.
 
                ***

Щенок смотрел на Инну большущими глазами не моргая, иногда она «спотыкалась» об этот взгляд, отмахиваясь:
- Да что ты видишь и знаешь обо мне, игрушка?!
А потом вдруг остановилась и подумала, что на самом деле этот игрушечный щенок непонятной породы видит её каждый божий день, видит такой, какой и она себя не видит. Частенько она заходит в кухню погружённая глубоко в себя, механически ставит кипятиться воду, готовит завтрак… Управившись с обычными утренними процедурами садится за стол напротив окна, где на подоконнике сидит ОН, большой мягкий щенок с огромными глазами, устремлёнными прямо на неё. Его подарили какой-то из дочерей, теперь он перекочевал ко ней, как и многое из того, что уже перестаёт быть нужным его прежним обладателям. Кого-то уже нет, кто-то живёт своей жизнью совсем в другом интерьере, а он пригрелся над тёплой батареей и наблюдает за ней. Неживая, никому не нужная игрушка, казалось бы, но Инна её не отправляет в утиль, слишком многое он видел, свидетелем разных ситуаций был. Не осуждает, не напоминает, не ругает, а просто находится рядом и посылает ей сочувствующий, любящий и преданный взгляд…
У Инны большие планы, уволившись с работы, она стала писать, анализировать свою жизнь, работает над изданием книг с рассказами младшей дочери Киры. Именно её уход перевернул сознание женщины, превозмогая душевную боль, она задалась вопросами: «А что представляю собой я сама, без ролевых признаков, не как дочь, мать, жена, работник, наконец, а просто человек, со своим внутренним миром и своими личными запросами?» Долго пришлось искать эти ответы, но уже сам поиск стал прорывом …
 -  Мы так прорастаем в своих детях, - размышляла она, - что оторвать себя от них неимоверно трудно, но это необходимость. Повышенная опека и тревожность в какой-то момент становятся барьером… для них, и непрекращающимся страданием для матери.
Всякий раз, когда боль сжимала сердце, она проводила сама с собой разъяснительные беседы:
   -  Да, ты принесла миру это дитя, но ведь тебе его Высшие силы доверили? Оно пришло через тебя, но не для тебя, оно пришло, чтобы пройти свой путь. Так же и ты пришла, чтобы пройти свой путь и получить опыт, в том числе материнский, они могут быть очень разными. Не всё во власти твоего желания и твоих привязанностей, ВСЁ может произойти… значит, так нужно. А тогда какой смысл в твоих страхах и переживаниях? Получается, что ты мазохист, который сам себе делает больно?
Инна понимала, что невозможно прожить жизнь за своего ребёнка, и это НЕ НУЖНО, задача матери - любить, верить в него, поддерживать, настраивать на победу, в том числе и над своими слабостями. Такой жизнеутверждающий настрой гораздо лучше, чем скулёж от страха за своё дитя. И вера без сомнения, что он справится, всё преодолеет, именно это и придаст ему силы. А с каждым собственным страхом придётся разговаривать, разбираться и растворять его. Нет каких-то внешних препятствий, есть только внутренние преграды, когда-то самой построенные. Их разрушать больно, вот мы и перекрываем плотинами естественный ход жизни, прячем за них правду, которой боимся, а вдруг плотина рухнет и сильным потоком тебя снесёт?»
       Инна шла по городу, с которым связана более 40 лет и в какой-то момент почувствовала, что она к нему не привязана… Появилась некая отстранённость, будто уже столько разных территорий было в истории её души, что очередная воспринимается всего лишь как определённый этап, хотя и такой длительный… Подумала, это возможно потому, что близких, совсем близких, здесь уже нет… Чаще всего люди привязываемся к месту через кого-то, а когда этой привязки нет, что-то уходит… Жизнь учит не привязываться, ни к людям, ни к месту, ни к вещам…. Это странное ощущение, будто что-то теряется, и в то же время освобождается… Это совсем малое, к чему она прикоснулась, лишь чуть-чуть приоткрыла дверцу в непознанное, и уже почувствовала прилив сил и лёгкость. Привязки всякого рода тянут, отпускать все, задача не из лёгких, человек обрастает ими и теряется в их путах. Учиться от всего отстраняться, понимать, что ничего вечного нет, кроме твоей собственной души – работа совсем не простая. Груз привязок тянет к земле, отказ от них приближает к небу. Конечно, это не значит, что нужно «оторваться и взлететь», всё равно сталкиваешься со всеми запросами земной жизни, но становиться легче их решать.
     - Привет мам как дела? Я приеду – сообщил телефон.
Дочка прибывала непривычно рано, опять какие-то дела…
Инна сделала круг у вокзала в поисках места для парковки и остановилась поодаль, дала знать дочери, что уже ждёт её.
Лера одета по-спортивному, идёт легко, за плечами рюкзачок, сходу мать с дочерью стали делиться новостями…

     - Представляешь, квартиранты отказались, их перестала устраивать цена, - эмоционально рассказывала дочь, нужно забрать ключи и снова дать объявление.
      -  Что так-то? – посочувствовала мать, и переключилась на другое.
      -  Я писала вчера текст и поняла, пережив боль, ты подходишь к черте, за которой уже любовь, - взволнованно делилась Инна.
      -  Лера посмотрела на мать внимательно и тихо произнесла:
      -  Мам, ты не представляешь, как влияешь на меня. Я очень многому у тебя учусь, у большинства подруг и знакомых напряжённые отношения с родителями, а вот мне почему-то повезло….

Инна сжала руль, чтобы не показать своё волнение, нечасто вот так ей признавались в любви, а тем более дети…
   
     День ещё не наполнился теплом, когда она приехала на дачу: под ногами – мокрая трава, в воздухе – туман, а от того в теле – зябкость. Затопила в доме печку, долго смотрела на огонь, потом вышла на улицу… Было так тихо и спокойно, как бывает только осенью, и эта тишина отозвалась каждой клеточкой тела. Она была созвучна её состоянию – спокойному, умиротворённому, без суетливых мыслей и охов по поводу несделанного. «Я – Осень» - даже не подумала, а скорее, прочувствовала она. А ведь это так и есть, когда я была ВЕСНОЙ или ЛЕТОМ, я этого не понимала, думалось, что так будет всегда. Тогда не примеряешь себя к временам года, просто куда-то несёшься, не замечая мелькания меняющегося пейзажа за окном. А тут ощущение слияния с этим пейзажем и понимание, что осень не только то, во что тебя погрузило время, но ты и есть ОСЕНЬ. И осталась только одно состояние, которое придёт на смену, ЗИМА. А пока я Осень, даже когда придёт весна и её сменит лето, я всё равно буду Осенью, потому что вспять время не течёт. Но однажды я почувствую себя ЗИМОЙ, и это уже новое ощущение… Жаль, что когда я была Весной и Летом, я этого не умела чувствовать…»
  Весна – это ароматы, а осень – за-а-а-пах!!! Да ещё какой!!! Настоянный на зиме, весне и лете – он вмещает всё, как букет, следы пробуждения и увядания.  Инна втянула его в себя, напитываясь, почувствовала, что он пьянит, как хорошее, выдержанное вино, разливаясь по телу… Она никогда не чувствовала осень так, как сейчас, видимо, с возрастом чувствительность обостряется: Пробуждение и угасание сразу даёт такую невообразимую гамму запахов, которую не учуять невозможно, вот чувства и откликаются, будто Создатель призывает: «Посмотри, какой чудный мир я создал, как он изменчив и разнообразен, и всё для того, чтобы вы наслаждались им»
- Почему люди так боятся одиночества? - подумала Инна, ведь только в этом состоянии можно по-настоящему услышать себя, почувствовать окружающий мир и даже пошептаться с ним…