Лабириинт без выхода

«Я потерялась». Это осознание пришло к Айше не в один миг, а просочилось в сознание, как сырость сквозь стены старого подвала. Сначала — странность, легкое искажение реальности, будто кто-то сдвинул мир на пару градусов. А потом любовь стала странной. Она перестала окрылять и согревать. Она стала лишь затягивать в болото, где каждый вздох дается с трудом, и ты уже не понимаешь, где кончается он и начинаешься ты.

И вот Айша в лабиринте. Он не из камня или изгороди, он из ощущений, из полутонов, из невысказанных слов. Стены здесь серые, цвета угасшей надежды, цвета пепла от сожженных мостов. Они мягкие на ощупь, эти стены, как вата, они поглощают звук. Ты кричишь — и эхо возвращается к тебе шепотом, искаженным до неузнаваемости. Айша шла, а коридоры изгибались, повторялись, заводя её снова в тупик собственных мыслей.

Выход? Она долго искала его глазами. Потом поняла, что выход — это не дверь в стене. Выход — это состояние. Состояние, когда ты не боишься остаться наедине с тишиной в своей голове. Когда ты перестаешь быть заложником чужого дыхания. Но как его достичь, этот выход, если сам воздух вокруг отравлен его отсутствием?

Почему любовь может сводить с ума? Потому что это не чувство. Это химическая реакция, голод, жажда. Сначала ты просто смотришь на человека, и он тебе нравится. Потом ты делаешь первый глоток — его смеха, его внимания. Это подобно первому вдоху воздуха после долгого ныряния. Головокружение, эйфория. А потом ты понимаешь, что одного глотка мало. Хочется еще. И еще. Пока ты не понимаешь, что уже не можешь дышать ничем, кроме него. Ты вдыхаешь его образ, его слова, его мимолетные прикосновения. Он становится атмосферой, без которой ты задыхаешься.

Но он — другой. Он дышит своим, ровным и спокойным воздухом. Он не чувствует этой жажды. И в тот момент, когда ты это осознаешь, лабиринт захлопывается. Стены смыкаются. Ты теряешься не в нем, ты теряешься в себе. И ты хочешь свободы — свободы от этой боли, от этой навязчивой зависимости. Но мысль о свободе, где нет его, где ты будешь дышать пресным, чистым воздухом, но без него, кажется худшей из тюрем. Свобода без него — это пустота. А в лабиринте, как ни странно, есть хоть какая-то боль, которая напоминает, что ты жива.

Руки Айши связаны. Не веревками, а ожиданием. Надеждой. Каждый раз, когда в его глазах мелькает искра чего-то, что Айша может принять за тепло, она тянется к нему. Изо всех сил. Как тот самый цветок, пробивающийся сквозь асфальт к скупому городскому солнцу. Она тянется, чтобы обнять, чтобы согреть, чтобы отдать это тепло, что клокочет в ней неуемным огнем.

Но её бьют по рукам. Равнодушным взглядом, забытым обещанием, холодной вежливостью. И с каждым разом невидимые путы затягиваются туже. Руки, готовые дарить, становятся бесполезными. Они болят от бездействия, от нереализованного порыва.

Почему? Почему никто не готов принять её тепло? Айша смотрела в лица людей и видела в них трещины — боли, одиночества, незащищенности. И ей хотелось залатать их все. Подойти и сказать: «Давай я согрею тебя. Дай мне твою боль, я ее переживу вместо тебя». Но они отшатываются, оставляя Айшу с горящими, никому не нужными ладонями.

Это желание — спасти всех, залатать все раны мира — оказалось самой прочной клеткой. Пока Айша пыталась открыть двери для других, она сама захлопнула за собой решетку. Она раздавала кусочки своей души, думая, что они безграничны. А когда оглянулась, увидела, что от неё самой почти ничего не осталось — лишь истошное эхо в пустоте.

И теперь уже ей нужна помощь. Айша сидит в центре своего лабиринта, в своей клетке, и тишина становится оглушительной. Она шепчет: «Помогите». Но шепот поглощают мягкие стены. Никто не услышит. Никто не придет. Потому что тот, кто мог бы помочь, — это она сама. Та, что когда-то, до всей этой истории, умела дышать самостоятельно. Но до нее, кажется, уже не дотянуться.

Дни в лабиринте слились в одно серое пятно. Айша научилась различать оттенки этого серого: утренний — холодный и колючий, как иней; дневной — унылый и плоский; вечерний — густой и душный, наполненный призраками того, что могло бы быть. Она бродила по коридорам, проводя пальцами по стенам. Иногда ей казалось, что она чувствует биение чужого сердца — то ли его, то ли просто эхо её собственного, загнанного и испуганного.

Однажды Айша нашла комнату. В ней не было дверей, только одно маленькое окно под самым потолком, через которое лился бледный, безжизненный свет. В центре комнаты стояло кресло. Старое, с облезлой кожей. Она поняла, что это её место. Место для наблюдения. Айша села и уставилась в стену напротив.

И стена ожила.

На ней, как в кино, проецировались воспоминания. Вот он отворачивается, когда она рассказывает что-то важное. Вот его глаза стекленеют от скуки, пока она говорит о своих чувствах. Вот его рука отстраняет её, когда она пытается прикоснуться в минуту его молчаливой печали. Айша видела это снова и снова, и с каждым прокручиванием боль становилась острее, но и… привычнее. Она была доказательством того, что все это было реально. Что она не выдумала свою боль.

Айша кричала на изображения: «Почему?! Я же хотела только помочь! Я хотела тебя согреть!»
В ответ стена лишь меняла кадр,показывая ей её же отражение — искаженное болью, с глазами, полными слез, с руками, все так же связанными невидимыми путами.

Это была пытка бесконечным повторением. Айша пыталась встать с кресла, закрыть глаза, но что-то удерживало её там. Цепляла мазохистская надежда, что в следующий раз финал будет другим. Что он обернется и улыбнется. Но он никогда не оборачивался.

В изнеможении она перестала бороться. Айша просто сидела и смотрела, пока картинки не начали расплываться, превращаясь в цветные пятна, а потом — в ровный серый цвет. И тогда в комнате воцарилась абсолютная тишина, которой она так боялась.

Сначала Айша чуть не сошла с ума от этого молчания. Оно давило на уши, на виски, на грудную клетку. Но потом, сквозь гул в собственной голове, она начала слышать другие звуки. Тихий скрежет, когда Айша сжимала кулаки. Прерывистое дыхание. Её собственное сердцебиение — неровное, но живое.

Айша посмотрела на свои связанные руки. Как же долго она считала, что их связал он и его равнодушие. Но сейчас, в этой оглушающей тишине, до неё стал доходить ужасающий вывод. Веревки были её собственными. Она сплела их сама — из ниток страха быть брошенной, из шпагата жажды одобрения, из узлов патологической потребности быть нужной. Айша сама позволила страху связать себя, потому что боялась, что свободные руки не будут знать, что делать, если некому будет отдавать свое тепло.

Айша потянулась к веревкам. Они не были тугими. Они были иллюзией, поддерживаемой лишь её верой в них.

Сделать первый шаг к выходу из лабиринта — не значит найти дверь. Это значит признать, что ты сам был и архитектором, и строителем этих серых стен. И ключ от каждой двери ты все это время держал в своих, казалось бы, связанных руках. Но разжать кулак и взять этот ключ — это самый страшный шаг. Потому что он означает конец старой боли и начало новой незнакомой свободы. Свободы дышать для себя. И Айша еще не знала, хватит ли у неё на это смелости. Но она уже перестала ждать, что кто-то придет и развяжет её руки. Тишина дала ей этот жестокий и единственно верный ответ.