Глава 6. Там в Свессах такая полоса!
Отпуск прошел слишком буднично и никакой феерией не отметился. Друзья всё ещё проходили срочную службу в славных рядах Советской Армии, и мне общаться было не с кем. Самое долгожданное желание отоспаться удовлетворил за пару дней, так что оставшееся отпускное время провел скучным брождением по весенним улицам города, разгребая промокшими ботинками мартовский талый снег. Незаметно подкрадывалось осознание того, что город детства неумолимо отходил на второй план, и все мои мысли были далеко за его пределами - там, за горизонтом, где уже полным ходом билась моя новая жизнь, до возвращения в которую я теперь невольно считал часы. Ну, а для родного Донецка я постепенно становился гостем, что было особо грустно осознавать.
И вот двенадцатого марта, ознаменовав окончание полета звуком реверса, Ан-24 рейса «Донецк-Чернигов» доставил мою особу к терминалу аэропорта «Шестовица», где я получил свой уже достаточно потрёпанный полупустой чемодан с биркой «к-т Пожитков С.Е.», с выстиранной и заботливо выглаженной матерью формой. А через час я вновь оказался в казарме, набирающей шум и веселье от вернувшихся отпускников.
- Рота, построение на первом этаже через пятнадцать минут! – громогласно озвучил окончание отпуска Бурый, держа под мышкой до боли знакомый журнал вечерней поверки.
Надеюсь, он тоже отдохнул. Да, кстати, отпуск дается не только нам, чтобы мы привели себя в порядок после напряженного рабочего этапа, но и для того, чтобы отдохнули от нас. Осознание этого придёт нескоро, и то только после того, как я сам лично обзаведусь подчинёнными.
На построении Бурый довёл до нас нашу ближайшую перспективу. Трое суток нам выделяется для получения лётно-технического обмундирования и высотного снаряжения, приведения в порядок казармы, сдачи постельных принадлежностей и упаковывания оружия в оружейные ящики для транспортировки в учебные полки. Да, мы до самого выпуска будем являть собой боевое подразделение, и наши штатные стволы вынуждены следовать за нами, куда бы нас только не забросила судьба. До самых «госов» - так называют выпускную сессию, принимать которую у нас будет уже государственная экзаменационная комиссия во главе с какой-нибудь столичной шишкой. И даже, может быть, с самим генеральским лейтенантом Конюшиным – её всесоюзным председателем. И только перед этим завершающим этапом нашего пребывания в Чваче, оружие и противогазы будут переписаны на свеженабранный, пришедший на смену первый курс. Далее нам зачитали самое интересное и интригующее – распределение по аэродромам. Наша «267-ая» получила разнарядку во вторую эскадрилью 105-го конотопского учебного полка на лагерный аэродром «Свесса», что находится на севере Сумской области. Его ещё неофициально называли «Первомайск» - по расположенной рядом деревне. С одной стороны, если следовать рассказам товарищей из старших курсов, на лагерных аэродромах летать проще, и там меньше списывают. Да и по дисциплине не так ущемляют, так как они находятся вдали от стационарных мест базирования учебных полков с их вредными командованиями. Но с другой стороны лагерный аэродром – это самая настоящая глухомань, где придется целых восемь месяцев жить в деревянном бараке с удобствами на улице, без общения с окружающим миром, цивилизацией и при полном отсутствии младого женского контингента. Что для восемнадцатилетних отроков, конечно же, было ударом гораздо ниже пояса. И кроме спортгородка с футболом больше никаких развлечений не предвидится.
По остальным учебным группам расклад случился следующий. Первая и вторая остаются в местном полку, и завтра уже переходят в распоряжение его командования. Третья и пятая поступают в штаты городнянского полка, и одна из них будет отправлена на лагерный аэродром «Добрянка». Четвертой группе достался самый отдалённый - «Климово», что на юге Брянской области. И мы уже напевали курсантские переделки хитов, типа, «…на полгода очень скоро в Конотоп уеду снова…», «…Городня, Городня, не забудет про меня…», или по мотивам известной афганской песни - «…вспомним, товарищ, климовские дни, как мы летали по кругам одни…». А вот про Свессу в курсантском репертуаре пока ничего не было. Пока что. Так что, есть определённый фронт работы. Хотя, может быть, вот так, к примеру: «Там в Свессах такая полоса! Что вовек не снилась нам! И над этой полосой, как над водой, «Альбатрос» летает мой»? А что, вроде неплохо! Надо как-нибудь заняться! А почему бы и нет?
- Лёля, - неожиданно меня дернул за рукав Санька Жижко, напрочь вытряхнув из головы творческие мысли, - пойдем втихаря у Бурого выпросим штангу, пока другие не додумались? Как же мы без неё жить будем столько времени?!
Опять этот Жижка со своими идеями! Но он прав, а то, действительно, к спортивному железу мы уже здорово прикипели.
- А, вот, хрен вам! – жёстко отмёл наши потуги Бурнацев. - Вместо того чтобы покупать всякие магнитофоны, лучше бы приобрели спортивный инвентарь, как это сделали бы умные люди!
Блин… Чего мы до этого не догадались? Решили, что на третьем курсе обязательно эту оплошность исправим. Если, конечно, доживем.
- Не ссы, Лёлик! Доживем! Куда мы денемся с подводной лодки? – оптимистично хлопнул меня по плечу мой верный собрат по спортивному уголку. Кстати, на данный момент в нашей группе осталось всего девятнадцать человек. Из тридцати набранных полтора год назад. А сколько еще спишут? Да уж, перспективочка, так себе… Действительно, дожить бы…
В течение трёх следующих дней, пока остальные занимались наведением порядка и подготовкой казармы к консервации, погруппно ходили на склад и получали лётное добро, в том числе долгожданные синие демисезонные куртки, но, почему-то, без нарукавной эмблемы «Военно-Воздушные Силы» и с чёрными цигейковыми воротниками. На что компетентный в этом вопросе Карлюгин выдал свое заключение, мол, эти куртки предназначались для пилотов гражданской авиации. Куртец мне достался узковатый, зато, длинный, шестого роста. Комбезы выдавали, в основном, старого образца, с металлическими молниями и клапанами на карманах штанов, с кармашком на рукаве. И всё это было новенькое, будоражище пахшее нафталином. А, вот, защитные шлемы в зелёных фанерных тубусах и байковых чехлах-мешках выдали допотопные ЗШ-3. Они были достаточно потрёпанными, много раз перекрашенными и, по всей видимости, отлетавшими не с одним поколением курсачья. На внутренней мягкой оболочке я увидел фамилию какого-то Мохова, видимо, одного из предыдущих его владельцев. В районе затылка моего «горшка» была приличная вмятина – то ли инструктор кулаком долбанул, то ли он упал на бетон. Выданные шлемы, в основном, были с тёмно-коричневыми светофильтрами, но нескольким – Жёрику, Зие и Клочкову достались с голубыми. Меня тогда заинтересовал вопрос - почему светофильтры разных оттенков? Никто, конечно, ответа не знал. Позже слышал две версии. По первой - цвет фильтров должен учитывать индивидуальные особенности зрения лётчика. Но, позвольте, какие, нахрен, могут быть «индивидуальные особенности»?! Мы же все проходим через единые требования к здоровью и зрению, проверяясь, в том числе, на таблицах Рабкина! Исключается любое, даже незначительное проявление цветоаномалии! Вторая версия мне нравится больше: оттенок светофильтра подбирается в соответствии с цветом кабины. Ну, более-менее логично, так как кабины разных конструкторских бюро, действительно, разного колера. Но, понятно, что в училище такие нюансы в отношении расходного материала «курсанты» никто тогда не учитывал.
Шлемофоны выдали летнего варианта, до обморока воняющие какой-то химией, с завернутыми в пергамент ларингофонами, который я сразу же обстучал об стену.
- Что ты делаешь? – оторопел Пашка Ивкин.
Пришлось объяснять пацанам, что внутри этих ЛА-5 находятся угольные микрофоны, и уголь имеет свойство спекаться, что здорово влияет на качество связи. Мне было приятно, что аэроклубовские знания опять пригодились, и все парни стали усердно долбить своими ларингами складские кирпичные стены.
Кислородная маска, возможно, также была бывшей в употреблении, но идеально чистой и пахнущей резиной. И был еще один непременный атрибут высотного снаряжения маневренной авиации - противоперегрузочный костюм ППК-1У в брезентовой сумке, и с кучей зелёной шнуровки для индивидуальной подгонки. Они так же были номерные, с учетом роста, и складской прапор минут на пять пропал в недрах своего объекта, пока нашел нам с Жижко подходящий. Штука, между прочим, очень важная. И не только тем, что помогает переносить перегрузки, сдавливая ноги и низ живота, не давая там скапливаться покидающей верхнюю часть туловища крови, но еще и тем, что, не надев ППК, можешь влёгкую отхватить люлей от доктора. С последующим, конечно, отстранением от полётов. А они очень любят засунуть свой нос в кабину, где уже сидишь ты, изготовившийся к полету. Также выдали тонкие шевретовые перчатки и лётные облегчённые ботинки. Отличались от обычных тем, что были без каблуков на сплошной кислотоупорной подошве, и с боковыми резинками, чтобы их было легко надевать-снимать, не расшнуровывая (известно же, что лётчики – лодыри). Заодно с ремешками, чтобы из-за этой резинки при катапультировании они не остались в кабине. Ярчайший пример, как намеренно созданная проблема успешно решается. Также нас обеспечивали колючими толстыми коричневыми свитерами и двумя парами теплых длинных, почти как гольфы, фиолетовых носков. Но это еще не всё:
- Куда собрались? Подходим, получаем штурманское снаряжение!
И вот я верчу в руках вожделенный прозрачный планшет, который правильно называется «картодержателем». В него сразу же засунул выданный новенький наколенный планшет летчика НПЛ-1М, который, кстати, пройдет со мной всю мою лётную жизнь, и до сих пор живой. Туда же провалилась навигационная линейка в плотном картонном футляре, или, по-простецки, «энэлка» (ох, и здорово же нас по ней гонял Мозолевский!) вместе со штурманским транспортиром и масштабной линейкой, завернутыми в пергаментную бумагу. Кстати, они тоже дошли со мной до конца - штурманское снаряжение, почему-то, имеет пожизненные сроки службы.
Щедрый складской прапор выдал нам нарезанные верёвки, которыми мы всё это полученное добро связали, чтобы не растерять по дороге, и потащили в казарму. Скрученные вместе куртку с комбезом и обувью я повесил через плечо, и всю дорогу терпел пинающие спину лётные ботинки. В казарме, естественно, всё это сразу на себя напялили, красуясь друг перед другом, однако вредный Бурый это бесчинство моментально прекратил, объявив построение в повседневной форме одежды.
К среде первый этаж опустел - первая и вторая группы обустраивались на новом месте в полковой казарме, и уже завтра у них начнется наземная подготовка. Мы, уложив оружие в ящики и подготовив к транспортировке багаж с вещами, ждали решения по своей отправке. С сегодняшнего дня на плане стоит училищный Ан-12, который должен будет доставить нашу группу в Свессу и четвертую в Климово. Но, похоже, сегодня улететь не судьба – уже несколько часов атмосферу терзает дождь со снегом. Городнянцам проще – их отвезут наземным транспортом, и вон уже перед казармой чадят перегоревшей солярой два тентированных «Урала». Вскоре подошедший Усов сказал, что на сегодня перелётам отбой, и что Ан-12 только с восьми утра завтрашнего дня заново встанет на план. Да только с погодой и в будущие сутки пока всё ещё сложно, так что, перспектива улететь завтра остаётся очень призрачной.
Как и ожидалось, с утра шестнадцатого марта с перелётом никакой конкретики не случилось, и мы, позавтракав и сдав постельное белье, занимались любимым курсантским занятием - «ничегонеделаньем». К одиннадцати часам на этаж поднялся Бурый, вырубил телевизор и буркнул, что всем находиться в полной готовности, погода вроде как налаживается. Через десять минут подошёл «Урал», и мы шумной толпой, уже переодетые в лётное обмундирование, вывалились на плац, вытаскивая ящики с оружием, музыкальную аппаратуру, чемоданы с вещами и тубусы с ЗШ. Мгновенно грузимся - приобретённые навыки расторопности останутся на всю жизнь. И вот я сижу у кормы покидающего плац «Урала», а нам вслед, будто прощаясь, долго смотрят Бурый с Усовым. Они-то прекрасно знают, что через девять месяцев списки вечерней придется полностью переделать, убрав из них громадное количество уже ненужных фамилий, заново формируя учебные подразделения. И это - грустная специфика лётного училища. И вот позади в дымном смоге выхлопа осталось второе КПП, или, как его здесь неофициально называют – «аэродромное». Ну, а мы, пересеча его, вступили на тернистый путь в неизвестность.
Ан-12 звена управления училища с открытой рампой уже ожидал нас возле здания высотного снаряжения. «Урал» подъехал к хвосту, и мы, откинув задний борт, быстро выгрузились прямо перед ощерившейся фюзеляжным зёвом задней аппарелью.
- Курсанты, строиться! – скомандовал невысокий кряжистый усатый командир экипажа, и мы уже давно его знали – это был отец Юрки Асеева. - Сначала грузятся климовцы, потом группа на Свессу - первая посадка будет там, им разгружаться первыми. Командиры, все люди на месте? Никого не забудем?
- На месте, - ответили Польский и Коваленко, быстро окинув взглядом свои группы.
- Хорошо. Аккуратно поднимаемся на борт, с ящиками осторожнее, не покалечьтесь.
Кстати, Юрка Асеев с нами не летит. Он в составе своей эскадрильи уже вчера распаковал свои вещички в Городне. Ящики с оружием под руководством одного из членов экипажа закрепили к днищу специальными швартовочными ремнями. Расселись вдоль обоих бортов, зажав чемоданы коленями, придерживая тубусы с ЗШ. Через пару минут запустился крайний левый движок, и рампа, обрубая прошлый мир, медленно закрылась, навсегда оставив за бортом окопы Гончаровска, ненавистного Черепа и сотни часов, «отлётанных» в нарядах с караулами. Заслуженный Ан-12, почему-то за глаза неуважительно обзываемый «сараем с крыльями», перестав трястись на плитах, медленно пополз в набор высоты. Иногда лётчикам приходится летать вот такими транспортными бортами, покинув привычные кабины своих самолётов, например, возвращаясь на свой аэродром после перегонки техники. Или будучи в какой-нибудь командировке. И любят они сиё событие нетривиально отмечать. Достаются запасы спирта, и весь полёт звучат тосты: «за запуск двигателей!», «за руление!», «за взлёт!», «за уборку шасси!», «за набор высоты!», и т.д., до самого выключения движков на аэродроме посадки. Бороться с этим бесполезно - в авиации традиции незыблемы. Но это, конечно, пока ещё не про нас.
В редкие иллюминаторы просматривалась весенняя облачная рвань, и в её разрывах практически всегда виднелся какой-нибудь населенный пункт. Между околицами многочисленных сел, деревень, посёлков и хуторов, которыми изобиловала густозаселённая северная Украина, интервалы были не более нескольких сотен метров, а то, вообще, практически отсутствовали. И один населённый пункт от другого, бывало, отделяла только табличка у дороги, да ещё и периодически меняющая своё название многокилометровая улица. Минут сорок пять лёта и «антон» начал снижаться, о чём свидетельствовали закладываемые уши, да стрелка высотомера, расположенного на небольшой приборной доске рабочего места техника по АДО – специалиста по авиационно-десантному оборудованию. Как раз под его руководством мы швартовали ящики с оружием. Я пытался разглядеть в круглое бортовое оконце будущий район полетов, да только кроме банальных, пока еще монохромных весенних квадратов полей, да редких островков небольших скоплений деревьев, ничего не видел. Дремучие леса Черниговщины закончились, и наступило то, что очень напоминает земли родного Донбасса – бескрайняя степь с искусственно высаженными лесополосами.
И вот Ан-12 затрясся на плитах, а надсадный вой реверса ознаменовал наше прибытие к конечному пункту пути. Несколько минут руления по аэродрому, конечно же, намного скромнее «придворного», и мы замираем напротив белоснежного трёхэтажного командно-диспетчерского пункта. Было пасмурно, и плексиглас иллюминаторов мгновенно покрыла лёгкая взвесь мелкого дождя. Правее метров двести на ЦЗТ между заправочными колонками находилось полтора десятка «элок» разного окраса - от ободранного алюминия до обшарпанного тёмно-светлозелёного камуфляжа без малейшего признака лака. Совсем не похожие на те, лоснящиеся и пышущие своей новизной красавцы, которые мы с восхищением рассматривали и щупали в Певцах. Рампа открылась, и в фюзеляж ворвался свежий степной воздух, обильно сдобренный флюидами ранней весны – тающего снега, размокшего грунта и перепрелой прошлогодней травы. Движки продолжали работать – посадка здесь без выключения. Такое часто практикуется в военно-транспортной авиации при доставке пассажиров в одном рейсе сразу по нескольким адресам. Через пару минут Ан-12 продолжит свой полётный план до Климово.
Ну, здравствуй, Свесса! Принимай молодое пополнение!
Быстро выгружаемся и сразу же стаскиваем свои пожитки на грунт, подальше от воздушного потока, создаваемого бешено вращающимися винтами. Техник по АДО, убедившись, что мы всё свое барахло выгрузили и лишка не прихватили, махнул на прощание и удалился в фюзеляжный полумрак. Аппарель поднялась, и серый «сарай с крыльями», под управлением бати Асеева, взял курс на северо-запад.
Командно-диспетчерский пункт был воздвигнут на длинном кирпичном одноэтажном здании, в левом крыле, которого находился медицинский пункт, о чем вещала соответствующая табличка. В нём было несколько палат, процедурная и перевязочная с небольшой хирургической люстрой. Правое крыло было отведено под учебные классы и класс предполётных указаний, по старинке здесь называемого «квадратом». Со всех сторон данное аэродромное сооружение было обрамлено асфальтовыми тротуарами с линиями ровно подстриженных кустов. Тщательно очищенные от прошлогодней листвы бордюры блистали безупречной свежей белизной – известь на них и на стволы деревьев здесь не жалели. Перед фасадом КДП росла небольшая рощица высоких берёз, верхушки которых почти доставали до балкона стеклянного колпака – рабочего места группы руководства. На балконе развивался флаг ВВС, а среди несчётного количества разнотипных антенн, бешено дребезжала флюгарка анемометра. Перед КДП стояла группа людей в синих лётных демисезонных куртках с поднятыми меховыми воротниками, в офицерских фуражках и с белыми ЗШ в руках, из которых свисали зелёные шланги кислородных масок.
- Вить, надо бы сначала подойти к ним. С вещами потом разберёмся, - подал голос Клочков.
- Группа, в три колонны становись! – подает команду Польский. А мне, вдруг, подумалось, что для нас теперь уместнее определение «эскадрилья».
- Равняйсь! Смирно! Прямо шагом марш!
И вот мы идем к немногочисленной группе наших будущих нянек, с любопытством смотрящих в нашу сторону.
- Смирно! Равнение направо!
- Вольно! – подает команду самый возрастной из присутствующих, скорее всего, это и есть командир эскадрильи, или, по авиационному, «комэска». – На месте! Стой! Напра-во! Здравствуйте, товарищи курсанты!
Было не понятно, в каком он звании - на лётных комбезах погон нет. В этом и заключается самая главная интрига военной авиации, о чём красиво сказано в известном стихотворении поэта Феликса Чуева «Лётчики»:
«…Все звания у лётчиков равны.
На лётном поле мало козыряют.
А в воздухе погоны не нужны —
У лётчиков и маршалы летают!».
- Здрав жел тавщ… - и тут ступор. В общем, окончание приветствия невнятно прожевали.
- Отставить. Я - командир второй эскадрильи майор Доминас. Попробуем ещё раз. Здравствуйте, товарищи, курсанты!
- Здрав жел, тавщ майр!!! – дружно и залихватски гаркнули мы.
- Вот теперь лучше. Поздравляю с прибытием на учебный аэродром «Свесса». Представляю управление эскадрильи. Начальник штаба майор Сметанин. Заместитель по политической части майор Белозёрский. Штурман эскадрильи майор Молчанов. Заместитель командира эскадрильи инженер эскадрильи майор Журенко.
Офицеры, услышав свою фамилию, делали два шага вперёд.
- Заместитель командира эскадрильи майор Макаров на данный момент находится в командировке в одной из дружественных южных стран, вольётся в наш учебный процесс чуть позже. Все мои заместители для вас являются прямыми начальниками, поэтому, их указания выполнять беспрекословно, в полном объеме и в указанный срок.
Ну, а дальше было всё, как положено. Нам зачитали боевой расчёт эскадрильи и распределение по звеньям с экипажами. Услышав свою фамилию, мы выходили из общего строя и становились за спинами своих будущих лётчиков-инструкторов.
Польский, Клочков, Босов, Пятков, Мустафин и Шейко попали в первое звено капитана Супруна. Зия, Карлюгин, Суков и Жижка – к возрастному майору Васильеву. Ну, а я вместе с братьями Стрельцовыми, Колей Дрыжко, Ивкиным с Сидоренко, и, конечно же, с Жёриком, в третье звено похожего на цыгана майора Иваськевича. У него была не по размеру огромная фуражка, надвинутая до самых ушей, видимо, чтобы её не унесло аэродромными ветрами. И полный рот золотых зубов под чёрными, как смоль волосами с бровями. Отсюда, видимо, и сходство. Мы с Жёриком встали за спиной капитана Герасименко, всего-то лет на шесть-семь старше нас. Стрельцовы с Дрыжко вытянулись за вёселым балагуром Воробьёвым, а Ивкин с Сидоренко - за молчаливым Ветровым, которого сразу же перекрестили в «Сквозняка». Ну, а Доминаса, за его поразительное сходство с известным итальянцем, в «Челентано».
- Итак, товарищи курсанты! Довожу, как мы будем работать в ближайшее время. С завтрашнего дня у вас начинается наземная подготовка, и займет она почти две недели. В конце её вы сдаёте зачеты на допуск к полётам и пройдёте контрольно-тренировочное занятие, по результатам которого будет приниматься решение о допуске к работе индивидуально каждого. Настраиваю сразу: в нашем авиационном подразделении нет самоцели как можно больше списать по лётной неуспеваемости. Будем стараться тянуть всех. Но, как вам уже неоднократно говорили, всё будет зависеть только от вас.
- Товарищ майор, - тихо сказал Иваськевич, и незаметно кивнул в сторону КДП, откуда в нашу сторону быстрым шагом шёл человек в возрасте, - командир идёт…
- Смирно! Равнение направо! Товарищ подполковник! С вновь прибывшим переменным составом проводится вводный инструктаж! Командир эскадрильи майор Доминас.
- Здравствуйте, товарищи курсанты!
Ну, тут все со званием понятно, так что…
- Здрав жел, тавщ пковник!
- Вольно. Подполковник Агейко, заместитель командира сто пятого авиационного учебного полка с постоянной дислокацией в городе-герое Конотопе, и, заодно, начальник лагерного сбора на данной «точке». Казарма для курсантов готова? - это он уже Доминасу.
- Так точно. Старшина вчера вечером доложил, что солдаты там порядок навели, койки с тумбочками расставили.
- А обед для них?
- Обед по распорядку, в четырнадцать. На довольствии стоят с утра, - ответил за комэску начальник штаба Сметанин
- Хорошо. Больше не задерживаю. Личный состав в вашем распоряжении.
- Есть! - козырнул ему Доминас, - Курсанты, вопросы? Сейчас ваш багаж грузите в машину, и майор Сметанин отведёт вас в расположение, которое станет вашим домом до самого конца октября. Разойдись.
Забрасываем поклажу в только что подошедшую «Шишигу», строимся, и следуем за Сметаниным. К нашему, как ранее сказано, будущему дому на ближайшие девять месяцев. Кстати, очень даже интересный и символичный срок. Обошли правое крыло КДП с бордовой табличкой на двери «Учебно-лётный отдел войсковой части 06919», вышли на асфальтовую дорогу, идущую параллельно ЦЗТ. Аллея с обеих сторон была густо окаймлена небольшими деревцами, и летом здесь будет приличная тень.
- Смотри, одни липы! – восхитился я, и пихнул Жёрика под бок. – Настоящая липовая аллея!
- Ну и что? – равнодушно зевнул он.
- Как что? Пасеку здесь можно ставить. И в чай цветки добавлять. Летом пахнуть будет приятно.
- По фигу…, - буркнул он. Голодный Жёрик - крайне неразговорчив.
Прошли ещё метров триста, и дорога вместе с липами повернула под девяносто направо. Через несколько сот метров сквозь деревья начали просматриваться кое-какие строения.
- Вон тот металлический ангар справа – это клуб.
- Кино будет?
- Ещё ни разу не привозили. Мы здесь только первый год летаем. До этого тут сидел черниговский полк на «двадцать третьих». За складом ГСМ, потом увидите, несколько штук разбитых фюзеляжей лежит. Ещё не утащили. Вон, слева, смотрите, спортгородок.
Крохотный спортгородок с трех сторон был окружен густой порослью деревьев с кустами, и показался очень уютным. Он, конечно же, будет основным местом моего будущего времяпровождения. Здесь было всё необходимое - секционные турники, длинные металлические брусья, забетонированные шведские стенки, пара рейнских колес и столько же разболтанных лопингов. На растяжках в тени деревьев ржавела гимнастическая перекладина. Правее его находились небольшое футбольное поле с гандбольными воротами.
- Товарищ майор, - подал голос Босов, - а что там, за спортгородком? Холм какой-то, за колючей проволокой?
- Это склад вооружения курского истребительного полка. У них здесь оперативный аэродром. Этот объект, вообще, не наш, и под круглосуточной охраной, так что, поаккуратнее с ним, близко не подходите.
С противоположной стороны к футбольному полю примыкали два зелёных деревянных облезлых одноэтажных барака с двухскатной крышей. За ними параллельно расположились ещё два аналогичных. Огибаем ближайший справа и, не останавливаясь, перемещаемся дальше.
- Это казарма роты связи и батальона аэродромно-технического обеспечения. Нам к следующему.
- А в бараках справа, что?
- В ближнем располагается рота охраны. А в следующем – инженерно-технический отдел и общага техсостава.
И, наконец, вот она, наша обитель! Второй барак с дверью по центру был с красной табличкой «Казарма войсковой части 06919», возле которой уже стояла бортовая «шишига» с нашими вещами. Напротив входа находилась небольшая курилка с лавочками, вкопанными в землю буквой «П», и обрамленная кустами черноплодной рябины. Асфальтированная дорога резко обрывалась у дальнего торца здания и переходила в изрядно истоптанную тропинку, заворачивающую за угол. Из двери казармы вышел кряжистый подтянутый молодой усатый мужик с красными погонами старшего сержанта сверхсрочной службы. Это был старшина эскадрильи.
- Саня, всё готово? – спросил Сметанин.
- Всё. Осталось только постельное бельё выдать.
- Хорошо. Курсанты, внимание! Жить будете в комнате по коридору налево и ещё раз налево – как раз эти окна, выходящие на нас. Располагаемся по звеньям, поэкипажно, начиная от входной двери. Напротив, через коридор - кубрик третьей эскадрильи майора Гололобова. Там живёт третий курс. У них сегодня вторая смена полётов, так что, вы их увидите только поздно вечером. Вольно, разойдись.
И, как бы вторя его словам, атмосферу разорвал гул взлетающего самолёта – разведчика погоды.
- Кто старший? – спустился со ступенек старшина.
- Я, младший сержант Польский.
- Александр, - протянул он руку.
- Виктор.
- Вот и познакомились. Мужики, к вам я буду иметь косвенное отношение, исключительно по хозяйственной части. Моя основная сфера деятельности – срочная служба. Но по любому бытовому вопросу обращайтесь, не стесняйтесь.
Да, в то время в эскадрильях ещё были солдаты. Человек тридцать. Их использовали как подсобных рабочих в режиме «принеси – подай – отвали и не мешай», да на различных видах работ, которых на аэродроме была пропасть – от уборки территории до выщипывания травы на бетонке. И еще они ходили дежурными по стоянке подразделения во время полетов или работ на авиатехнике, когда штатный караул с постов снимали. Ну, и, заодно, в суточный наряд по эскадрильи. К своему большому удовольствию мы узнали, что к внутренней службе нас здесь привлекать не будут.
- Мужики, - опять обратился к нам старшина, - оружие относим к третьей слева по коридору двери - это оружейка. Вы её увидите, она за железной решёткой. Занимайте любые пустые пирамиды. Ключ будет у меня, дневальным я его не доверяю. В дальнем углу вашего кубрика есть каптёрка, свои вещи складывайте там на полках. Когда со всем этим разберётесь, подходите за постельным бельём - кладовая в конце коридора также налево, возле ленкомнаты. Остальные удобства, как и положено, на улице. Зайдёте за казарму, и всё увидите.
Мы с Саней Жижко подхватили один из ящиков с оружием и через небольшую прихожую внесли в тёмный коридор, обильно пахнущий сыростью. Освещение было слабое от одной лампы, да от тусклого дневного света, пробивающегося через пыльные стекла и открытые двери умывальника. Вскрыли ящики, быстро рассовали оружие по пирамидам, заодно пристроив туда противогазы. Звякнув ключами, старшина закрыл дверную решетку и опечатал её.
- Смотри, что я нашёл! – Жижко затащил меня в комнату с табличкой «Бытовая комната». – Штанга!
Ну, штангой конструкцию в виде лома с приваренными к нему колёсами от шахтёрской вагонетки, назвать было сложно, да и весила она…
- Блин, лёгкая… Кэгэ тридцать, не больше, - прикинул я её вес.
- Ну, и то, «хлеб»! – никогда неунывающего Саньку ничего не могло омрачить.
И вот мы добрались до своего кубрика, на двери которого была прибита табличка «Спальное помещение 2 АЭ». Точно такая же дверь напротив имела аналогичную табличку, но в только отношении третьей эскадрильи. И сейчас она была закрыта на висячий замок - её обитатели сегодня, как оказалось, летают. Далее по коридору виднелась ещё одна дверь, вёдшая на улицу, и закрытая на шпингалет. Это был запасный выход.
Наше новоявленное пристанище представляло собой длинную, метров пятнадцать, и узкую, метра четыре, комнату, с пятью окнами. Было довольно тепло - батареи грели хорошо. Поперёк помещения, приставленными головной частью к оконному фасаду, стояли девятнадцать коек, привычно сдвинутых попарно. Между койками были полуметровые проходы, заканчивающиеся стандартными армейскими тумбочками. И только одна койка была без пары, и её уже занял расторопный белорус Коля Дрыжко. Теперь он будет подпирать тонкую перегородку из ДВП, отделяющую спальную часть от каптёрки. Рядом с Дрыжко бросили кости братья Стрельцовы, затем мы с Жёриком, и замкнули наше звено Сидоренко с Ивкиным.
Не теряя времени, затащили и расставили на полках каптёрки свои чемоданы, тубусы с ЗШ, развесили на вешалках шинели и парадки. Над дверью в каптёрку была сооружена ниша, в которой находился телевизор, причём, цветной, и с ним уже возился Коля Суков – наш нештатный радиомеханик-радиолюбитель, пытаясь его оживить. И вскоре он выдал свое резюме, что надо «смотреть антенну, ни хрена не ловит».
- Мужики, - в комнату зашел старшина, - не тянем время, получаем постельные принадлежности. Виктор, - это он Польскому, - график уборщиков – обязательно. Будете сами здесь убираться, солдат я вам для этого не дам. И, вообще, с бойцами общайтесь поменьше. А здесь их, вообще, быть не должно, может что-нибудь пропасть, особенно из лётной одёжки, будете пенять на себя. Через тридцать минут построение на обед.
Радиоаппаратуру расставили строго по центру комнаты, подключив к общей розетке с телевизором, выпросив у старшины тройник с удлинителем. Включили свет – две слабосильные лампочки в вечернее время гарантировали уютный полумрак. Шторок на окнах не было, да и чёрт с ними, с этими пылесборниками. Старшина предложил узкую и длинную дорожку на пол - мы отказались по той же «пылесборочной» причине.
- Выходим строиться на обед, - наконец звучит команда Польского.
В столовую в сопровождении старшины шли обратным маршрутом до центральной аллеи, только свернули налево, в сторону, противоположную аэродрому. Столовая была одноэтажной из белого кирпича с двойными синими дверями. От её фасада вела асфальтированная аллея, обрамлённая кустами чёрноплодной рябины, и упиралась в двухэтажное белое кирпичное здание.
- Это офицерское общежитие. Там живёт начальство и ваши инструктора.
Дальше общаги виднелось небольшое кирпичное строение понятного назначения, по уставу отдалённое от жилого помещения на положенные семьдесят метров. Ещё одно подобное сооружение находилось справа от столовой, куда также вела аллея в вездесущих зарослях черноплодки. Кстати, Ивкин сказал, что из чёрноплодной рябины надо попробовать сделать вино, и он даже знает как. Нужно только раздобыть много сахара и дождаться созревания ягод.
А еще правее столовой, метров через двести, на высокой насыпи поблескивало полотно железной дороги, и вскоре я узнаю, что по нему дважды в день - туда-обратно, ходит поезд «Донецк – Орша». Что, конечно же, тут же отразилось в моём сознании некими ностальгическими нотками. Ну, и эмоций добавило ещё и то, что именно на этом поезде я в далёком седьмом классе по туристической путёвке ездил в Белоруссию. И даже не подозревал о том, что тогда, еще, будучи школьником, в чёрных ночных окнах вагона, возможно, видел огни этого аэродрома – очередной своей жизненной стартовой площадки. Но, что ещё было символичным - именно на этом поезде до станции «Мена» я ехал поступать в Чвачу полтора года назад. И будем считать это добрым знаком.
- В столовую справа по одному.
Фойе столовки было выкрашено в светло-синий колер и имело три двери. Две – в лётный и технический залы, так как по приказу лётчики и техники питаются отдельно. Третья дверь была слева и вела в микроскопический буфет, который в данный момент работал. Прилавком служил стол, перегородивший дверной проем. За ним на стуле сидела и читала газету приветливая женщина. Кстати, очень интересное своим ассортиментом было это заведение военной торговли: можно приобрести товар от лимонада до командирских часов. Которые я вскоре купил за тридцать один рубль - привлёк циферблат с красной звездой и надписью «Заказ МО». И, кстати, отслужили они мне долгую и безупречную службу, пока я их через несколько лет после выпуска из училища не потерял на парашютных прыжках. Свою «Электронику 5» отдал попользоваться Жёрику. Отдельного курсантского зала мы так и не обнаружили.
- Ребята, раздеваемся и заходим в лётный зал, вы будете питаться там, - нас встретила строгая женщина средних лет – заведующая столовой. – Ваш ряд справа, у стены. Да, всё верно, вместе с лётчиками в одном зале будете кушать, вы же тоже лётный состав, не так ли? Так что, вперёд, не стесняйтесь.
Инструктора сидели по четыре человека у окон с белоснежным тюлем. И с такой же белой накрахмаленной скатертью стола. Первый стол оккупировали Доминас с Молчановым, Белозёрским и Супруном, исполняющим обязанности временно отсутствующего замкомэски Макарова. Наш Герасименко делил трапезу с кэзом Иваськевичем, Шестопаловым - инструктором Босова и Пяткова. Тут же ложкой стучал Воробьев, ведающий улыбающимся сотрапезникам свою очередную рыбацкую байку. Наши столы были оформлены и накрыты аналогичным порядком, с полным набором фаянсовой посуды, дорогими приборами из нержавейки и стаканами в ажурных подстаканниках. На каждом столе стояла небольшая ваза с полевыми фиалками и медуницами, которые расцветают в этих краях, как только сходит снег. Мы сели за один стол с Жёриком, Ивкиным и Сидоренко. Замыкал наш ряд стол со Стрельцовыми и Дрыжко.
- Внимание, курсанты! После обеда в пятнадцать часов построение напротив казармы в лётно-технической форме и с высотным снаряжением. Проведём строевой смотр. Военную форму можете убрать подальше, она вам здесь до конца программы не понадобится. Приятного аппетита.
Накормили от души и вкусно - здешняя лётная столовая заслуженно считалась одной из лучших в Чваче. В назначенное время в новенькой лётно-технической форме, с тубусами ЗШ, кислородными масками и сумками с противоперегрузочными костюмами мы построились на аллее перед бараком. Атмосферу уже час непрерывно сотрясали звуки взлетающих самолётов, и кто-то периодически крутил сложный пилотаж над «точкой». Причем, на малой высоте, используя за центр пилотирования трубу котельной, которая со столовой была одним строением. Доминас дал команду надеть ЗШ и пристегнуть кислородную маску. Лично обошел каждого «слоника», делая замечания, параллельно давая рекомендации по правильной подгонке снаряжения.
- Завтра с утра все с ППК прибываете на аэродром. В медпункте вас будет ждать специалист по высотному снаряжению, он выполнит подгонку противоперегрузочного костюма каждому индивидуально. Процедура небыстрая, и чтобы там всем зря штаны не просиживать, подходить будете звеньями, начиная с первого. А пока до ужина устраиваться на новом месте, застелить койки, вымыть полы и окна. Довожу распорядок дня. Если нет полетов - подъем в шесть тридцать, утренняя физическая зарядка. Польский, сам справишься или подключить старшину, пусть с вами бегает?
- Справимся сами, товарищ майор.
- Хорошо. Завтрак в восемь тридцать, обед в тринадцать тридцать, ужин в восемнадцать тридцать. В дни полётов распорядок дня будет варьироваться, и зависеть от смены – первой или второй. Настраиваю сразу: большинство первых смен будут наши, так как у третьего курса в этом году плотная ночная подготовка. На выходные дни лётно-инструкторский состав убывает к месту постоянного проживания в Конотопе, а здесь будет оставаться ответственным кто-то из управления эскадрильи, или командиров звеньев. Самовольно отлучаться никуда не надо, в близлежащих населённых пунктах ничего интересного нет, кроме злых собак, да древних бабок. Если кому-то надо на почту в Эсмань – только с разрешения ответственного. Есть договоренность с предпринимателями из Глухова на счет видеофильмов. Если будет желание, они по воскресеньям будут приезжать сюда со своим телевизором и видеомагнитофоном. Стоимость - рубль с носа. В остальные дни недели после ужина развлечением для вас будет только спортгородок и спортивные игры. Мяч возьмете у замполита. Помывка личного состава в воскресенье с утра, здесь в прачечном комплексе есть неплохая баня с сауной. Напоминаю о дисциплине. Если не будет залётов, «весёлую» жизнь вам здесь никто устраивать не будет. Мы рассчитываем на ваше благоразумие и понимание. Вашим воспитанием мне заниматься некогда. Моя задача – учить вас летать. Не забывайте о том, что здесь будет решаться ваша дальнейшая судьба, так что, отношение к лётному обучению, дисциплине и порядку должно быть крайне щепетильным, надеюсь, это понятно. Будете идти нам на встречу – навстречу пойдут и вам. Вопросы? Разойдись.
В принципе, всё было сказано доходчиво и вполне доброжелательно. У нас группа, насколько я знаю, была без идиотов. Так что, проблем с начальством возникнуть не должно. До ужина занимались обустройством жилья, приводили в порядок каптерку, упорядочив в ней размещение тубусов, из которых сразу же извлекли ЗШ. Вместо них в фанерные зелёные цилиндры затолкали повседневную форму. Сапоги в общей куче, попарно связав верёвками, поставили внизу под шинелями и парадками, дабы проход не загораживали. Чемоданы составили на полках вместе с тубусами, всё необходимое оттуда переместив в прикроватные тумбочки. Лётные куртки решили держать поблизости на спинках стульев. Вскоре заработал наш музыкальный центр, а Коля Суков, слазав по лестнице на крышу, устранил обрыв на фидере антенны, и доложил, что первую и вторую программы ящик сносно показывает. И первую – даже в цвете, но он, периодически, пропадает - вышка далеко. Потом был ужин. А, вот, вечерней проверки, как таковой, не было. Сегодняшний ответственный Супрун вместе с Польским посчитали нас по головам, и на этом важнейший воинский ритуал закончился. Мне здесь стало нравиться всё больше и больше. В десять вечера мы услышали какое-то движение по коридору и скрип открываемой двери кубрика напротив - третий курс вернулся с полётов. Вывалились поздороваться. Среди них я увидел долговязого Васю-Шлагбаума, и курсака с очень интересной фамилией «Спасибо». Вскоре наступила ночь. Первая долгожданная ночь на аэродроме. С завтрашнего дня наша жизнь окончательно изменится.
Семнадцатое марта, как положено, началось с зарядки. Мы вытянулись в длинную кишку за любителем «конного спорта» Польским – бегал он очень даже прилично. Умерено пробежались по дороге в направлении Эсмани, обогнув слева небольшой лесок. На траверзе ближнего привода развернулись обратно, что, в общей сложности, примерно соответствовало стандартной трёшке. Умывались ледяной водой, хорошо, что в бараке был тёплый умывальник - не окоченели. Чего не сказать о туалете, жалкое подобие которого из щербатых, почерневших от старости досок, продуваемых всеми ветрами, было за углом футбольного поля. Выполнив положенные утренние гигиенические процедуры, направились на завтрак, по завершению которого Доминас объявил сбор в ленинской комнате через двадцать минут, где штурман эскадрильи Молчанов проведёт с нами первое занятие в рамках наземной подготовки к полётам.
Ленинская комната была торцевой по коридору справа, и имела с трёх сторон окна, что делало её достаточно светлой. Там стояли с десяток парт и небольшая классная доска. На стене висела схема движения в районе полетов, кроки и данные своего и запасных аэродромов.
- Открываем тетради, пишем тему, - Молчанов извлёк из своего штурманского портфеля увесистую книженцию. – Знаете, что это?
- Инструкция по производству полетов в районе аэродрома? – неуверенно предположил я.
- Точно. Она родимая. Пишем: «Задача номер один, упражнение один «гэ». Изучение инструкции по производству полётов в районе аэродрома. Знакомство с районом полётов в радиусе сто пятьдесят километров». Записали? Что так долго? Мы так ничего не успеем. Пишем дальше очень разборчиво, будете по своим записям сдавать зачёт. Итак, аэродром «Свесса», имеет внесенный в международные сборники аэронавигационной информации постоянный позывной «Муксун». Расположен в тринадцати километрах юго-восточнее населённого пункта Свесса, в трёх с половиной километрах северо-восточнее посёлка Первомайское. Взлетно-посадочная полоса, можно писать сокращённо «ВПП», имеет размеры две тысячи пятьсот на сорок метров, курсы взлета-посадки сто шестьдесят два и триста сорок два, номера порогов, соответственно, «шестнадцать», и «тридцать четыре». Превышение аэродрома над уровнем Балтийского моря двести метров. Записали? Идём дальше…
Около часа мы переносили в свои тетради эти бесконечные цифры, начиная от курсов схемы воздушного движения с азимутами и дальностями границ пилотажных зон, заканчивая рабочими частотами приводных радиомаяков и каналов связи, в том числе запасных аэродромов. Не без сожаления узнали, что посадочная радиомаячная группа здесь развёрнута только с основным сто шестьдесят вторым стартом, и включают её исключительно при полётах в сложных метеоусловиях и ночью. А мы так хорошо на тренажёре освоили инструментальный заход на посадку по курсоглиссадным маякам! Эх, опять придется корячиться по приводам… Пилотажных зон оказалось целых восемь, включая зону над «точкой». Полигон был общий с конотопскими соседями под городишкой Батурин, однако Молчанов сказал, что на этом курсе он нам не понадобиться, так как стрельбу по наземным целям мы будем проходить только на третьем году обучения. Но, так как грядущей программой всё же предусмотрены фотострельбы и фотобомбометания по земле, то для них мы обойдёмся мишенью «101», расположенной за грунтовой полосой. Но, как говорится, «нет худа без добра», поэтому инструкцию по эксплуатации авиационного полигона «Батурин» мы также в этом году изучать не будем. Далее нам были доведены характерные ориентиры на круге, в зонах и по маршруту, и особо подробно - на обоих посадочных курсах. Я абсолютно был уверен в том, что нас заставят рисовать район полётов, и Молчанов сей факт непреминуя подтвердил, причем, сиё контрольное мероприятие будет проведёно в самое ближайшее время.
Прервались на обед, после которого Молчанов выдал всем нам по четыре листа карт «пятикилометровок» и показал, как правильно их обрывать, и склеивать. Потом он подходил к каждому и специальной палеткой, вырезанной из целлулоида картодержателя, ориентируя ее по каким-то только ему известным отметкам, быстро наносил контуры пилотажных зон. Получалось эффективно и быстро. Картами занимались до самого вечера.
- Самоподготовка пока будет здесь, в ленкомнате. Она закрывается, ключ можно будет взять у старшины, - собирая свой штурманский портфель, объявил Молчанов. - Завтра в субботу наша эскадрилья летает в первую смену - меня не будет. Занимаетесь картами и досконально изучайте район полетов – планшет с районом полётов и карты в полном вашем распоряжении. Основной вид подготовки лётного состава, вы уже должны знать – самостоятельная. Особо подробно штудируйте характерные ориентиры в районе круга и на посадочных курсах, и их удаление от аэродрома. Ориентиры, мужики, надо знать назубок, так как ПРМГ у нас только с одним стартом. И в простых условиях её никто включать не будет – берегут ресурс. Так что ориентиры, ориентиры и ещё раз ориентиры. Инструктора в полёте, конечно, всё это ещё не раз покажут, но знать вы их должны заранее, чтобы валенком в кабине не сидеть. Завтра после полётов рекомендую взять у своих лётчиков-инструкторов их наколенные планшеты, и за выходные подобным образом оформить свои. Тренируйтесь максимально подробно рисовать район полётов в радиусе сто пятьдесят. Зачёт, повторюсь, будет очень скоро, скорее всего, в понедельник, так что выходные проведите с пользой. Без знания района, схемы воздушного движения и запасных аэродромов к полётам не допущу. Потом не обижайтесь. На сегодня свободны.
После ужина я, лёжа на койке, упорно вбивал в зрительную память расположение населённых пунктов с их забавными названиями. Старался запомнить множеством рек, дорог, «железок», и прочих линейных ориентиров, которыми изобиловал очень даже немалый здешний район наших будущих полётов. Неожиданно в кубрик вошёл Герасименко и, найдя глазами нас, направился в нашу сторону. В руке у него был небольшой коричневый и изрядно потрепанный чемоданчик.
- Вставай! Быстро! – прошипел я, толкая локтем дремавшего рядом Жёрика. – Герасименко идет!
Мы вскочили с коек и вытянулись во фрунт. Герасименко, не обращая внимания на наши строевые эволюции, бросил чемодан на мою койку.
- Это наш групповой чемодан. Отдаю его вам до самого конца полётов на этом аэродроме. Беречь, как школьница-отличница девственность. Потом ознакомитесь с его содержимым. Таскать его с собой везде, тем более, при любом выходе на аэродром. Я уже не говорю про полёты. В нём два руководства по лётной эксплуатации, как раз по одному на брата. За выходные изучить полностью. С понедельника занятия по наземной подготовке начнутся уже с нами, буду проверять ваши знания до ужаса скрупулёзно. Вопросы?
- Товарищ капитан, - подал голос я, - разрешите взять ваш наколенный планшет? Мы его себе за выходные перерисуем.
- Завтра после полётов, - не прощаясь, Герасименко резко развернулся и направился на выход.
- Что-то какой-то не очень он доброжелательный, - подал голос Серёга Стрельцов.
- Да, уж…, - пробормотал я, открывая замки чемодана, - ни здрасти вам, ни до свидания…
В пропахших старым коленкором недрах оказались, как и было озвучено, две горчичного цвета книжонки, с надписями сверху вниз: «Министерство обороны СССР. САМОЛЕТ Л-39. Руководство по лётной эксплуатации», фанерный макет полосы, и две грубые модельки, издали, если ещё сильно прищурится, напоминающих «элку». Причем, одна была с шасси. Далее там мы обнаружили книжонку гораздо тоньше, озаглавленную как «КУЛП УС ИА-87», что расшифровывается, как «Курс учебно-лётной подготовки истребительной авиации», соответственно, восемьдесят седьмого года издания. И ещё там была тоненькая брошюрка в мягкой обложке и непременный атрибут учебных заведений - «Методика лётного обучения курсантов ВУЗ ВВС СССР».
Вскоре черным одеялом опустилась очередная аэродромная ночь. Уже вторая и более спокойная, с постепенно утихающими эмоциями от того, что мы перешли в новый этап жизни, возврата из которого в прежнее состояние уже никогда не будет. Засыпая, я услышал полиритмию вагонных колёс проходящего мимо поезда. Да, это был он, «Орша-Донецк», и вёз он свою живую начинку в сторону моего родного города. Интересно, нас в отпуск отсюда отправлять будут? Вроде, как бы должны с аэродромов. Здорово, если поеду домой с Эсмани! Пересадки не нужны – поезд прямой. Хотя, не рано ли я размечтался? Доживи, сначала, до отпуска…
Проснулись с грохотов взлетающего разведчика погоды. «Наверно, Доминас полетел с кем-нибудь из кэзов», - мелькнула мысль. В субботу в армии зарядки нет. И мы, позавтракав, занялись привычным ПХД под руководством старшины эскадрильи в тесной связке с Польским, распределявших людей на предоставленный фронт работ. А работы было невпроворот, и не только в казарме, но еще и на территории, только-только освободившейся от снега. Под звуки набравших обороты полётов сгребали в огромные кучи прошлогоднюю листву, сжигали её, используя принесённый старшиной в трёхлитровых банках керосин. Белили деревья и бордюры. Мыли снаружи окна и ремонтировали дыры в прохудившемся туалете, забивая их такими же гнилыми досками. До обеда время пролетело незаметно. На обеде Герасименко вытащил из своего мешка с «зэшником» (так в авиационном обиходе называют ЗШ) наколенник, и издали, со словами «Пожитков, лови! Отвечаешь головой!», через весь столовский зал бросил его мне. Поймал, умудрился не уронить, хоть вещица была довольно увесистой. Видимо, решил испытать меня на качество физиологических процессов. Не из-за этого ли случая позже возникнут слова?
«Я юный совсем
В мартовский день
Ему были представлен,
Он казался огромным.
Едва ли взглянул,
Меня отмахнул,
И молча побрёл
По рулёжке бетонной.
Но вдруг он застыл,
«Казбек» закурил,
И издали бросил
Мне свой наколенник.
Я понял: теперь
Захлопнулась дверь.
Он мне приказал
Стать второй своей тенью…».
Оставшуюся субботу мы с Жёриком на тетрадных листочках по памяти рисовали район полётов. Потом этими листочками обменивались, дорисовывали и исправляли недочёты друг у друга. Читали руководство, освежали в памяти все её положения, абсолютно не представляя, что Герасименко особо рьяно будет спрашивать. Отдельное внимание уделили повторению особняков – уж знания их он требовать от нас будет однозначно.
В кубрике всю оставшуюся субботу гремела музыка, и работал телевизор. Мы, прикупивши неплохую радиоаппаратуру, лёгкомысленно не позаботились о кассетах с записями. Так уж получилось, что на тот момент в нашем распоряжении их было всего две штуки. И, конечно, они вскоре набили оскомину. Чтобы разнообразить своё музыкальное окружение, решили записывать песни с еженедельной воскресной «Утренней почты». Для этих целей Коля Суков спаял переходник. Потом эти записи слушали всю неделю, и так до следующего выпуска. В ближайшем населённом пункте Эсмань с тремя десятками дворов, в котором, как сказал Доминас, «были только злые собаки, да древние бабки», понятное дело, студии звукозаписей отродясь не водились. Ну, а в Глухов для нас пока еще был закрыт. Кстати, как на счёт Глухова? Будут ли нас туда отпускать?
В воскресенье с утра с мыльно-рыльными посетили баню. Как и обещали, она была неплоха, правда, без бассейна, но не до жиру, понятное дело, особенно, после нашей училищной «карбышевки». Ну да, недаром в известной курсантской песне это также отражено:
«… А баня там – её мы не забудем,
Хоть есть ещё места и поюжней.
Цени её, ведь здесь такой не будет
В потоке страшных карбышевских дней…»
Смотреть видео по воскресеньям согласились единогласно, тем паче, что в те годы видеосалоны всех пошибов мгновенно приобрели мегапопулярность. Первый наш сеанс состоялся в фойе столовой, для чего из обеденного зала мы вытащили стулья и стол для телика с видаком. Что посмотрели тогда первым? По-моему, это была первая часть «Рембо». Но точно помню, что этот фильмец тогда здорово впечатлил, хотя замполит наложил своё вето на третий фильм франшизы из-за, якобы, его «полнейшей антисоветчины».
Видеосалонщики приезжали к нам до самой осени, вплоть до отпуска. Помещения под просмотр каждый раз выделялись новые, но казарма для этих целей, почему-то, была под жёстким запретом. Иногда даже задействовали класс предполётных указаний на аэродроме, но чаще всего, когда наступило тёплое время года, стал использоваться металлический ангар, приспособленный под клуб. Там было всё необходимое: и стулья, и стол, и темнота. До сих пор помню (а мы, конечно, больше увлекались ужастиками), как Жёрик в самые экстремальные моменты прятался за стул, и из-под него дрожащим голосом спрашивал меня - «ещё не закончилось?». А потом, когда мы возвращались в казарму в кромешной тьме под одной только сенью звёзд, шёл, вцепившись в мой рукав. Зато, когда нам предлагали выбор, всё равно каждый раз упорно ратовал за фильм ужасов.
Двадцатого марта в понедельник утром мы построились у казармы уже с полностью подготовленными к использованию полётными картами, засунутыми, по образу и подобию наших инструкторов, в накладные карманы штанов комбеза. Происшествий за первые выходные в нашем коллективе не случилось - ответственный остался доволен. Доминас тоже, скупо поблагодарив нас за понимание, указав на то, что иногда у вновь прибывших происходили случаи несанкционированных торжеств с обильными возлияниями. Из-за чего с отдельными индивидуумами приходилось сразу распрощаться, отправив их в тёплые руки членов Совета училища. И обратно они уже не никогда возвращались.
- Распорядок дня на сегодня. После построения в ленкомнате сдаете зачёт по знанию района полётов в радиусе полторы сотни километров. Принимает штурман эскадрильи. Информирую вас сразу: все зачеты в рамках наземной подготовки идут с записями в лётную книжку. Через час построение возле КДП. Разойдись.
Герасименко жестом напомнил мне о чемодане. Я сказал Жёрику, что чемодан будем носить по-очереди, и он что-то недовольное буркнул в ответ. Зачёт по району и инструкции по производству полётов сдали все – в выходные дурью не занимались и подготовились качественно. На аэродроме Иваськевич построил наше звено на входе в УЛО и, помимо занудного нравоучения, затрагивающего далёкую перспективу, сообщил, что в звене есть свободный от курсантов старший лётчик майор Иванов, который имеет право летать с любым курсантом этого самого звена. И он имеет полномочия по замещению командира звена при его отсутствии. Я, наконец-то, более внимательно рассмотрел нашего с Жёриком шефа - так в курсантском обиходе уважительно и коротко принято называть лётчиков-инструкторов. Он был с меня ростом и широкоплеч, имел узкое длинное лицо с мощным подбородком, постоянно ходил с поднятым воротником куртки и фуражкой на затылке. Немного сутулая спина – такая бывает у боксёров или борцов. Длинные руки были с увесистыми кулаками. В узко посаженных глазах угадывалась некая презрительно-снисходительная усмешка. Не особо положительное первое впечатление ещё больше усилилось. Да, уж… Наверно, с ним будет непросто…
Иваськевич вкратце довел план работы на ближайшие полторы недели. Да и так всё было понятно – занятия по наземной подготовке с утра до вечера в полном контакте с матчастью. Причем, невзирая на то, что в это период полёты для постоянного лётного состава никто не отменял. А посему, каждый раз будет изыскиваться возможность по проведению занятий свободным лётчиком звена, и даже будет задействовано время после полётов. Так что, план наземной подготовки будет выполнен точно и в срок. И сегодня до обеда мы занимается со своими инструкторами в классах (а у каждой лётной группы будет свое небольшое индивидуальное учебное помещение) по руководству Л-39. А после обеда построение будет здесь с ЗШ и кислородными масками - идём на стоянку учиться запускать двигатель и выполнять его опробование. Кто ещё не прошёл процедуру подгонки противоперегрузочного костюма, значит, прихватить и его. И вот опять я услышал то, что прозвучало при моих первых шагах в аэроклубе долгие три года назад:
- В каждом стаде должен быть вожак. Назначаю в звене старшим Пожиткова. Потому, что он самый здоровый. Разойдись.
Ну, точь-в-точь, как тогда сказал Лядов, мой тогдаташний шеф! Сговорились ли они, что ли?!
- За мной, - Герасименко засунул руки в боковые карманы куртки и вошел в тёмный зёв входа УЛО.
Я с любопытством осмотрелся. Справа в полумраке коридора находились учебные помещения третьей эскадрильи. Коридор замыкал класс предполётных указаний, о чём гласила соответствующая табличка на его двери. Наша учебная часть была в левом крыле вместе с кабинетом штаба эскадрильи, отдельными апартаментами штурмана и помещением, отведённым под склад топокарт. Учебные классы расположились на противоположной стороне, окнами выходили на запад, и их было с десяток. Следуя за Герасименко, свернули в третью дверь с табличкой «Учебный класс 7». В крохотной комнатушке были два фронтально сдвинутых ученических стола и три стула – два для нас и один для инструктора. На стенах висело несколько схем, характерных для классов подготовки к полётам: большие планшеты кабины самолета, кроков аэродрома и района полётов. Гораздо меньшие – полёт по кругу двумя разворотами на сто восемьдесят, в зону на простой и сложный пилотаж. Я также разглядел схему фотострельбы по воздушным целям, а также на атаки наземных целей с простых и сложных видов манёвра. Да, истребительная авиация тоже работает по земле. В классе было свежо - еле тёплые батареи не спасали от сифонившего через рассохшиеся оконные рамы промозглого мартовского сквозняка.
- Присаживайтесь, не стесняйтесь, - Герасименко с грохотом бросил свой штурманский портфель на стол, а возле него положил фуражку, внутри которой было шариковой ручкой написано «Гера».
«Так вот как его здесь кличут!» - мелькнула у меня мысль. «Гера… Гера… Где-то я уже слышал это… А, это же древнегреческая богиня! И знает ли наш уважаемый «шеф», что у него погонялово мифологической бабы?! Сказать, что ли? Да ну, обидится еще...».
- Герасименко Владимир Алексеевич, - прервал мои мысли Гера. - Капитан. Летчик-инструктор второго класса. Дай бог, если вы не подсуропите, в этом году сдам на первый. Выпускник нашей прославленной лётной бурсы восемьдесят четвертого года. Говорю сразу - никого по нелётке ещё не списал, надеюсь, с вами тоже отработаем до конца. Но, ничего не обещаю. Мне нужны ваши данные. Начнем с Ермака.
Через несколько минут он засунул блокнот в нагрудный карман курки.
- Мне сказали, что вы оба летали в аэроклубе. Это правда?
- Правда, - за всех ответил Жёрик, - если надо, лётные книжки с собой.
- Не надо. Всё будет зависеть от того, как вы себя покажете на полётах здесь. Странно, обычно, в одну группу двух аэроклубовцев не сажают.
- Мы вместе попросились, - встрял я. – Вон, Босов с Пятковым тоже аэроклубовцы - и тоже в одной группе. Братья Стрельцовы также летали на «яках», и…
- Ну, по Стрельцовым понятно, - перебил Гера. - Они братья-близнецы, их по приказу разлучать нельзя. Ладно, хватит лирики. Не рассчитывайте на то, что аэроклуб вам в чём-то поможет. На старых дрожжах здесь выехать не получиться – принципиально другая матчасть, и перерывы в полётах у вас... Кстати, сколько вы, получается, не летали?
- Два года без двух месяцев, - прикинул я. – Мой крайний полёт на «яке» был двадцать восьмого мая восемьдесят седьмого года.
- Тем хуже для вас. Довольно большой срок, чтобы навыки развалились. А к вам ещё будет и отдельный спрос, имейте это в виду. Типа, как к бывалым. На тренажёрах летать научились?
- Конечно! Даже экзаменационный полёт сдали на «отлично»!
- Ну, посмотрим, посмотрим… Ермак, начинай рассказывать подготовку кабины к полёту. Пожитков, будешь продолжать.
Часа три продолжался этот мозговой штурм, в процессе которого Гера бесчисленное множество останавливал, проявляя поразительное знание руководства по лётной эксплуатации. Особенно, тех пунктов, которые излагались мелким шрифтом под определением «Примечание» и «Предупреждение». И он тогда говорил, что это чуть ли не самое основное, ибо зачастую определяет основные действия, если что-то пошло нештатно. В конечном итоге он нам выдал резюме, что мы обладаем недостаточными знаниями, с которыми он нас в кабину не пустит. И что у нас есть целая неделя до пятницы для доскональной зубрежки руководства, причем, со всеми её примечаниями и предупреждениями, на которые он отдельно акцентировал наше внимание. Как мы это сделаем, его не волнует, и никакие «аэроклубы вам не помогут - летать не будете». На этом дообеденные занятия завершились и я, вспомнив, протянул ему его наколенник.
- Всё перерисовали?
- Всё.
- Покажите. Так, почерк хреновый. Надо писать печатными буквами. Вот забуду я свой наколенник, схвачу первый попавшийся, например, Ермака, а там – чёрт ногу сломает. Переделать. После обеда жду вас здесь с горшками и масками. ППК подогнали?
- Подогнали.
- Их тоже возьмите, потренируетесь надевать. Свободны.
До столовой идём по асфальту, и довольно долго идём. Нам сразу сказали, что на полётах обед на аэродром для лётного состава вывозиться не будет, за исключением только стартового завтрака: у ЦЗТ был специальный вагончик со столами и лавками. Так что, придётся крутиться и успевать в столовую между вылетами, до которой даже «козьими тропами» по прямой шагать метров пятьсот. А если перемещаться по штатному асфальту – получается далеко за километр. И в случае неприбытия на приём пищи, а нас предупредили сразу, принципиальный медик-прапор, который в будущем на моих глазах отстранит от полётов целого командира полка, моментально вычеркнет из плановой таблицы.
После обеда короткий получасовой передых в кубрике, и мы опять выдвигаемся на аэродром, навьюченные планшетами, мешками с зэшниками и сумками с ППК. Возле КДП уже топтались наши шефы. Гера курил и, улыбаясь, слушал балагура Воробьёва.
- Пожитков, давай веди народ на стоянку, - Иваськевич посмотрел на часы. – Быстрее надо ходить. Мы-то уже здесь, а вы должны ещё раньше приходить. Ладно… Наши борта «шестьдесят четыре», «семьдесят два» и «полсотни шесть». Техники уже должны были их расчехлить, если что – поможете. Обязанности механиков для вас никто не отменял.
- Пожитков, - окликнул меня Гера, - наш борт «семьдесят два». Ждите меня возле него.
До стоянки эскадрильи идти было с километр. По пути проходим ЦЗТ, куда самолёты вытаскивают на полётах – вон, десятка полтора заправочных топливных колонок. За плитами ЦЗТ на грунте напротив каждой колонки стояли деревянные столбы с фонарями и массивные стальные конструкции – газоотбойники. Серые трубы на стойках уходили в сторону множества лежащих на земле цистерн, обнесённых колючей проволокой. Там же торчала караульная вышка, в будке которой угадывалась фигура часового: склад горюче-смазочных материалов был под постоянной круглосуточной охраной. И попасть на этот объект мог очень малый круг должностных лиц, имеющих специальные допуски. Далее находился высокий искусственный холм, на котором крутились будка со спаренными локаторами станции дальней зоны П-35, «расческа» П-18 и кивал долькообразной антенной древний радиолокационный высотомер ПРВ-9. А чуть дальше на земле, с завязнувшими в грунте под самое днище стойками шасси, зияя дырами в обшивке, лежали несколько фюзеляжей «двадцать третьих». Видимо, о них тогда упоминал Сметанин. Так сказать, отходы курсантской жизнедеятельности, и непременный атрибут любого учебного аэродрома. Справа между магистральной рулёжкой и полосой на траверзе контрольной точки аэродрома (центр ВПП, обозначается белыми кругом) крутила антеннами локаторов так называемая «радиосистема слепой посадки» РСП-6, а в метрах ста пятидесяти от нёё мы опознали зелёный гриб РСБН-4н. Далее по пути мы прошли белый надувной ангар, во дворе которого, также обнесённого колючей проволокой, стояли несколько самолётов. Один был с отстыкованной хвостовой частью, а рядом стояла тележка с лежащим на ней двигателем. Это, конечно же, была ТЭЧ – «технико-эксплуатационная часть». Так сказать, «лазарет» для крылатой техники. Короткий съезд на объект закрывается сдвижным оранжевым шлагбаумом на колёсиках, который сейчас был отодвинут в сторону, и не мешал проезду. В дальнем правом углу объекта сиротствовала пустая караульная вышка – охрана в рабочее время снималась. Между ЦЗТ, переходящей в стоянку, и магистральной рулёжной дорожкой длинной стеной был сооружён забор из колючей проволоки. Немногочисленные перемычки также закрывались аналогичными сдвижными шлагбаумами, овитыми «егозой». Дополнительно эти перемычки перегораживались ещё и противоугонными ленточными «ежами». Такие меры предосторожности давно вошли в аэродромный обиход после многочисленных попыток угонов самолётов, кое-какие из которых даже увенчались успехом.
Наш «72-ой» стоял в самом конце стоянки и был светло-тёмнозелёного матового камуфляжа. По бортовому регистрационному номеру мы определили, что этот самолёт был ещё почтенной шестнадцатой серии. Что немного озадачило, так как придворный полк в Певцах получил новеньких лакированных красавцев, серии которых начинались с полусотни. Вокруг самолета крутился мужик в годах. Представляемся.
- Дмитрий Иваныч, - по-свойски назвал он себя. – Ребят, смотайте чехлы и положите их вон на те ящики.
Дмитрий Иванович нырнул в заднюю кабину и склонился там над приборной доской. Сделал какие-то пометки в журнале подготовки самолёта и спрыгнул на бетон.
- Разрешите в кабину? – неуверенно спросил я.
- Давайте. Но, перед тем как занять её, всегда контролируйте установку в кресло предохранительных чеков. Вот, смотрите, это чека блокирует стреляющий механизм и установлена в его головке. Чеки должны также стоять в ручке аварийного сброса фонаря и в левой тяге системы управления катапультированием. А вот эти две булавки вставляются в рычаги управления катапультирование, так называемые, «держки». Всего пять, получается. Только после того, как убедились, что всё на своих местах, можно смело занимать кабину.
Шустрый Жёрик быстро занял переднюю, ну, а мне досталась инструкторская. И отличия я заметил сразу: в задней кабине не было прицела, зато наличествовал средний пульт с переключателями и кранами, с помощью которых можно имитировать отказы приборов. Кроме этого, на РУСе расположена кнопка самолётного переговорного устройства, в то время как аналогичная кнопка в передней кабине отвечала за фотострельбу. Всё остальное, вроде, не сильно отличается, разве ж только немного в плане световых табло, да кран шасси был трёхпозиционный. Ну да, в этой кабине он командный, и чтобы шасси можно было убирать и выпускать из передней, он должен быть в нейтральном положении. Ах, да, ещё есть рычаг управления шторкой передней кабины, которым я не преминул тут же воспользоваться:
- Лёля!!! Задолбал!!! – заорал Жёрик, получивший по голове резко опустившейся конструкцией из металлических прутьев и серого авизента.
Очень понравилось то, что инструкторская кабина была существенно выше передней, что, в сравнении с Як-52, здорово упрощало обзор вперёд.
- Ваш инструктор идет, - услышали мы Дмитрия Ивановича.
Поспешили покинуть самолёт, но Гера махнул рукой, мол, не стоит, братцы, сидите, занимайтесь. Гера какое-то время болтал с технарём, потом потрепался с подошедшим Иваськевичем, и, наконец, знаком показал нам на выход из самолёта.
- Надеваем ППК. Сначала поясничный отдел... Теперь ножные... Туго?
- Туго…
- Это правильно. Вообще-то его положено надевать под комбез. В левом кармане штанов дырка. Нащупали? Она, как раз, для шланга ППК. Но, есть нюанс. На голое тело его надевать запрещено - нужны специальные шёлковые кальсоны, чего вам, понятное дело, не выдали, ибо - это дорогое удовольствие. Поэтому, будете носить ППК сверху штанов. Но опять же, есть нюанс. Пожитков, какой?
- Наверно, можно шнуровкой зацепиться за что-нибудь в кабине? – неуверенно ответил я.
- Так точно. Особенно, при катапультировании. Поэтому, вопрос укладки шнурков подгонки особо тщательно контролировать. Дмитрий Иваныч, самолёт к газовке готов?
- Так точно, Владимир Алексеевич!
- Хорошо. Пожитков, начинай рассказывать предполётный осмотр. В строгом соответствии с руководством. Громко и чётко. Ермак, в любой момент его остановлю, будешь продолжать.
- Осмотр начинается с передней части, - я слегка волновался, хоть выучил неплохо, мы с Жёриком друг друга накануне качественно погоняли. - При осмотре передней части самолета проверить, имеются ли противопожарные средства около самолета, одинакова ли просадка основных стоек шасси - нет ли крена. Установлены ли тормозные колодки под колёса самолёта, состояние носовой части фюзеляжа - нет ли повреждений. Закрыт ли лючок заправочных штуцеров воздушной и кислородной систем, исправен ли механический указатель положения передней стойки шасси и закрыты ли левая и правая откидные крышки люка отсека с оборудованием…
- Ермак, продолжай.
- Давление воздуха в системе по манометру, расположенному над лючком заправки кислородом и воздухом, должно быть сто двадцать-сто пятьдесят атмосфер. Состояние антенны третьего диапазона самолётного радиоответчика…
- Что за радиоответчик?
- Э-э-э… Системы «свой-чужой»…
- Нет такой системы. Есть система государственного опознавания. Давай дальше.
- Состояние передней стойки шасси - нет ли течи масла на штоке амортизатора. Целостность внешней сигнализации выпущенного положения шасси. Степень накачки пневматика переднего колеса…
- Пожитков, как проверяем накачку?
- По обжатию пневматика. При полной заправке должно быть восемнадцать миллиметров.
- Продолжай.
- Состояние покрышки и не провернулась ли она относительно колесного диска.
- Как проверяем?
- По красной риске на пневматике и диске - должны совпадать.
- Ермак, продолжай.
- Состояние остекления кабины. Снятие заглушек воздухозаборника. Исправность правой стойки шасси…
Вот так в течение получаса мы, комментируя вслух, произвели осмотр самолёта. То, что вскоре мы научимся делать в течение минуты. Гера слушал внимательно, изредка поправляя, и было видно, что он, в принципе, остался довольным – его указание на счет изучения руководства мы не проигнорировали. Да еще и техник это отметил:
- Вроде всё знают, а, Алексеич?
- Посмотрим, что будет дальше. Первым газует Пожитков. Иваныч, подскажи ему по кабине. И покажи, куда подсоединять маску и ППК, - Гера надел свой зэшник. - Ну-ка, покажи-ка мне свой шлемак.
Я протянул свой древний ЗШ с вмятиной в районе затылка.
- Хм… Мохов… Мохов… Что-то знакомое… А! Его же Доминас списал пару лет назад! Оказался полным бездарем. Не повезло тебе, Пожитков, с горшком! - и полез в заднюю кабину.
Я с опаской посмотрел на свой шлем, но деваться было некуда. И ради предрассудков мне, конечно же, его никто не поменяет. Так что, придется ауру моему горшку подправить. Иваныч стоял рядом на откидных ступеньках, осмотрел кабину, но чеки снимать не стал – незачем, мы еще никуда не летим.
- Запрашивать запуск будем?
- А у тебя уже есть позывной? – в СПУ голос Геры был тихим. Ну, конечно, ларинги толком не притянутые, болтаются внизу шеи.
- Могу запросить вашим.
- Валяй. Сто шестьдесят девятый.
- Сто шестьдесят девятый, запуск, газовка!
А в ответ тишина.
- Значит, нет там пока никого. Давай, запускай так. Всё делаешь по моей команде - не хватало, чтобы мы в первый день сожгли движок.
И вот в атмосфере впервые звучит моё «От двигателя!», навсегда заменив более привычное «От винта!».
- Смотри на табло, сигнал «не запускай» не горит?
- Не горит!
- Жми две секунды на кнопку турбостартера, жди загорание табло «Турбостартер». Через какое время оно должно загореться?
- Через двадцать три – двадцать четыре секунды!
- Секундомер включил? Как будешь время отчитывать?
- Включил!
- Так, табло турбостартера загорелось, жми на две секунды кнопку «Двигатель», она под голубым колпачком, засекай шесть секунд и переводи РУД в положение малый газ. Следи, чтобы заброса температуры газов не было. Всё, движок запущен, обороты малого газ пятьдесят четыре процента, температура выходящих газов пятьсот пятьдесят, давление масла две с половиной атмосферы - норма. Включай остальные потребители. Давай команду технику на закрытие фонаря.
Иваныч закрыл фонарь. Я задраил замки и загерметизировал кабину. Мгновенно образовавшееся поддавливание нагнетаемого воздуха непривычно ударило по ушам. Удивило то, что в закрытой загерметизированной кабине звука работы двигателя не было слышно. Только шипение воздуха через патрубки системы кондиционирования, и её интенсивность зависела от величины оборотов двигателя. Позже Гера расскажет, что неоднократно были случаи, когда отказ бортового кондиционера принимали за отказ двигателя с последствиями от дальнейших необдуманных действий.
- На оборотах малого газа работаем минуту. Постоянно пользуйся секундомером. Это первый запуск, значит, ещё и греем на оборотах девяносто три процента две минуты. Плавно выводи. Вот так… Видишь, на семидесяти пяти процентах нижняя стрелка оборотов дёрнулась? Что это значит?
- Э-э-э… Закрылись клапана перепуска воздуха за третьей ступенью компрессора?
- А когда закрываются клапана за пятой ступенью?
- На оборотах восемьдесят шесть-восемьдесят девять процентов.
- Точно?
- Точно!
- Хорошо…
После прогрева ещё несколько минут погоняли движок на разных режимах, проверили приёмистость и дросселирование. Выпускали и убирали закрылки, тормозные щитки, а я привыкал к запаху кабины и непривычному шипению нагнетаемого воздуха, зависимого от режима работы силовой установки. Наконец-то звучит команда Геры:
- Охлаждаем движок на малом газе две минуты, выключай ненужные потребители. После установки РУДа на «стоп» замеряй выбег роторов, постоянно пользуйся секундомером, значения запоминай, их надо будет записать в журнал подготовки самолёта. Только потом вылезай.
Вскоре я услышал стук по обшивке.
- Это значит, что ротор низкого давления остановился. Запомнил выбег?
- Да, сорок две секунды.
- Хорошо. Жди, когда техник ещё раз стукнет.
- Пятьдесят четыре секунды! – услышал я второй глухой звук от рукоятки отвёртки Иваныча.
- Вот теперь можешь покинуть кабину. Смотри, куда ноги ставишь – навернуться легко. Ориентируйся по вертикальным линиям, они как раз для этого нанесены. Это тебе не пассажирский самолёт, здесь трапа нет.
Я спрыгнул на бетон и снял мокрый шлемофон. Услышал знакомый треск остывающих термошвов, который тут же пропал в завывании турбостартера запускающегося рядом «64-го», в кабине которого сидел Ивкин. Жёрик взглядом спросил - «ну, как?». Я незаметно показал большой палец. И вот я стою на земле в нескольких метрах возле работающих движков, охреневаю от рвущих уши непривычных децибел. Напялил ЗШ, чтобы хоть как-то уменьшить звуковое воздействие на свои барабанные перепонки. Вскоре Жёрик отгазовал и, судя по спокойному виду Геры, также вполне успешно.
- В кабине с первого раза не тупили, и это хорошо. Если так дальше пойдет - всё у вас должно получиться. У нас сейчас будет контроль готовности к завтрашней смене. Сидеть в классе до ужина, штудировать руководство. Завтра после смены устрою небольшой опрос по особнякам. На следующей неделе, а, может даже и в конце этой, организуем учебное обруливание аэродрома, готовьтесь. Свободны.
- Ну, как тебе он сегодня? – спросил я Жёрика.
- Вроде ничего, в кабине спокойный. Дальше посмотрим.
На следующий день после завтрака мы опять собрались на аэродроме возле КДП. Я построил звено и доложил Иваськевичу, о том, что вверенном подразделении за ночь происшествий не случилось, и что мы прибыли на занятия по наземной подготовке. Иваськевич дал указание до одиннадцати часов изучать руководство и район полётов. А после одиннадцати и до обеда нас ждёт практическое занятие с начальником парашютно-десантной службы полка капитан Степко, и последующий зачёт по средствам аварийного покидания самолёта. Но так наземного катапультного тренажёра здесь нет, то будет просто зачёт с записью в лётные книжки, которые инструктора нам сегодня после полётов торжественно выдадут. И проведут занятия по правилам её ведения. И, наконец, Иваськевич резюмировал:
- Пожитков, если кого-нибудь увижу слоняющимся без дела – будете мыть все имеющиеся на аэродроме туалэты тыпа «сартыр», - у Иваськевича здорово получалось копировать голос Папанова. - Систему эффективных унизительно-принудительных авиационных наказаний никто не отменял, ибо для вас выговор - как для лейтенанта триппер. Разойдись.
В одиннадцать в классе предполётных, как и планировалось, нас собрал Степко, и под звуки полетов провёл своё занятие. Сначала всё подробно рассказывал, приводя множество практических примеров успешного применения систем аварийного покидания. Ну, и заодно, не обошел вниманием происшествия с печальным исходом. Потом раздал тетрадные листочки, и мы писали ответы на немудреные и давно изученные вопросы, касаемые характеристик нашего катапультного кресла, да ограничений по безопасному покиданию самолета на различных этапах полёта.
После обеда опять сидели в классе и в очередной раз пролистывали руководство Л-39. Проговаривали наизусть запомненные параметры пилотажных зон и круга, со всеми их азимутами, дальностями, характерными ориентирами. При этом, один контролировал другого, при необходимости поправляя. За этим занятиям застал нас Гера, ввалившийся в класс со своим ЗШ-5 и штурманским портфелем. Подаю единственно присутствующему здесь Жёрику команду «Смирно!».
- Вольно, - поморщился Гера. – На полётах команду «смирно», вообще-то, не подают.
- А что говорить, если заходит начальник?
- Ну, например, «Внимание! Командир на командном пункте!». Или, просто, встать, если сидите.
Гера полез в свой портфель и вытащил две толстенькие книжки серо-голубого цвета с тёмно-зелёным коленкоровым переплетом и знакомыми словами «Летная книжка курсанта-летчика».
- Раз вы уже летали, то знаете, чем они являются для лётчика, и на этом я останавливаться не буду. Сейчас я их подпишу. Ну, и первую неделю полётов буду их сам заполнять в качестве примера, чтобы вы их не угробили в первый же день. И наземку тоже я распишу, она должна быть оформлена до полётов. Вам останется только собрать подписи. А потом будете вести книжку сами. В ней есть раздел замечаний – в конце каждой недели книжку мне на проверку. Предупреждаю сразу, лётных книжек на замену нет, если, ни дай бог, вы их запорете! Без лётной книжки вас к полётам не допустят. Так что, сразу настраивайтесь на её аккуратное ведение. Какой налёт на тренажёре вы имеете на пятнадцатое марта?
- По сотне часов.
- Мда? А я вам нарисовал по тридцатке… Ладно, исправлять не будем, это ни на что не влияет. А прыжков сколько?
- По пять. Три аэроклубовских и два на первом курсе.
- Наземных катапультирований?
- Четыре.
- Записываю. Чернильными ручками разжились?
- Нет. А зачем?
- Как зачем?! По правилам ведения книжки заполняются только фиолетовыми или синими чернилами. Где же вы их теперь здесь возьмете? Эх вы, пробки... Ладно, после выходных привезу, но с условием, что вы ручки в Глухове при первой же возможности купите, а мне мои потом вернёте.
- Нас будут отпускать в Глухов?
- Если будете себя хорошо вести. Хлорка есть?
- Зачем?
- Опять «зачем»?! А чернила выводить, если напортачите? В столовой к заведующей подойдите, пусть белизны нальёт. Потом покажу, как её правильно разбавлять, чтобы не оставляла на бумаге жёлтых следов. Так, что ещё… А, у Молчанова попросите бумагу для обложки. У него до хрена списанных карт, обязательно книжку оберните. Или у старшины обои, у этого «плюшкина» всё есть. Эта лётная книжка пройдёт с вами всё училище. И с ней вы поедете в полки после выпуска. Если, конечно, училище переживёте.
Гера печатными и ровным буквами быстро записал на обложке наши с Жёриком ФИО. В разделе «Прыжки с парашютом, катапультирования на тренажёре и тренировки по вынужденному покиданию самолета» также сделал соответствующую запись.
- Найдёте Сметанина, пусть свою закорючку поставит.
И, наконец, в конце первого раздела «Правила заполнения лётной книжки» появилась фраза «С правилами ведения лётной книжки ознакомлен. Курсант__________ С.Пожитков».
- Расписывайтесь. А сейчас, пока есть время, пообщаемся на тему особых случаев в полёте. Ермачина, рассказывай действия при пожаре на взлёте. Пожитков, слушай, будешь поправлять, и продолжать дальше.
- Лёлик он…, - зачем-то буркнул голодный и от этого угрюмый Жёрик.
- А, ты, кто тогда?
- Жёрик…
- Запомнил. Ну, начинай… Жёрик…
Сегодня на фуражке Геры мы обнаружили дописанную другими чернилами оставшуюся часть его фамилии – «сименко». А то, непедагогично, понимаш… Через час умеренного мозгового штурма в класс ввалился Иваськевич, жестом остановив наше с Жёриком стремление подорваться, и выдал:
- Володь, завтра в крайнем часу с Доминасом начинаешь летать по сто первому упражнению. Расписывай подготовку. Я - на постановку задачи. Не вставайте.
Гера достал из портфеля небольшую серую брошюру «Курс лётной подготовки постоянного состава ВУЗ ВВС на самолёте Л-39».
- Что это за упражнение, знаете?
Мы недоумённо пожали плечами.
- «Полёты в зону на простой пилотаж на предельно-малой высоте, с заходом на посадку с малого круга», - прочитал Гера. - Во, как…
- А зачем вам предельно-малая высота? Мы же в истребительной авиации?
- После перелёта Руста через всю страну и его посадки на Красной площади во все полки истребительной авиации, в том числе и в ВУЗовские, пришло указание готовить лётный состав для перехвата низкоскоростных маловысотных целей. Вот теперь мы и корячимся…
Однако по довольной физиономии Геры не было заметно, чтобы он «корячился». Скажу более, он заметно приободрился. Тем паче, мы прекрасно понимали, что через неделю-полторы он полностью упадёт на нашу вывозную программу, и до себя у него руки ещё не скоро дойдут.
А о том позорном случае с Матиасом Рустом, когда он приземлился на своей Цесне на Васильевском мосту, мы, конечно же, были прекрасно осведомлены. Причем, как бы в издёвку, эта акция проведена на День пограничника. Он отсидел год из четырех нарезанных, и вышел по амнистии, лично одобренной Громыко. К сожалению, мы уже тогда начали стелиться под Запад.
- Заниматься здесь до ужина. Мужики, мне по хрену ваша дисциплина, и что вы будете вытворять в свободное от полётов время, но за незнания буду драть нещадно. Особенно вас, аэроклубовцев, чтобы слишком не переоценивали себя. Завтра с утра опять собираетесь здесь, наши полёты вашей наземной подготовки не касаются. Сидите, не вставайте, - Гера засунул наши книжки в портфель, подхватил свой зэшник и, не прощаясь, вышел из класса.
Незаметно, день за днём, мы втянулись в новую стезю, и каждый раз он начинался с небольшой пробежки до траверза южной ближней приводной радиостанции. Спортгородок из-за холодной мартовской весны пока ещё не светил, и мы с Жижкой нещадно терзали самопальную штангу. К большому, кстати, неудовольствию лодырей, вроде Зии и Жёрика, которые ныли, что она слишком много места занимает в крохотной бытовке. И, видите ли, они об неё постоянно спотыкаются. Жижка предложил перетащить её в наш кубрик, но старшина категорически отказал, так как её, кроме нас, ещё пользуют и солдатики. Вскоре в нашем импровизированном спортзале появилась боксёрская груша – старшина откуда-то приволок после выходных.
Каждое утро к девяти часам наш небольшой коллектив прибывал к КДП, для быстроты перемещения добираясь до аэродрома по «козьим тропам» мимо клуба, нагло игнорируя установленный маршрут по стационарному асфальту. Вроде со стороны начальства пока возражений не было, что, конечно же, не могло не радовать нас – это вам не Чвача с её Черепом и Бурым. Тем не менее, после прибытия на аэродром мы не борзели и я ежедневно строил наше звено с докладом Иваськевичу. Гера, как и обещал, всю неделю выкраивал время, чтобы шлифовать мои с Жёриком знания, и полёты ему не были помехой. Спрашивал всё досконально, до последнего нюанса и цифры. И нещадно наказывал. Так что, в будущую субботу мы с Жёриком идём драить женский сортир возле столовой, за то, что допустили больше установленных им на нос трёх необлагаемых штрафом ошибок. Набрали у старшины полведра хлорки, ведро воды в столовой, из кустов соорудили что-то вроде веников-гольцов. Потом, нещадно провонявшись сортирными миазмами, переругиваясь, всё это дело чистили:
- Ну, ты, и тормоз! Ручник! Что, не мог правильно ответить?! Я же тебе подсказывал!
- Сам ты тормоз!!!
Кстати, «тормоз» и «ручник» в тогдаташной нашей среде были самыми обидными курсантскими обзывательствами. Но на Геру, по крайней мере, я, особо не обижался: на аэроклубовском поприще мне пришлось немало отбывать наказания подобным образом, что в итоге вылилось во вполне приличный конечный результат.
Вот и сегодня под звуки полётов мы в очередной несчётный раз терзаем руководство и повторяем давно вызубренную назубок схему воздушного движения, устраивая друг с другом что-то вроде соревнований. К обеду в классе появился Гера, как всегда грохнув своим штурманским портфелем об стол, и неожиданно согнал Жёрика с его стула. Молча, его тяжеленного и дубового (я имею в виду, дубовый стул, а не дубового Жёрика), поднял, держа за спинку так, чтобы эта спинка с линей рук составляла прямую. Несколько раз, удерживая в этом положении, двигал его к груди и опять возвращал на вытянутые руки. Ухмыльнувшись на наши изумленные рожи произведённым эффектом, выдал:
- Не вылетите самостоятельно, пока не научитесь.
Конечно же, мы сразу это попытались повторить. И, конечно же, сразу ничего не получилось. Но я чувствовал потенциал, и через неделю свой успех Гере торжественно продемонстрировал. И до сих пор уверен, что Герасименко двинул меня первым на самостоятельный вылет только из-за того случая.
Но Гера не был бы Герой, если бы всё на этом закончилось. На обеде в столовой он при всей эскадрильи со словами «учись, студент!», то же самое сотворил с более лёгким столовским стулом, но на этот раз уже одной рукой. И только через пару недель тренировок у меня получилось так же повторить. И хорошо помню, как Герасименко с гордостью сказал главному спортсмену эскадрильи замкомэске Макарову, на этом поприще успешно проспорившему:
- У меня даже курсанты так могут! Пожитков, покажи!
Подходила пятница двадцать четвёртого марта, заодно и завершалась первая неделя нашего аэродромного пребывания. Сегодня опять полёты, но перед их началом для нас будет организовано обруливание аэродрома. Подъём протрубили в пять утра, и, позёвывая, наша толпа переместилась на стоянку эскадрильи. Там мы ещё раз потренируемся в запуске и опробовании двигателя, затем, выруливая со стоянки на магистральную рулёжную дорожку, перегоним самолеты на ЦЗТ, заодно отработаем заруливание на встречающего техника. Свершив, таким образом, своеобразный аэродромный круг почёта.
- Ермак, позывной «87-ой». Пожитков – «88-ой». Запоминайте, с ними будете летать. Ермак, в кабину, рулишь первым.
Рулить на Л-39 мне понравилось, не смотря на его заметную инертность, особенно, при страгивании с места. И то, что при выруливании со стоянки обороты приходилось убирать заранее, чтобы из-за большого времени дросселирования двигателя успеть погасить до минимума струю выходящих газов, и в развороте не сдуть фонари соседствующих бортов. А далее – песня! Самолёт в сторону не тащит! По плитам идёт плавно, и зубы не клацают, как на ухабах грунтового аэродрома! Красота! Единственно что, необходимо приловчиться к вписыванию в узкие аэродромные перемычки, да учитывать излишнюю инерцию при остановке – может возникнуть нехилый такой «кивок» носом с подбрасыванием передней стойки. На сопло самолёт, конечно, не сядет, но носовое колесо может оторваться от планеты на неприличную высоту. Ну, а ты - получить внеочередных инструкторских «люлей». Так что:
– Надо заранее в несколько этапов притормаживать перед разворотами и остановкой. Уяснили? В класс, готовиться. Полёты на следующей неделе.
- С понедельника? – обрадовались мы.
- Нет, в понедельник будет большая предварительная на несколько дней, на сколько – пока не знаю. Готовьте высотное снаряжение. У вас с горшками всё нормально?
- У меня, кажется, правое ухо шлемофона не работает, - вспомнил я.
- А ну, дай его сюда, - Гера протянул мне свой ЗШ, - садись в кабину, подключись к борту.
Герасименко с моей «говорящей шапкой» забрался в заднюю кабину
- Говори.
- Раз, раз…
- Похоже, реально проблема. А чего раньше не сказал?
Я пожал плечами.
- Ладно, в конце следующей недели отдашь его мне. Постараюсь в Конотопе у зэвээсника поменять. И ещё. Со стоянки во время полётов не уходить. Помогать готовить самолёты и постоянно сидеть в кабине – изыскивайте любую возможность. Спрашивайте у техников разрешения, и вам никогда не откажут. Гоняйте друг друга по кабине, чтобы потом в полёте не отвлекаться на поиски какого-нибудь органа управления. Приседайте на крыле, учитесь «видеть землю». И не надо надеяться, что вы выедете на старом аэроклубовском багаже. Не получится. Нужду, если по-маленькому, можно справлять за отбойниками. Разрешаю со стоянки отлучаться только в столовую. Занимайтесь.
У Геры была синяя «шестёрка» с киевскими номерами. На ней он с Иваськевичем, Воробьевыми и Ветровым на выходные ездил в Конотоп. Ну, и обратно сюда, в Первомайск, по понедельникам. Бензин оплачивали вскладчину. Агейко с одним из комэсок в субботу (а в субботу практически всегда летали), перегонял в Конотоп какой-нибудь борт. Ну, и в понедельник в обратном направлении. Повод для перегонки самолёта всегда находился - для нашего возрастного авиапарка регламентные работы были частым явлением. Кто был «безлошадный», пользовались услугами конотопских электричек, несколько раз за сутки проходившую станцию Эсмань. Два часа, и ты на месте. Поэтому единственное построение лагерного сбора по понедельникам было, практически, в обеденное время. Соответственно, в понедельник первую смену никогда не летали, и в большинстве случаев первый рабочий день недели использовался для проведения предварительной подготовки.
Воскресенье прошло в режиме отсыпания, бани, небольшой зубрёжки и попытки открыть футбольный сезон с третьей эскадрой. После обеда опять приехали видеосалонщики с кучей кассет, дай им бог здоровья - досуг наш они очень здорово скрашивали. Смотреть кино в столовой Агейко запретил, и оставшийся ответственным по лагерному сбору третий комэска Гололобов впервые для этих целей разрешил зафрахтовать класс предполётных указаний. До самого отбоя мы слушали гнусавый голос Володарского, до хрипоты споря, какой следующий фильм будем посмотреть.
В понедельник с утра, ожидая приезда инструкторов, наводили порядок на территории, продолжая выгребать прошлогоднюю листву, белить деревья и бордюры. За час до обеда заморосил небольшой дождик, построение провели на центральном проходе нашего барака. Доминас довёл приказ командира войсковой части 06919 о допуске курсантов второй эскадрильи к полётам. С завтрашнего дня мы начинаем питаться по реактивной норме, и сиим радостным событием ознаменовывается открытие практической части нашего обучения в Чваче. Предварительная подготовка будет проведена на два дня полётов – двадцать восьмого и двадцать девятого марта. В тринадцать часов, сразу после обеда, постановка задачи постоянному лётному составу. Далее - подготовка к полётам по групповым классам. В шестнадцать часов все выдвигаемся на стоянку на тренаж, и в семнадцать тридцать в классе предполётных указаний проводится общий контроль готовности. Ну, а после них, резюмировал Доминас, плановая таблица может претерпеть изменения, так как никто двоечников в кабину, конечно же, не пустит. В общем, задачи поставлены, разойдись.
- Третье звено, на месте, - тормознул нас Иваськевич. – Пожитков, как выходные? Дурью маялись или готовились?
- Готовились, тащ майор!
- Ну, посмотрим. Завтра в полётах участвуют все. Первые полёт в зону будет ознакомительным. Настраиваю сразу. Плановая на вывозной программе предельно насыщенная, поэтому по стоянке носиться как в попу ужаленные, техникам помогать готовить самолёты и чётко выполнять их любые указания. И чтобы я не слышал от них, что кто-то из курсантов, вместо того, чтобы заправлять самолёт, будет ковыряться в носу где-нибудь в курилке! А также бегом носить на объективный контроль кассеты САРППа и просить наших девчат, чтобы они как можно быстрее их дешифрировали. Как вы это будете делать – меня не волнует, вы все писаные красавцы. Особенно Ермак. И только так мы достигнем успеха. Вопросы?
- Чего сразу Ермак? – завозмущался Жёрик.
- Товарищ майор, - перебил его я, - ознакомительный полёт у нас будет из задней кабины?
Иваськевич посмотрел на меня круглыми глазами, как на идиота:
- Герасименко, у него с головой всё в порядке? Ты туда заглядывал?
- Он в аэроклубе первый полёт делал в задней кабине, - усмехнувшись, ответил Гера.
- А-а-а…. А то я уже подумал, что ему вывозная не нужна, и что его можно сразу на инструктора готовить. Нет, Пожитков, уж будь добр – начни со своего учебного места. Ещё глупые вопросы? Нет? В распоряжение лётчиков-инструкторов. Разойдись.
- Пожитков, Ермак, стоять! – пресёк нашу попытку «разойтись» Гера. – Расписать полётные задания пока будет идти постановка задачи. Ну, плюс ещё мой перекур, как дополнительное время. И сразу же у нас будет контроль готовности, так как времени для самостоятельной подготовки у вас до этого дня было до хрена и больше - почти две недели. Готовьтесь. Хреново получится, если кого-то на первой же предварительной отстранят от полётов. Я не шучу, такое уже бывало неоднократно. И только мытьём сортира вы тогда уже не отделаетесь. Оба из КУЛПа расписываете зону и круг по первому упражнению - в нём два полётных задания. Писать аккуратно, без помарок. Возможно, ваши тетради подготовки к первым полётам лично проверит Доминас. Вперёд!
Не теряя времени, приступили к писанине. Итак, пишем: «Упражнение номер №1 «Вывозной полёт в зону на простой пилотаж на средней высоте и по кругу с заходом на посадку двумя разворотами на сто восемьдесят градусов». Первый полёт – ознакомительный. В полёте выполнить…».
Пришедший после постановки задачи Гера, проверив тетради, устроил потрясающий разгромный контроль готовности, да такой, что все предыдущие опросы наших с Жёриком знаний показались милой беседой, что имело продолжение и после обеда. Мы были красные от мозгового штурма, лихорадочно отыскивая в памяти правильные ответы, до тех пор, пока в класс не зашёл Иваськевич, и не выгнал нас на тренаж. Собственно говоря, контроль готовности продолжился, но уже в кабине, и был он не меньшей степени интенсивности. К вечеру принесли черновик плановой таблицы, и мы быстро в тетради подготовки к полётам перерисовали в свой план. С Жёриком завтра летаем одинаково по две заправки: первая в зону, и вторая – два круга с обруливанием по аэродрому после первой посадки. Я иду с разлёта. На двадцать девятое марта план будет определён в конце завтрашней смены, после завершения которой, организуют короткую предварительную подготовку, заключающуюся в уточнении плановой таблицы и контроля готовности.
Общий контроль готовности с участием группы руководства в классе предполётных указаний проводил лично Доминас. Досталось всем. Кому-то из второго звена не повезло, и им нарезали время для дополнительной подготовки и повторный контроль готовности. Из нашего звена на второй круг никого не отправили, но также изрядно и дотошно потрепали. Меня - по вопросу «аэродинамические характеристики самолёта Л-39», и я изрисовал потёртую классную доску десятком графиков. Жёрику достались ограничения по самолёту и силовой установке, и действия при пожаре. Ивкин пыхтел возле схемы района полётов, рассказывая порядок воздушного движения при полётах в зону и по кругу с обоими стартами. И, вот, наконец, после второй более удачной попытки преодолеть рубеж контроля готовности, звучит - «лётчики-инструктора, расписывайтесь в тетрадях курсантов. Предварительная подготовка к полётам закончена. Завтра по плану лётного дня. Все свободны».
Этот бесконечный сумасшедший день когда-то должен был завершиться. Сейчас будет ужин и ранний отбой – завтра первая смена с подъемом в пять тридцать. А дальше всё будет развиваться, как положено в авиации – завтрак, медконтроль, тренаж, предполётные указания и, наконец, его величество разлёт. И для всех он будет первым, но для каждого по-своему. Для меня и группы моих аэроклубовских сотоварищей - в новом качестве на реактивной технике. Для остальной основной массы – первым в жизни. И помоги нам боги!
«Ты, там, расскажи нашим, что мы завтра начинаем…», - сквозь быстро густеющую дрёму шепчу отстучавшему колёсами поезду «Орша-Донецк».
Продолжение
http://proza.ru/2025/11/14/1343
Глава 6. Там в Свессах такая полоса!
© Copyright: Сергей Пожитков, 2025
Свидетельство о публикации №225111401338
Свидетельство о публикации №225111401338
Рецензии