Глава 7. Небо вновь меня зовет

Глава 7. Небо вновь меня зовет.

На первый подъём по распорядку лётного дня Коля Суков врубил хит тех лет «Voyage Voyage» француженки Desireless (кстати, что это была мадмуазель, мы даже и не подозревали, так как были уверены, что это был мсье). И эта композиция была нашим будильником, так сказать, утренним гимном на каждом подъёме до самого завершения полётов второго курса. Быстро одеваемся. За окном ещё темно, но в умывальнике небо через свинцовую облачность уже интенсивно сереет. Загрузившись мешками с зэшниками и сумками с противоперегрузочными штанишками, в темпе перемещаемся в столовую. Немного ветрено и довольно сильно промозгло – на дворе ещё покамест март. Облака низкие и, как мне показалось, вот-вот зацепят трубу котельной. Погодка не очень, и меня начали терзать панические сомнения на счет успеха сегодняшней лётной смены.
Жизнь в столовой уже кипела вовсю. По залу деловито носились официантки, принимая заказы от лётчиков. К нам подходят также – мы теперь едим с инструкторами из одного котла, и, начиная с этого завтрака, никаких отличий по обслуживанию у нас с ними нет. На столе уже стоит по бутылке кефира и стакану молока со сметаной. Поглотить всё это за один присест – реально нереально. Разве ж только за малым исключением – Жёрика. Однако положенные по реактивной норме яйца, колбаса с сыром на столе сейчас отсутствуют – их вывезут на аэродром в качестве стартового завтрака через два часа после начала полётов.
До аэродрома идём пешком, благо, маршрут туда быстрым шагом занимает не более пяти минут.
- Пожитков, бери Ермака, и сразу в медпункт проходить осмотр. Потом на тренаж, и помогать технику с самолётом. Он скажет, что делать. Я – на уточнении.
- Летать-то, хоть, будем? Погодка не ахти…
- Конечно, будем. Каждое утро весной такая хмарь стоит - речки и пруды вскрылись. Но с восходом солнца, как правило, всё уходит. А уточнения нужны для того, если, вдруг за ночь какая-нибудь оперативная информация пришла по линии безопасности полётов.
Медосмотр проводил добродушный прапорщик с эмблемами медика на петличках - змея вокруг рюмки. Раздал термометры, замерял давление и пульс в сопровождении вечного у медиков вопроса, на который лётчик всегда дает незыблемый ответ -  «жалоб нет». Нам, курсантам, дал дополнительное указание обязательно посещать его между заправками для проведения межполётного осмотра. Положенных по случаю полётов аскорбинок здесь не давали. Зато боец-санитар бодяжил в сорокалитровой кастрюле с краником порошок – это и есть предписанный нам на полётах витамин С. В любой момент можно будет сюда зайти и опрокинуть по стаканчику водицы с приятной кислинкой.
На стоянке наш «72-ой» стоял уже со снятыми фонарным чехлом. Номерные заглушки воздухозаборников и сопла также были сняты и лежали на брезенте. Только что запустился и вырулил борт из первого звена - это разведчик погоды. Он рулил в сторону триста сорок второго старта – ветер сегодня северный.
- Газовали вчера? – не отрываясь от заполнения журнала подготовки самолёта, спросил Иваныч. – А дозаправлять кто будет? Сейчас подойдёт ТЗ, сразу ловите её и тащите сюда – наш самолёт летит с разлёта. Заправка полная, в том числе и крыльевые баки. Справитесь?
- Справимся. Яки как-то же заправляли.
- Угу… Не забываем то, что фюзеляжная топливная группа состоит из пяти баков, сообщающихся между собой. А что это значит?
- То, что топливо будет постепенно разливаться по бакам, и надо несколько раз доливать. В Ан-2 было то же самое.
- Точно. Вон, ТЗ на подходе, давай за ним!
Помахали шапкой, обозначая себя. ТЗ подъехала, окутав нас чадом сгоревшей солярки. Быстро заправили, и Иваныч запрыгнул на крыло, законтрил фюзеляжную горловину, заодно проверив уровень топлива. То же самое проделал и с крыльевыми баками.
- Разлёт всегда со стоянки, если самолёты находятся здесь, чтобы время не тратить на перебуксировку. А заруливать будете уже на ЦЗТ. Кто с разлёта летит?
Я понял руку.
- Смотри, наша колонка будет седьмая. Мы с тобой, - Иваныч положил руку на плечо Жёрика, - отнесем тормозные колодки заглушки на ЦЗТ. Там их облокотим на заправочную колонку так, что бы вам был виден номер и куда рулить. Вон, Герасименко идет, встречайте.
Мы с Жёриком на всякий случай построились в шеренгу возле левой плоскости, мол, тащ капитан, группа к прохождению тренажа готова. Он поморщился и сказал, чтобы в следующий раз к его приходу мы уже сидели в кабинах, и не теряли время на ненужные для производства полётов телодвижения. Что ж, абсолютно правильный подход, особенно, на фоне вредного Ветрова, который, как было видно по вытянувшимся у крыла Ивкину с Сидоренко, вполне уважал строевизацию.
Тренаж прошел в довольно спокойном, я бы даже сказал, в умиротворяющем режиме, особенно, на фоне вчерашних душераздирающих контролей готовности. Мы с Жёриком оккупировали обе кабины, а Гера стоял на откидных ступеньках спрашивал, но больше рассказывал.
- Не забываем снимать резинку с ручки управления, были специалисты, что с ними неснятыми летали. Хотя, - Гера оценивающе осмотрел меня с ног до головы, - ты, может быть, и не заметил бы этого. Предупреждаю всех. Управление не зажимать, его можно погнуть, и подобные случаи также имели место. Тем более вы, уже летавшие, и стыдно будет, если вас по кабине вместе с ручкой придётся ворочать. Пошли в класс на предполётные указания. Пожитков, вещички свои можешь здесь оставить, всё равно отсюда разлёт будет. Какие особенности старта с посадочным триста сорок два, Ермак?
- Правый круг полёта.
- Что ещё? Пожитков?
- С этим стартом нет посадочной радиомаячной группы.
- Правильно. Даже если бы и была, всё равно в учебных целях пока летаем только по системе ОСП с РСП. Что это значит?
- Используем привода, маркера и команды руководителя зоны посадки.
- Ну, и про дальность по ППД не забываем. Единственно учитываем ещё то, что дальность будет отчитываться не от торца полосы, а от радиомаяка, который находится почти в центре полосы. То есть, от показаний отнимаем примерно километр. А ночью чем ещё пользуемся?
- Светотехнической системой «Луч».
- Ладно. Если будете нормально соображать, иногда, по возможности, буду включать режим посадки. Какие особенности в этом режиме, кроме работающих курсоглиссадных «костей»?
 - Дальность по ППД в этом случае будет отчитываться от торца полосы.
В сторону КДП мы шли в кильватере Геры. Он, с поднятым воротником и с руками в боковых карманах демисезонной куртки, про которые говорят, что «если их зашить, то лётчик умрёт от скуки», пристально осматривал небо. Оно постепенно очищалось от низколетящей облачности, а лесопосадка за противоположным краем аэродрома с каждой минутой просматривалась всё отчётливее – довольно-таки густая дымка на глазах разваливалась. Только что сел разведчик погоды.
- Прав Бойко, как всегда, - ухмыльнулся Гера, - сейчас вся эта низкая рвань уйдет. Ермак, кто такой Бойко?
- Э-э-э…
- Капитан Бойко – начальник метеослужбы полка. Он же у вас в разделе наземной подготовки расписывался, не видел, что ли? Знать надо начальников служб. Пожитков, а кто у нас начальник ПДС?
- Степко.
- Для вас капитан Степко. Тем более что он уже на майора отправил. В классе  предполётных указаний занимаем крайнюю слева парту.
Я с любопытством разглядывал святое из святых на любом аэродроме, откуда всегда берут начало полёты. Слева от дверного проёма стоял длинный стол с несколькими стульями, венчающийся небольшим постаментом-кафедрой, которую можно увидеть в любой аудитории учебного заведения. Возле окна на стене висел огромный планшет с районом полётов и схемой воздушного движения, нарисованный вручную. Ох, не завидую я его авторам! Это же, сколько труда, да ещё и простыми плакатными перьями! Время плоттеров ещё как пару десятков лет не наступит. Между этим планшетом и обычной школьной доской для трансляции полётного радиообмена висел обычный динамик-громкоговоритель, которым в те годы могла похвастаться любая квартира. Сверху вездесущий для подобных помещений плакат с бессмертной цитатой Николая Егоровича Жуковского - «Самолёт — величайшее творение разума и рук человеческих, он не подвластен никаким авторитетам, кроме лиц, знающих и уважающих лётные законы». Но доске уже были написаны какие-то цифры, в своём большинстве пока ещё мне непонятных. Какие-то дробные числа, причем, в первой дроби в числителе и знаменатели по четыре цифры, а во второй – по две. И ещё какая-то белиберда с набором букв «ЧДКМБО 2ПК ЖР». Остальное, вроде как более менее ясно – начало и конец полётов, посадочный курс, давление на «точке», запасные аэродромы. Ну, и это также вполне понятно – «код 6 после 12.00 часов – 9» - это для системы госопознавания СРО. Там на пульте как раз расположен галетный переключатель для переключения между этими самыми кодами.
Предполётные указания в корне отличались от аэроклубовских, хотя бы тем, что проходили в помещении. Агейко, перекинувшись парой словами с Доминасом, встал за постамент.
- Журенко, как дела с третьей заправочной колонкой?
-  Течь шланга устранили, товарищ подполковник!
- Хорошо. Включай магнитофон. Подполковник Агейко, двадцать восьмое марта восемьдесят девятого года, московское время восемь часов десять минут, начинаем предполётные указания. Командир эскадрильи?
- Майор Доминас. Лётный состав медицинский контроль прошёл, к полётам готов.
- Старший инженер полётов?
- Майор Журенко. Авиационная техника, средства наземного обеспечения полётов к работе готовы.
- Разведчик погоды, прошу.
- Разведчик погоды майор Доминас. Выполнили взлёт со стартом триста сорок два. После взлёта полётная видимость не более шести километров, десятибалльная облачность с нижним краем пятьсот метров. Выполнили полёт по маршруту Марчихина Буда – Хомутовка – Рыльск – Глухов, - Доминас водил указкой по стенду района полётов. - Верхняя граница облачности - две тысячи двести метров, видимость за облаками более десяти километров. В районе полётов юго-западнее «точки» на удалении пятьдесят-шестьдесят километров наблюдали второй слой десятибалльной средней облачности, но во время движения по маршруту отмечали её устойчивый дрейф в сторону Конотопа. Мешать нам не будет. Проверили связь на двадцать первом канале – слышно удовлетворительно. Выполнили проход над стартом для контроля работоспособности приводов и маркеров, всё функционирует штатно. При заходе на посадку горизонт уже просматривался отчётливо - полётная видимость улучшилась до десяти километров, а облачность поднялась до семьсот-восемьсот метров, нижний край неровный. На посадочном курсе ощущается небольшой встречный ветер со слабой тенденцией к боковому слева направо. Обороты после прохода дальней приводной радиостанции установил восемьдесят три процента, скорость подхода двести тридцать, посадка в полосе точного приземления. Пробег устойчивый, торможение хорошее – полоса сухая. В связи с тем, что основная масса полётов выполняется в зону, предлагаю начать полёты по сложному варианту плановой таблицы. Доклад окончил.
- Условия для полётов с курсантами?
- Соответствуют. Единственное что, наблюдается небольшая турбулентность – начали проявляться восходящие потоки от вспаханных с осени под «пар» полей, и вскрытых водоёмов. Болтанка ощущается с высоты ниже тысячи метров.
- Хорошо, присаживайтесь. Синоптик, прогноз погоды на полёты.
- Товарищ командир, товарищи лётчики! Начальник метеослужбы капитан Бойко. Погода над точкой и по району полётов обуславливается тыловой частью уходящего циклона и периферией подходящего антициклона. На смену ожидаю…
Я слушал и понимал, что вот именно сейчас непреодолимая двухлетняя преграда, вставшая между мной и небом, рушится, забирая с собой пережитый Гончаровск, Черепа с его дурацкими «пачиму», и Бурого с его бесконечными нарядами, строевыми смотрами и воскресными кроссами. И вижу, как Гера на свой наколенный планшет переносит все данные с классной доски, особенно тщательно вырисовывая эти «ЧДКМБО 2ПК ЖР».
«Что это?» – спрашиваю шёпотом.
«Переписывай, потом объясню», - одними губами отвечает Гера
- Погода к завтрашнему дню, как я понял, улучшится?
-  Полагаю, что да. За ночь к «точке» должен подойти гребень антициклона.
- Дежурный штурман?
А, вот это для меня было в новинку. Обязанности дежурного штурмана исполняли по-очереди лётчики эскадрильи, и сегодня была Шестопалова – шефа Босова и Пяткова. Он довёл схему воздушного движения с посадочным триста сорок два, порядок ухода на запасные аэродромы, атмосферное давление на текущий момент, обратив внимание, что сведения для обеспечения своего государственного опознавания записаны на доске. Завершил свой доклад установкой единого времени на смену и сверкой часов:
- Московское время восемь часов девятнадцать минут. Внимание! Три, два, один, отчет! Доклад закончил.
- Хорошо. Начинаем полёты по сложному варианту. Первым взлетает курсант Пожитков с лётчиком-инструктором капитаном Герасименко. Далее – в соответствии с плановой таблицей. Восемь часов двадцать минут, конец предполётных указаний к полётам на двадцать восьмое марта. По самолётам!
 Через тридцать минут я запущу двигатель и вновь вернусь в авиационную жизнь, хотя, конечно же, в совершенно новом качестве. А в голове упрямо крутятся слова из песни Константина Никольского:
«…Небо вновь меня зовёт
Взглядом чистым и бездонным
Стать бродягою бездомным,
Что в пути всегда поёт…».
Но на несколько минут нас всё-таки задержали, построив возле КДП - нас ждал небольшой импровизированный митинг, куда же без него в советское время? Слово взял исполняющий обязанности замкомэски Супрун и пожелал всего того, что положено в этом случае – курсантам вылететь самостоятельно с минимальным количеством вывозных полётов, ну, а нашим инструкторам здоровья, что в контексте, видимо, звучало, как пожелание максимально сберечь свою нервную систему.
- Повезло тебе, Пожитков, открываешь сезон. Бегом на стоянку. Садись, привязывайся, меня не жди. Ермак, встречаешь нас уже полностью одетым. Про ППК не забываем, любой полёт в зону должен выполняться в противоперегрузочном костюме. Да, кстати, отвечаю на твой вопрос, но сначала ответь мне: как определяется государственная принадлежность воздушного судна?
- По системе государственного опознавания СРО-2, - недоуменно пожал я плечами.
- А если она откажет? Вот, к примеру, пристроился к тебе советский краснозвёздный истребитель, и приказал обозначить свою государственную принадлежность. Кстати. Ермак, как он это покажет? Какой эволюцией? Знаешь?
- Знаю. Покачиванием с крыла на крыло.
- Именно. Так вот, эти дроби – коды для голосового обозначения своей принадлежности. В числители цифры – это, будем считать, пароль. А цифры в знаменателе – ответы на пароль. К примеру, перехвативший тебя экипаж запрашивает цифру из верхней группы. Ты обязан назвать цифру из нижней – ту, что находятся под озвученной. Он также может запросить и несколько цифр, причём, в любом порядке. А ты обязан назвать цифры ответа в строгом соответствии с этим порядком. Четырёхзначная дробь меняется каждые сутки, двухзначная – раз в десять дней, и называется «декадной». И, если сделаешь всё правильно, может быть, тебя не собьют. Но это, если установлена радиосвязь. А если она не установлена, то существуют буквы - «ЧДКМБО 2ПК ЖР». «ЧДКМБО» - сокращённо значит «чередование длинных коротких миганий бортовыми огнями», «2ПК» - «два правых крена», «ЖР» – «жёлтая ракета». Запомнили? - Гера забросил за спину мешок с ЗШ, и быстро подошел к группе остальных лётчиков, на ходу закуривая. В зубы сигарету сунул и Жёрик, нагло выпрошенную у Геры.
Я побежал - до стоянки расстояние немалое, а времени мало. Натянул ППК, привязался к креслу, подсоединил карабинчик НАЗа к полукольцу левой штанины, защёлкнул фишку ЗШ и воткнул шланг противоперегрузочного костюма в штуцер колодки кресла. Иваныч помог накинуть плечевые ремни и снял чеки с кресла. Пока есть время, «бегаю» глазами по приборной доске и кабине, как бы их разминаю – старая аэроклубовская привычка. Сзади уже гремит ремнями Гера.
- Запрашивай, запускай, - опять из задней кабины звучат изрядно подзабытые слова.
- 88-му запуск!
- 88-ой, запуск разрешил!
Завыл турбостартер, и вскоре сзади стала оживать турбина. Иваныч, убрав предохранительную подпорку, закрыл фонарь. Герметизирую , и уже привычно толкнуло в уши избыточным давлением от системы кондиционирования. А наполнившиеся сжатым воздухом шланги герметизации мгновенно обрезали звуки внешнего мира. И стало слышно только шипение нагнетаемого воздуха из патрубков, да голос Геры из СПУ:
- Сделай кабину потеплее и запрашивай выруливание.
- 88-му вырулить!
- 88-ой, руление разрешил.
Добавляю обороты до восьмидесяти процентов и сразу же их убираю – струя выходящих газов не должна ударить по открытым фонарям соседних бортов. Медленно рулю, привыкаю к инерции почти пятитонного самолёта, осторожно работаю тормозами на разворотах, занимаю магистральную рулёжную дорожку.
- Ну, это слишком медленно, - слышу Геру, - так до разлёта место на полосе занять не успеем. Дай, покажу, как надо.
РУД резко ушёл вперед, практически, до максимала. Самолёт начал быстро набирать скорость, и стрелка указателя скорости за несколько секунд дошла до значения девяносто. Только после этого Гера установил обороты малого газа.
- Примерно так. Выдерживай направление, тормозами не пользуйся – руль эффективен. Попробуй взять ручку на себя.
Выбираю РУС на две трети и, о чудо, нос самолёта начал подниматься!
- Ну, хорош… хорош… А то ещё увидят. Видишь техника, который поднял руку с флажком? Остановишься возле него. Это пункт технического осмотра.
Плавно останавливаюсь, не дорулив до него метров десять.
- Это невежливо. Подрули прямо к нему. Он за смену ещё находится. Уважай чужой труд.
Подрулил, плавно остановился, когда техник опустил руку. Он обошел самолет по часовой стрелке, где-то постучал ручкой отвертки, проверяя надёжность закрытия лючков, залез под днище, что-то высматривая там. Наконец, вылез и встал в поле моего зрения слева от кромки крыла, прикладывая правую руку к шапке, а левой указывая прямо по направлению магистральной рулёжной дорожки.
- Это значит, что всё у нас с матчастью в порядке. Даёт добро на дальнейшее руление. Поехали.
Доруливаем до крайней перемычки, возле которой я увидел дощатый указатель «РД-4», что означало «рулежная дорожка номер четыре». Левой педалькой до упора с тормозами разворачиваю самолет под девяносто, и через несколько секунд подруливаю к бетонной границе между землёй и небом – к взлётно-посадочной полосе.
- Останавливаемся. Греем движок на девяносто трёх процентах две минуты. У нас же первый вылет, не так ли?
Вывожу обороты, включаю секундомер. На этом режиме работы самолёт слегка потряхивает и незначительно водит носом. Сзади уже пристроилась группа остальных «разлётчиков».
- Две минуты вышли, РУД на малый газ. Запрашивай на взлётную.
- 88-му, на взлётную, зона!
- 88-ой, на взлётную разрешил.
Выруливаю на широченную полосу с чётко прорисованной осевой линией, уходящей вдаль в обрамлении всевозможных призм и фонарей. Поражаюсь огромному количеству следов от резины, годами накапливавшихся в полосе точного приземления. А некоторые следы начинались от самого торца – значит, имели место посадки до полосы. Слева впереди в метрах в пятидесяти я разглядел посадочное «Т», выложенное из аэродромных плит.
- Прорули вперёд десять-пятнадцать метров, на малом газу очень плавно останавливайся, чтобы не завалить носовое колесо. Сними резинку с ручки. Подвигай рулями, ещё разок их перед взлётом надо проверить. Доложи, «к взлёту готов».
- 88-ой, к взлёту готов! – я не узнал свой голос. Волнуюсь - через несколько секунд всё вернётся на круги своя, и я вновь окажусь в воздухе. Минутная стрелка бортовых часов стала напротив цифры «двенадцать». Вот сейчас!
Всё в этом мире имеет спиральную траекторию. Два с половиной года назад я точно также стоял на исполнительном старте в молотящем винтом Як-52, слушая руководителя полётов, давшему старт первому этапу моего полёта, длиною в жизнь. И, вот, опять я, в начале следующего, но уже в новом качестве - на реактивных крыльях.
- Двадцать восьмое марта московское время девять часов начало полётов первой смены. Я - «Степной-старт», 88-ой, первая зона, взлетайте!
- 88-ой, понял, первая! – ответил я дрогнувшим голосом. Да неужели я дошёл?! Блин, сколько всего пришлось пережить, чтобы снова оказаться на взлётном курсе!? И опять продолжить свой на такое долгое время прерванный полёт…
- Включи секундомер, - вернул меня в рабочее состояние голос из задней кабины. - Держись мягко, запоминай работу рулями. Зажимай тормоза полностью. РУД в положение максимал. Ждём полного выхода оборотов. Контроль температуры выходящих газов. Быстрый взгляд на табло, ничего красного и жёлтого не должно гореть. Отпускай тормоза. Поехали!
Самолёт ощутимо рванул вперёд, что я даже ощутил неслабую перегрузку в направлении «грудь-спина», из курса аэродинамики определённую как «тангенциальная». Гера незначительными движениями педалей очень чётко выдерживал направление, не давая осевой линии выйти за пределы отражателя прицела. Я откровенно любовался чёткостью пилотирования, мягко держась за ручку, привыкая к новому ощущению через  тонкую кожу шевретовой перчатки. Мне до дрожи оно нравилось.
- Скорость сто сорок, плавно пошла ручка на себя. Фиксируем взлётный угол, - вкрадчиво и спокойно бормотал в своей кабине Гера. - Выдерживаем этот угол и направление, курим до отрыва.
Толчки от стыков плит становились всё чаще и чаще, а тряска от них слабела с каждой секундой. И она была несравнима с той, какая она бывает на грунтовом аэродроме, особенно, после осадков. И вот самолёт замер, и только быстро сужающаяся и замедляющаяся полоса свидетельствовала о том, что мы продолжаем лететь, набирая высоту, пробивая острым клювом «Альбатроса» холодный мартовский воздух.
- Чуть-чуть придавливаем носик, даем тенденцию к разгону скорости. Ждем высоту пятнадцать метров для уборки шасси. Смотри по радиовысотомеру. Вот, высота - пошли колёса.
Оттягиваю предохранительную рукоять, перемещаю кран шасси вверх - на уборку. Никакого «яковского» шипения, только небольшой гул и привычные слабые удары неравномерно становящихся на замки убранного положения стоек, да загоревшиеся красные лампы на ППИ.
- Высота полсотни, убирай закрылки.
Нажимаю переднюю кнопку, и самолёт ощутимо проваливается вниз, незначительно задирая нос – устойчивый по перегрузке, он самостоятельно принимает меры по сохранению заданного угла набора высоты. Скорость и высота быстро растут, и на сотне метров я устанавливаю сто три процента оборотов - номинальный режим работы двигателя для набора высоты. Вдруг, слышу в СПУ:
- Летал, говоришь, раньше? Забирай управление. Пилотируешь полностью сам и слушаешь меня. Готов?
- Готов!
- Всё, отпустил.
Слегка волнуюсь, переживая за то, что сейчас режим у меня развалится, и, гоняясь за стрелками, я буду долго его собирать. Но, видимо, все-таки «старый аэроклубовский багаж» имеет определённую ценность, и вот я вполне прилично выдерживаю режим набора высоты, даже не смотря на то, что воткнулись в облака. Самолёт затрясло, а концевые баки периодически пропадали из виду, растворяясь в серой облачной рвани, настолько плотной была весенняя облачность. Держу режим, и чувствую, как быстро пропитывающийся потом тельник, подаренный Жёриком, начинает холодить спину. Всё-таки, почти двухлетний перерыв в полётах – дело нешуточное.
- Центр первой зоны?
- Середина-Буда.
- Азимут, дальность?
- Азимут триста пятьдесят, дальность тридцать девять.
- Набирай высоту полторы тысячи с курсом триста сорок. Хорошо то, что эта зона расположена строго по курсу взлета. В принципе, если летать с обратным стартом, с неё можно запросить посадку сходу. Запрашивай отход в первую.
- 88-ой, в наборе до тысячи пятьсот, отход в первую!
- 88-ой, отход в первую разрешил!
 О, уже другой голос, нежели руководителя полётов, который давал разрешение на взлёт! Конечно же, в работу вступил руководитель ближней зоны. Целая группа руководства у них там, понимаш…
Наконец-то пробили облачность вверх. А там яркое солнце и внизу белоснежная подстилка из небесной ваты! Пилотирую, получаю удовольствие от того, что не вижу особой разницы с тренажёром, разве ж только в лучшую сторону! Самолёт чётко идет за ручкой и никакой инерции! И, самое главное, навык семимильными шагами возвращается, и я это чувствую! Хотя, признаюсь, пока не соображаю куда лететь. И, самое прискорбное, пока не могу  нарисовать в голове воздушную обстановку. Слышу доклады, что кто-то выруливает-взлетает, и на этом процесс замирает, как бы сейчас выразились – «зависает». Увы, приобретённый в результате длительного перерыва в полётах дефицит внимания всё это охватить пока не позволяет. Однако успокаивает то, что сиё дело наживное, и лечится самым эффективным и единственным лекарством – «влётанностью».
Летим над облаками, земли не видно. Занимаю первую зону по центральному азимуту и дальности, о чём докладываю, и получаю «…шаю, по заданию». Гера в задней кабине молчит, изредка давая указания, вроде, «довернись на курс такой-то. Занимай высоту такую-то… Вираж сорок пять влево… Вираж шестьдесят вправо». На выводе из виража с креном сорок пять почувствовал знакомое потряхивание.
- В спутный след попали, что ли?
- Видимо.
Кстати, позже я заметил, чтобы на «элке» попасть в свой собственный спутный след, надо потерять метров двадцать высоты. И немудрено, так как время виража на этом самолёте существенно больше «яковского», и спутный след успевает незначительно опуститься. Из задней кабины продолжают литься команды - «пикирование тридцать… горка тридцать … боевой разворот с выводом на курс такой-то». В принципе, всё очень привычно и знакомо с учётом мощного подготовительного курса на тренажёрах. Единственное, что вызвало оторопь и неприятные ощущения – работа противоперегрузочного костюма. Не ожидал я того, что с такой силой будет сдавливать, что дыхание перехватывало. Да ну его нахрен! Пожаловался Гере.
- Если очень сильно давит и терпеть невмоготу - выдерни шланг из колодки. Потом технику скажешь, он подрегулирует автомат давления. А, вообще-то, привыкай к ППК - никто тебе не разрешит летать без него. Доктора очень часто засовывают свой нос в кабину курсанта.
- А к вам?
- К нам таких жёстких требований формально нет. Мы же, в отличие от вас, уже состоявшиеся. Так сказать, проверенные годами и суровой действительностью…
В нижней части фигур постоянно цепляем лохмотья верхней границы облачности, каждый раз ощущая незначительную тряску. И, вот, наконец:
- Запрашивай выход из зоны.
- 88-ой, в первой задание закончил, на привод.
-88-ой, снижение до тысячи на привод разрешил.
- Сейчас опять воткнёмся в облачность. Пилотируй строго по приборам. В облаках будет болтать. Про креновую иллюзию знаешь?
- Конечно.
- На всякий случай напомнил. Она, как раз больше всего проявляется после пилотажа. Вот, к «нулю» подходит стрелка радиокомпаса, снижайся по прямой. Запроси снижение до шестиста метров.
Опять запрашиваю, получаю ожидаемое разрешение. В процессе полета всё больше и больше осознаю то, что технику пилотирования восстановить проблем не будет, и, в принципе, это вопрос уже закрыт. Но, вот, с самым сложным и аморфным – с предпосадочным снижением и самой посадкой придётся здорово повозиться. Так уж получилось, что профиль подхода к полосе и посадки на «элке» в корне отличается от «яковского», и своё видение этих процессов придётся полностью перестраивать.
- Подходит высота шестьсот, доклад.
- 88-ой, шестьсот занял!
- 88-ой, влево на курс сто шестьдесят!
- Что это значит? – слышу Геру.
- Нас подворачивают на обратнопосадочный курс?
- Правильно. Время от траверза привода до начала второго разворота две минуты. Высоту, скорость и курс держи как можно точнее – на круге одновременно может быть до десяти бортов. Доложи, «траверз шестьсот» и включи секундомер.
На круге болтать стало заметно больше – летели в облаках, да еще внизу, сквозь редкие прорехи в облачности, проплывали стройные линии лесопосадок и квадраты освободившегося от снега чернозёма.
- Подходит время и дальность двадцать два. Доложи «на втором, шестьсот».
- 88-ой, на втором, шестьсот!
- 88-ой, заход разрешил.
О, опять поменялся голос! Ну да, теперь меня ведёт руководитель зоны посадки. Второй разворот прошел под увеличившееся количество подсказок со стороны Геры, и мне всё больше и больше стал нравиться его спокойный чёткий тенор без ноток надменности, которые были заметны при первом с ним общении. Как же полёт меняет людей!
- Начинай выводить на стрелку радиокомпаса. Теперь отворачивай влево на двойную поправку. Помнишь, что Доминас на  предполетных говорил на счёт левого боковика? Вот он тебя в развороте и отнёс правее посадочного. Теперь доворачивайся на посадочный, не забудь оставить поправку на снос. Дальность шестнадцать, переводи на снижение, закрылки во взлётное положение… Вертикальная два метра, не более, раньше снизимся, ветер встречно-боковой… Вот, полоса стала просматриваться. Видишь? Нет? Значит, опять «падай» в приборы, пилотируй по ним… Двести метров, переводи в горизонт, добавь два процента оборотов. Увидел полосу? Хорошо. Скорость двести шестьдесят, так до дальнего и шуруй. Маркер сработал, обороты восемьдесят три-восемьдесят четыре, скорость над ближним должна уменьшится до двухсот тридцати-двухсот сорока. Забираю управление, смотри, показываю глиссаду после прохода дальнего привода и посадку.
Гера мягкими и точными движениями удерживал самолёт на посадочном курсе, красиво снижая по ровной, как струна глиссаде, постоянно комментируя по СПУ свои действия. Запикал маркер ближнего.
- Скорость двести тридцать, высота шестьдесят. Заданные параметры. Видишь, треугольник АТУ на земле лежит? Самолёт снижаем в него, запоминай правильную проекцию угла. Подходит высота тридцать метров, крайний раз контролируем скорость, переносим взгляд влево вперёд. Высота восемь-десять метров, начинаем плавно выравнивать, переносим точку снижения в торец. Можно чуть ближе торца. Скорость подхода нормальная – обороты убираем при проходе входных буёв.
Вот, они, полосатые, промелькнули под крылом, и РУД плавно ушёл на малый газ. Ручка довольно энергично пошла «на себя», а отражатель прицела уверенно полез выше горизонта. Я почувствовал, как колеса зашелестели по рифлению плит, и основные стойки без какого-либо толчка плавно обжались. Осевая линия неслась строго между ног, и приняла плавно опущенное носовое колесо. Первоклассная посадка!
- Тормози! Да не пульсациями! Нормально зажми гашетку! Вот! Здесь есть противоюзовая автоматика, если ты забыл. При сруливании с полосы не забудь доложить, что полосу освободил. На сруливании скорость минимальная. А то после посадки восприятие её не сразу адаптируется. Лучше вообще полностью остановиться, выдохнуть, а только потом сруливать. Правильно, вот так и делай.
Вот и завершился мой первый полёт на Л-39! Выключаю секундомер, и он мне показывает всего-то двадцать пять минут. Ну, ничего, как говорится – «начало положено, фиаско отложено».
- Теперь по посадке, - я смотрю в зеркало заднего вида, как Гера снял маску и опустил светофильтр. - К полосе мы подходили с законченным выравниванием на высоте авиационный метр над торцом. Это нормальный профиль. Можно, конечно на нашем лёгком самолёте садиться и с «горы», но на тяжёлых боевых так не летают – инерция слишком большая. Так что, будем учиться сразу и правильно, ведь всю жизнь на Л-39 ты летать не собираешься?
Гера надолго замолк и ожил только при рулении по ЦЗТ.
- Вот, подошёл угол визирования на техника девяносто градусов. Пошла вперед правая нога, тормоза полностью. Не доходя до линии, дай полностью левую, и притормаживай - устанавливай колесо на линию. Заранее и плавно начинай торможение, чтобы подброса носового колеса не было. Смотри на техника, сейчас покажет знак «стоп». Ещё плавнее… Ещё… Стоп! Всё, стоим. Выключайся.
Иваныч, пока я копошился в передней кабине, уже высадил из задней Геру. Он отдал свой зэшник Жёрику, напялил фуражку, и быстро, чуть ли не бегом, рванул в сторону КДП.
Наконец Иваныч открыл мой фонарь и бросил мне на колени чеки.
- Сначала поставь их. Только потом развязывайся. Вот эту шпильку в рукоять аварийного сброса фонаря. Вот эти две – в держки катапультирования. Всё, можешь расстегнуться. Замечание по матчасти?
Я отрицательно помахал головой, провожая взглядом стремительно удаляющуюся спину Геру. Вот те номер! Впервые такое вижу! Обычно инструктор ждёт своего подопечного, чтобы вставить ему методический «пистон». А этот взял, и куда-то убежал...
- Сначала распишись в журнале. Вот, теперь иди, догоняй.
Сдёрнул с головы свой «горшок», чтобы его, многострадального, не уронить, засунул в него маску, и побежал за Герой.
- Товарищ капитан! Курсант Пожитков, - запыхавшимся голосом окликнул я его в спину, -  Разрешите получить замечания?
Гера резко остановился, сунув в рот сигарету.
- Куришь?
Я, восстанавливая дыхание, отрицательно замотал головой.
- Правильно. Через сколько полётов будешь готов вылететь самостоятельно?
Я удивился. А разве есть какие-то варианты?!
- Ну, постараюсь в минимальную вывозную уложиться.
- А, вот, хрен тебе, а не пятьдесят пять полётов! Тебе и десяти будет достаточно. Я на счет тебя буду говорить с начальством. Попробую их убедить. Начну с командира звена и Доминаса. Надо будет – пойду выше. Готовься, всю вывозную ты у меня однозначно летать не будешь!
Гера оставил меня, оторопевшего, по пути перехватив Иваськевича, что-то ему возбуждённо вещая. Но, что это такое было?! Какие, нахрен, десять полётов?! Эх, не переоценили бы вы меня, тащ капитан…
Пока Жёрик летал, я съел свою стартуху и пошёл в класс предполётных расписывать подготовку назавтра. Она будет аналогичной сегодняшней – зона на простой пилотаж и круги. Только вместо определения «ознакомительный полет» будет «вывозной». Чего и сколько завтра летаю – уточнят после завершения сегодняшней смены. Эх, хорошо бы узнать вопросы, которые будут на контроле готовности… А то тот цирк, который вчера был на общем контроле, конечно, явление отвратное, и надо к нему будет заранее подготовиться.
Вскоре прилетел Жёрик. Они с Герой зашли за отбойники, закурили, пока я помогал Иванычу заправлять наш «72-ой». Заодно используя это как благовидный предлог к ним не подходить, ибо разбор полётов, по моему досужему мнению, есть дело сугубо интимное. Вскоре я закрыл крышку бака, законтрил её булавкой на цепочке, а Иваныч всё это дело проконтролировал и закрыл лючки. Не дожидаясь Геру, привязался к креслу, по привычке заранее вживаясь в кабину. По плану у меня ещё два полёта по кругу с обруливанием, и на сегодня всё. После я пообедаю и продолжу готовиться к завтрашней смене.
На втором круге я уже взлетал с минимальным участием Геры и полноценно участвовал в посадке, запоминая движения рулями и предпосадочный угол снижения. Ну, и самое главное на этом этапе полёта – впечатывал в зрительную память отправные высоты начала и конца выравнивания.
После полётов допподготовка была проведена в самые сжатые строки – в районе часа. Она заключалась в уточнении плановой таблицы и краткого контроля готовности по группам – Доминас в этот раз мучить не стал. Назавтра нам с Жёриком спланировано по четыре заправки: две в зону и две по два круга с обруливанием. Гера сказал, что через смену мы начнём летать с конвейера, и по этому поводу завтра на предполётном тренаже всё это дело досконально отработаем. И тогда одна заправка будет включать в себя сразу три полёта - зона с двумя прицепными «конвейерными» кругами. В общем, станет веселее. В конце предварительной Иваськевич объявил построение звена, на котором поздравил нас с началом практического обучения, заодно обрадовал тем, что со следующей смены мы начнём ходить на ближний привод наблюдающими за шасси. В преддверии чего должны будем каждый раз под роспись проходить инструктаж у помощника руководителя полётов, что сидит на ВСКП у торца полосы. Или, если по авиационному, на «выносе». Очерёдность будет определяться, как выразился наш командир звена, «планово-хаотически». То есть, если переводить на нормальный человеческий язык, кого он поймает без дела шатающегося, тот сразу же побежит на ближний привод. До которого, между прочим, от торца ВПП целый километр. Ну, а если стартовать от ЦЗТ или КДП, то ещё плюсом полтора. Зато есть хорошая «плюшка» – для наблюдающего на  привод вывозится обед, так как он числится в группе  обеспечения полётов. И не надо будет галопировать в столовую между заправками, дожёвывая котлету на бегу. Заодно мы узнали, что первое звено ходит «вечным дежурным по аэродрому», то бишь, по старту. Второе – на хронометраж (или «хренометраж», как очень пикантно этот процесс переименовал Жёрик). И напоследок Иваськевич добил нас окончательно: с завтрашнего дня каждое звено по-очереди будет рисовать черновики плановой таблицы, а их должно быть шесть штук. Даже с учётом копирки все равно три штуки придётся исполнить. И всё это нужно будет быстро-быстро делать после смены, если летаем спаренные дни. Плюсом к этому, подготовку к полётам для нас никто не отменит - вся та же писанина, всё тот же контроль готовности останутся в полном объеме. Да уж… Всё «чудесатей и чудесатей»… Хорошо, хоть на нас не повесили чистовики – ими занимается наша эскадрильская писарша Наташа.
- На сегодня всё. Завтра по плану лётного дня. На ужин и спокойной ночи. Разойдись.
Первый лётный день подошёл к концу. И мы, лёжа в койках, конечно же, восторженно делились своими новыми впечатлениями. Слова Геры на счёт десяти полётов, которых мне, якобы, будет достаточно, спрятал глубоко внутри себя, даже не рассказав об этом Жёрику. Ибо на первоначальном этапе нашего внедрения в большое авиационное небо это, по моему мнению, будет лишним, и может вызвать различные кривотолки. Да и сам я в сиём глубоко сомневался, объективно оценивая ситуацию, что после почти двухлетнего перерыва в полётах, да ещё и на принципиально другом типе самолёта, это будет маловероятным и, наверно, даже абсурдным. В общем, как сказал Антонио Гауди – «чтобы избежать разочарований, не надо поддаваться иллюзиям». Тем более что через пару коек от меня валялся стенающий Карлюгин, который, как оказалось, сегодня в попытке свершить первый свой полёт настолько в кабине был зажат и наряжён, что сорвал запуск двигателя, перепутав порядок работы с органами управления. Самолёт оттащили в ТЭЧ проверять движок на предмет его дальнейшей работоспособности. И, вроде как, по непроверенным сведениям, ему пришла хана. А Карл, после гигантской порции экзекуций в виде обидных сентенций, слетал свою первую заправку на резервном борту.
Засыпая, я опять услышал ностальгический перестук вагонных пар «Орша-Донецк».
«Ты скажи, там, моим, что я вернулся. Мне так этого не хватало …».
Двадцать девятое марта нас встретило чистым небом и видимостью без ограничения. Прогноз погоды, доведённый нам на вчерашней смене, оправдался полностью. Пройдя обязательную процедуру медконтроля, уже привычно потянулись на тренаж. Самолёты со вчерашнего дня с ЦЗТ не убирали – третья эскадрилья вчера не летала, а «предварялась» на вторую смену, так что, идти сегодня было недалеко. По-очереди с Жёриком отработали действия при взлёте с конвейера, точнее, повторили их, так как этот элёмент мы досконально отработали ещё на тренажёре. После тренажа Гера отвел меня в сторону:
- Говорил с начальством на счёт тебя. Не убедил. Никто не хочет брать на себя ответственность и сократить твою вывозную. Сказали, что минимум должен отлетать в любом случае, и это не обсуждается. Но я по-прежнему убеждён, что десятка полётов тебе вполне было бы достаточно.
Сегодня я опять лечу с разлёта, но в этот раз был вторым в очереди. Пока рулили, Гера говорил, что попозже, когда мы немного поднатореем, разлет станет более активным: на полосу будут выпускать сразу несколько бортов, занимающих положение в шахматном порядке. Ну, чтобы не задувало движок от впередистоящего аэроплана. И, как только разбегающийся самолёт поднимает носовое колесо, следующий по-очереди отпускает тормоза. Процедура разлёта будет сокращена глобально.
И вот я уже со знанием дела выруливаю на ВПП, и точно устанавливаю самолёт по оси – предыдущая смена дала свои положительные результаты. Нам нарезали вторую зону. Взлетаем, набираем высоту, отворачиваем на курс шестьдесят.
- Центр зоны Хомутовка. Азимут семьдесят два градуса, дальность тридцать шесть километров. Ближняя граница – Калиновка, дальняя – Романово. Северная – Дубовица, южная – Стрекалово, - не дожидаясь вопроса от Геры, без запинки доложил я.
- Хорошо. А какая ещё особенность этой пилотажной зоны?
А какая ещё? Я пожал плечами, вроде штурман эскадрильи Молчанов ничего особого ней не говорил.
- Она расположена в РСФСР. Мы сейчас пересекли границу с Россией.
А, ведь, точно! Я на своей «пятикилометровке» только сейчас разглядел тонкую пунктирную линию между Сумской и Курской областями. Прикольно!
- Летаешь сам, я только помогаю. При необходимости. С этого полёта начинай учиться выдерживать место в зоне. Как выдерживать место в зоне по ограничительным азимутам, если за них выходишь? Я на предварительной вам об этом рассказывал.
- Надо крутить от азимута, если мы летим от аэродрома, и на азимут, если на аэродром.
- Правильно. Вот и строй задание по этому принципу.
Ну, хоть сегодня я имел возможность разглядывать земную поверхность, испещренную дорогами, лесопосадками и изъеденную оврагами. Гера большей частью молчал, изредка одергивал меня, когда я допускал значимые отклонения от параметров полёта или слишком близко приближался к границе зоны.
- На сколько нам можно выйти из зоны, чтобы не отхватить предпосылку за нарушение схемы воздушного движения?
- На пять километров,  - отвечаю.
- А какое сейчас село под нами?
Я кратко взглянул карту, засунутую под  наколенный планшет:
- Ярославка, вроде?
- Точно. А на каком расстоянии она расположена относительно северной границы?
Я опять обратился к карте. От Дубовицы, расположенной на северной границе зоны, «пятикилометрового» сантиметра не было.
- Километра три?
- Приблизительно так. Ещё немного, и мы с тобой наскребем на предпосылку от Молчанова. Пикируй параллельно границе, боевой разворот будет вправо. В простых условиях стыдно выходить из зоны, когда ориентиры как на ладони. Запрашивай конец задания и выход на радиомаяк. Будем учиться заходить на посадку по системе с прямой. Слушай и делай, что буду говорить.
Руководитель ближней зоны разрешил выход на привод на высоте тысяча восемьсот метров. Мы на тренажёре, конечно, неоднократно отрабатывали этот метод захода на посадку. Я раскрыл свой наколенник на соответствующей схеме и слушал Геру.
- После пролета дальнего привода, когда стрелка начнет крутиться, включи секундомер… Разворот на курс триста двадцать два… Две минуты сорок секунд истекли, крути вправо с креном двадцать, со снижением до полутора тысяч… На посадочном довернись вправо на двойную поправку, вышли левее… Тридцатисекундная горизонтальная площадка, гаси скорость до триста тридцати, выпускай шасси… Скорость двести восемьдесят – закрылки во взлётное положение… Доложи РП о снижении… До тысячи метров вертикальная десять метров в секунду. Прибери обороты, не гони скорость – сейчас закрылки уберутся! Ну вот, убрались! Гаси скорость и выпускай заново…. Тысячу прошли, уменьшай вертикальную до пяти метров. Её выдерживаем до высоты шестьсот… Чуть оборотики добавь, скорость выдерживаем всё ту же, двести восемьдесят.... Вот, прошли высоту шестьсот – дальше заход как обычно.
До ближнего по подсказкам Геры дошел самостоятельно, но далее управление он своим присутствием ощутимо разбавил. Я, вроде уже стал видеть высоту начала выравнивания и главное то, в чём заключалась специфика посадки с пологой глиссады - она была довольно простой и надежной. Сначала снижаешься в точку, удалённую от торца на полторы сотни метров. Потом плавно выравниваешь, для чего достаточно точку снижения перенести в район торца. В итоге, если всё правильно сделаешь, завершаешь выравнивание на авиационном  метре при проходе входных призм. Запомнить этот «авиационный метр» на первоначальном этапе очень здорово помогают угловые размеры аэродромных плит. Далее остаётся только добирать ручку, создавая посадочное положение. И нет необходимости радикально ломать глиссаду, как это было на Як-52. Главное в этом деле – выдержать заданный угол снижения и скорость, в чём, собственно говоря, и заключается самое сложное. Если выполнить все эти условия - приличная безопасная посадка будет обеспечена. То, что в очередной раз сейчас и свершилось: с очень даже немалым посадочным углом мы раскрутили колеса на траверзе «выноса», где всю смену с микрофоном наготове сидит помощник руководителя полетов. Также с удовольствием для себя отметил, что Гера досаживает самолёт одним длинным и плавным движением. И, конечно же, с разочарованием - мне это пока недостижимо. Я ещё долго на посадке буду добирать ручку ступенчато, то задерживая её – давая самолёту снижаться, то опять тянуть на себя, когда он начинает «сыпаться». Кстати, к большой радости моё ранее приобретённое «чувство земли пятой точкой» потихоньку возвращалось.
- Красиво! – восхитился я, понимая, что есть необходимость возобновить тренировки по аэроклубовской методике «хождения по углам», используя для этих целей фанерную модель ВПП, уложенную на крыло самолёта. Чтобы так же, как по ниточке, научиться снижать самолёт после прохода дальнего привода.
- А как ты хотел? – услышал довольный голос из задней кабины. – Учись, студент!
Заруливаем на привычную седьмую заправочную колонку, где уже ждёт Жёрик с наглухо застёгнутым зэшником, шлангом кислородной маски, переброшенным через руку, и надетым ППК, свисающий зелёный хобот которого болтается до самого колена. Иваныч, подняв руку с отверткой, показывает, что готов нас встречать, и обозначает собой направление заруливания. Колодки расставлены заранее, но не факт, что я на них сейчас попаду. Как можно плавнее давлю на гашетку тормозов, стараюсь после остановочного кивка не подбросить носовое колесо. Иваныч ныряет под крыло и ставит дополнительную колодку сзади колеса: плоскость ЦЗТ имеет незначительную выпуклость, и после останова двигателя самолет может откатиться назад. Через положенные две минуты охлаждения «пламенного мотора», переключаю секундомер для замера выбегов роторов, и жду, когда Иваныч, стоящий возле сопла, стукнет по обшивке отверткой. Вылезший из своей кабины Гера ожидает меня возле самолёта и, распечатывая свежую сигаретную пачку, что-то говорит Жёрику. Первым всегда останавливается ротор низкого давления.
«Сорок девять», - отмечаю про себя.
И через несколько секунд повторный стук:
«Пятьдесят шесть».
Устанавливаю брошенные мне Иванычем чеки, спускаюсь на бетон, снимаю опостылевший ППК. И, как обычно, «разрешите получить замечания!». Принимаю очередной втык за огрехи, а их, как всегда, немало. Это и не выдерживание места в зоне, и скорости на посадочном курсе, в результате чего автоматически убрались закрылки. И, конечно же, основная моя проблема ещё с аэроклуба, так сказать, «старая ноющая рана» – слабый добор ручки на посадке. Тем не менее, всё проходит в довольно спокойном и обстоятельном режиме. И я стал всё больше и больше убеждаться в том, что Гера совсем не такой, как показался сразу. Нормальный. За нас переживает. Отличный лётчик. И это было здорово, так как подсознательно я его, конечно же, сравнивал со своим первым аэроклубовским инструктором. Да и его отношение к нам заметно потеплело - всё-таки мы с Жёриком уже имели определённый лётный опыт, и ему с нами было намного легче, чем его коллегам, начавших возить с нуля. Вон, Олег Карлюгин за отбойником, судя по нездоровому бордовому оттенку его физиономии, опять выслушивает от своего шефа что-то очень громогласное и обидное. А Димка Сидоренко снова весь полёт мучился от тяжелейшей формы кинетоза, из-за которого не может полноценно работать в кабине.
Иваныч, прервав мои мысли, суёт мешочек с кассетой САРППа:
- Отнеси на объективный. И пулей неси сюда свежую.
Объективный контроль, состоящий из молодых девчонок, по просьбе обольстительного Геры даёт «добро» на вылет уже через несколько минут. И он, на ходу надевая ЗШ и наскоро докуривая сигарету, быстрым шагом движется к нашему «72-му», в котором уже давно сидит Жёрик.
- Запрашивай!
Вместе с Иванычем выпускаю их в полёт. Сейчас бы что-нибудь перекусить, но стартуху привезут только через час. Хожу по ЦЗТ, «летая» наколенником, продумываю порядок построения задания в зоне, чтобы из неё опять позорно не вывалиться. Заодно вспоминаю всё то, что Гера говорил в полёте, чтобы постараться это учесть в следующем – он опять у меня будет в зону. Через сорок минут заруливает Жёрик и устало снимает кислородную маску. На его раскрасневшихся щеках отчётливо отпечатался след от замшевого обтюратора – уж больно туго он её притягивает. Хотя, думаю, я притягиваю не слабее. Воткнув по сигарете в зубы, они уходят за отбойник разбирать полёт. Я опять несу на объективный брезентовый мешочек с кассетой САРПП и помогаю Иванычу с заправкой. И вот опять в задней кабине гремит ремнями Гера. Всё идёт своим чередом, как об этом когда-то сказал итальяшка Фома Аквинский: «нон прогрэди эст рэгрэди» - «не идти вперёд — значит идти назад».
В этот раз нам дали четвёртую зону с центром над Рыльском. Есть такой древний городок в Курской области. Пока крутились над ним, я увидел прямо в центре города огромный силуэт пассажирского Ту-114. Причём, никакого аэродрома рядом не было. Оказалось, по словам Геры, что здесь находится старейшее в стране авиационно-техническое училище гражданской авиации. И эта «тушка» - живой экспонат на учебной стоянке.
Ближе к обеду болтать начало ощутимее – почти апрельское солнце стало активнее, интенсивно выпаривая из грунта влагу после снежной зимы. До ближнего привода я уже доходил свободно и без внешнего побудительного воздействия. И лишь только после его прохода в сотворении правильного профиля снижения и посадки ощущал деликатную помощь задней кабины.
- Ермак, стартуху привезли? – сладко потягивается в своей кабине Гера, пока Иваныч помогает ему освободиться от привязных ремней. Жёрик утвердительно кивает, хватает кассету САРПП, бегом тащит ее на объективный контроль – отлаженная система работает без сбоев. Замеряю выбег роторов, спрыгиваю на бетон, снимаю ППК. В этом полёте он давил вполне приемлемо, Иваныч по моей просьбе слегка подкрутил клапан автомата давления.
- Пошли есть яйца. Как ощущения? Как считаешь, получается у тебя?
Пожал плечами. Что я ему должен ответить? В полёте ковыряюсь, из зоны старался не выходить. На посадке… Ну, что на посадке… До торца, вроде, более-менее, долетаю, а там механически тяну ручку, полагаясь на свои внутренние ощущения и чуткий патронаж Геры. Как-то так…
Следующая моя заправка – два круга через проруливание по аэродрому. И она уже будет третья за сегодняшнюю смену. И потом ещё одна такая. Во, блин, как за нас взялись! Четыре заправки за одну смену! Так и вылететь недолго! В хорошем смысле, надеюсь,  самостоятельно…
Опять встречаю из полёта Жёрика. У него на физиономии отражено редкое для него позитивное настроение. Видимо, и у моего другана всё клеится. Занимаю еще тёплое кресло и жду привязывающегося Геру, только что отпустившего Жёрика в столовую на обед. Как же время на полётах быстро летит! Уже полсмены отлетали!
- Работаешь самостоятельно по-максимуму. Я вмешиваюсь по-минимуму.
И опять два круга, растянутых на целых сорок минут из-за паразитического проруливания по аэродрому. Если бы не это – можно было бы ещё дополнительный круг слетать. Но, ничего, на следующей смене мы сядем на конвейеры – производительность прохождения вывозной программы существенно возрастёт.
- Высоковато торец проходишь. И скорость тоже великовата. Немножко придавливай самолёт перед самым торцом, и, если пока заданную скорость держать у тебя не получается, на секунду раньше начинай прибирать обороты. На секунду, а не так как Ермак за сто метров до торца! Понял меня? Иди быстро обедай, времени мало.
- А вы?
- С Ермачиной сначала слетаю. Сгоняю в столовку перед твоей крайней заправкой.
Бегом в столовую, бегом обратно. Благо, что бежать пару-тойку минут, до прилёта Жёрика успеваю пообедать. Встречаю и сразу вынимаю кассету САРППа – прошу девчонок проявить и расшифровать как можно быстрее, мол, «капитан Герасименко очень просил». Красавец Гера у них в фаворе, и через пять минут в журнале объективного контроля появляется положительная запись об исполнении полёта без замечаний и отсутствии отказов матчасти. Гера Жёрика терзает недолго и торопливым шагом, обняв за плечи Шестопалова, берёт курс на столовую. Мы быстро заправляем самолёт, хорошо, что при полётах по кругам крыльевые баки не нужны. Вскоре вижу спешащего Геру, на ходу надевающего зэшник. Прыгаю в кабину, чтобы успеть пристегнуться и пройти коротенький инструктаж, заранее вживаясь в образ предстоящего полёта. По старой аэроклубовской привычке анализирую условия на посадке, отмечая обычное к полудню усиление ветра. Он, кстати, сейчас стоит строго по полосе, что существенно упростит мои мытарства на посадке. Запрашиваю и запускаю, пока Гера гремит ремнями и что-то тихо говорит Иванычу.
Взлетаем, садимся, обруливаем аэродром по длиннющей магистральной рулёжке, и, пропустив Босова, опять занимаем взлётную. Дожидаюсь, пока он выдаст в эфир «Полосу освободил».
- 88-му взлёт!
- 88-ой, встречный десять, взлёт разрешаю!
Взлет на реактивном самолёте по ровной бетонке, по-сравнению с  поршневым на грунтовом аэродроме – настоящая песня для души. Просто и красиво. Засвежевший встречный ветер существенно сократил длину разбега, а болтанка, формируемая им, почти не мешала пилотированию более скоростной и тяжёлой машины. Запрашиваю первый разворот. Отмечаю про себя, что Гера молчит. Чуть ли не с самого запуска двигателя. Молчал он и при заходе на посадку, когда я немного левее мазанул мимо посадочного, но сразу же взял поправку вправо. Последовательно выпускаю шасси, механизацию и, как положено, делаю площадку на двухстах метрах перед дальним приводом. Гера здесь всегда что-нибудь, да скажет, настроит, так сказать, на предстоящую посадку. Но он, по-прежнему, играет в молчанку. Непонятно… И в управлении его я не чувствую, такого раньше не было. Странно всё это как-то... Срабатывает маркер дальнего, я запрашиваю посадку и получаю разрешение. И вот здесь задняя кабина оживает:
- Старт-2, 88-му помогите на посадке!
-169-ый, понял! – в эфире узнаю голос Иваськевича, в этот момент сидевшего в кресле помощника руководителя полётов.
До сих пор та посадка перед моими глазами. Немного нервничал, в пределах разумного разбалтывая самолёт. Подошел чуть выше требуемого, не стал вымудряться и незначительно придавливать самолёт перед торцом, как рекомендовал Гера, чтобы пройти его пониже. Обороты убрал над входными призмами и сразу же потянул ручку на себя. Несколько высоковато получилось – увидел это вовремя, незначительно толкнул РУС от себя, дал самолёту снизиться. Но, как всегда происходит из-за слегка повышенной вертикальной скорости - немного не добрал и сел с незначительным плюшком. ПРП Иваськевич молчал и не подсказывал, на основании чего сделал вывод, что безопасная посадка всё же состоялась. Во, блин! Во, дела! Сел! Без Геры! Заруливаем. Выключаемся. Сходим на бетон, и вплоть до этого момента молчавший Гера, наконец-то, заговорил:
- Ну что, обещал я тебе, что ты полетишь самостоятельно уже на десятом полёте? Я обещания держу. С этого дня всю оставшуюся вывозную летаешь сам. Я в кабине буду присутствовать формально. Так сказать, «на всякий пожарный случай».
Позже мы узнаем от Иваськевича, что Агейко Гере за самодеятельность и нарушение методики лётного обучения хотел вкатать выговор, но за него заступился Доминас, руководивший полётами. Да и наш командир звена внёс своё веское слово, сказав, что «Пожитков справился на «отлично». А сидевший рядом с ним на «выносе» хронометражист и меланхолик Карлюгин впал в очередную свою вечернюю депрессию, и лёжа на койке, опять во всеуслышание ныл: «Вон, Пожитков уже сам садится! А я ещё рулить никак не научусь…». И рассказал, что на той посадке Гера демонстрировал свободные руки, подняв их над бортами. А наш прекрасный кэз Иваськевич в своём репертуаре выдал, что Герасименко на посадке крутил ему дули. Ну, а мне было без разницы, кто и что там крутил. Я, конечно же, был безмерно счастлив. И тот полёт – ещё одно из самых ярких воспоминаний из моей жизни, прожитой в небе.
А вот и уютный ночной перестук вагонных колёсных пар! Всё, я спать…
Сегодня тридцатого марта будет большая предварительная на пятницу тридцать первого и субботу первого апреля. Оба дня – первые смены. После завтрака без напоминаний двинулись к КДП, ожидая подхода наших инструкторов. По привычке построил звено, но Иваськевич махнул рукой, мол, сразу валите по классам. Пока Гера был на постановке задачи, мы с Жёриком расписали в тетрадках очередные полёты в зону и по кругу, так как до самого самостоятельного вылета иных разносолов, кроме пары полётов в зону под шторкой, не будет. Минут через двадцать заявился Гера, как обычно грохнув своим портфелем о стол.
- Летаем завтра и послезавтра, пока без изменений. Но Степко сомневается на счет субботы, говорит, что с севера подходит мощный циклон, который наши планы может подпортить. Расписывайте зону и круг по первому упражнению.
- Уже расписали.
- Ну, и правильно. Здесь сидеть до обеда. После него сразу идём на нашу эскадрильскую стоянку проходить тренаж. Самолеты  будут там, их вчера с ЦЗТ убрали.
-  Сегодня летает третья эскадрилья?
- Да, освободили для них место.
- А чего их разведчик не взлетает?
- Решили начать без разведки, погода пока звенит. А, вот, нам с субботой может не повезти, Степко редко ошибается. Тем не менее, готовимся на два дня работы. Ермак, завтра с разлёта идешь на привод наблюдающим. Но сначала инструктаж у ПРП, не забудь. Пожитков, отлетываешь свою заправку и быстрым оленем бежишь его менять, но также проходишь через «вынос». Да, ещё, с завтрашней смены начинаем летать зоны с двумя прицепными кругами через конвейер. Готовьтесь.
Гера сел на свой стул, достал из портфеля наши лётные книжки, журнал хронометража и начал их заполнять. Я увидел, как в раздел «оценка полёта» он мне нарисовал трояк. Перехватив мой взгляд, усмехнулся:
- Не можете вы на второй смене полётов получать оценки выше. Нас не правильно поймут. Ладно. Не переживайте, со следующего месяца трояки периодически будем разбавлять четвёрками.
Покончив с нашими книжками, Гера взялся за свою. Я её украдкой разглядывал  – она была совершенно другого формата, в полтора раза толще. Он быстро занёс в неё свои инструкторские заправки с нами и одну коротенькую на себя, которую умудрился урвать вчера меньше, чем за полчаса до конца смены - Гера продолжал осваивать предельно-малую высоту.
- Завтра летаю по «сто седьмому». Вчера допуск расписал, - доложил он нам. – Когда вылетите самостоятельно – сразу же сдавайте Журенко зачёт по задней кабине. Буду брать вас с собой в составе экипажа.
- А, что, так можно? - недоверчиво спросил Жёрик.
- А, разве вы в аэроклубе не летали в составе экипажа? – изумился я.
Жёрик недоумённо пожал плечами.
- В общем, на ближайшую перспективу задачу я вам поставил. Не затягивайте, это в ваших же интересах.
Я всё больше и больше убеждаюсь, что отношение Геры к нам в корне изменилось. Он стал часто шутить, а иногда рассказывать о своём курсантском прошлом. Оказалось, что в своё время Гера поступил в барнаульское и отучился там целых два года. Но в восемьдесят втором в ВВС произошли какие-то организационно-штатные мероприятия, и было принято решение о расформировании курса одного из лётных училищ страны. Выбор пал Алтайский край. Вот и разъехались они по другим лётным училищам, будучи уже третьекурсниками. Гера в составе небольшой группы попал в Чвачу. Третий курс на МиГ-21 отлетал в Ивангороде, четвёртый уже в Умани. Много рассказывал про Умань и её знаменитейший парк Софиевка, исполненный в греческом стиле, с его искусственными водопадами и подземной рекой. Которому, кстати стукнуло почти двести лет, и в стране старше его был только Нижний парк Петергофа. Ну, и как в этом дендрарии, прятавшись от начальства, они пили пиво и портвейн,. А также общались с местными девицами на полном укромных мест Острове любви, он, кстати, именно так и назывался, и до которого можно было добраться только на лодке. Так же он рассказал, что за грунтовой полосой аэродрома «Умань» есть достопримечательность – особый штрафной окоп, в стародавние времена выкопанный, и потом бесчисленным поколением «двоечников» из года в год реставрировавшийся. И все заходящие на посадку экипажи могли любоваться им в виде слова «мудак».
Незаметно подошло время обеда и последующего за ним тренажа. Мы с Жёриком привычно оккупировали обе кабины, а Гера в это время, как обычно, с фуражкой на затылке, поднятым воротником и руками в боковых карманах куртки, смеялся вместе с Иваськевичем и Воробьёвым, слушая от него свежий анекдот. Вскоре, посмотрев на свои штурманские часы (между прочим, предмет моей зависти) махнул, мол, выползайте и валите на КДП - тренажу конец.
Сидим в классе, ждём его с черновиком плановой.
- Пожитков через час тридцать со мной летишь зону с двумя кругами с конвейера. Ермак, перед началом полётов подходишь к майору Васильеву – он завтра ПРП, получаешь от него инструктаж, и бегом перемещаешься на ближний привод. Там солдатики покажут твоё рабочее место и как пользоваться селектором. Пожитков, отлётываешь свою заправку и быстро его меняешь. Ермак, опять скачешь сюда и летаешь то же, что и твой братан, но только через три двадцать. Записывай. Назавтра это всё. Вопросы?
- А почему так мало? – возмутился я.
- Кто-то же должен наблюдать за колёсами? Следующий раз пойдут ветровцы или воробьёвцы, а вас трогать не будут всю смену. Налетаетесь ещё. Больше нет вопросов? Тогда они есть у меня. Начинаем контроль готовности. Ермак – порядок выполнения взлёта с конвейера…
Контроль готовности на второй предварительной подготовке уже не был таким истерическим, как в прошлый раз. Или мы адаптировались, или к нам присмотрелись, что, скорее всего, было истиной. Даже общий контроль готовности в классе предполётных указаний мне показался заметно лояльнее предыдущего. Было очевидно, что Доминас остался доволен результатами предыдущих двух смен полётов, и общим положением складывающихся дел.
Утро встретило нас обильными перистыми облаками и густой дымкой. Из занятий по метеорологии я знал, что пришедшая перистая облачность – это предвестник приближающегося фронта, а дымка – результат выхода тёплого влажного воздуха на холодную подстилающую поверхность. Иваськевич традиционно построил нас аллее у входа в УЛО, уже от себя лично объявив то, что мы с Жёриком сегодня удостаиваемся чести первыми в звене поработать наблюдающими. И то, что погода явно портится, поэтому, чтобы отлетать всю плановую – «по стоянке и на объективный гонять быстрее сперматозоидов, и полностью взвалить заправку самолётов на себя», чтобы наши наземные няньки на такие пустяки не отвлекались. Ну, это и так было понятно, и уже отработано.
Тренаж опять проходил на нашей эскадрильской стоянке, и разлёт произойдёт отсюда же. И первым две свои коротенькие заправки отлётает Гера - будет крутиться на предельно-малой высоте вокруг трубы котельной. Вскоре завыл турбостартером разведчик погоды с Доминасом и Супруном - без разведки сегодня нельзя. На предполётных указаниях внимание было заострено на плохую видимость, и необходимость чёткого выдерживания режима снижения на посадочном курсе вкупе с точным исполнением команд руководителя зоны посадки. Ну, и, как обычно, при ухудшении метеоусловий – немедленный доклад руководителю полётов, и будет приниматься взвешенное решение на ограничение или прекращение полётов. Сегодня, кстати, летаем с основным сто шестьдесят вторым стартом, и Гера сказал, что должны включить ПРМГ. Жёрик, сунув мне свой зэшник, понёсся на «вынос», где его на инструктаж уже ждёт немного нудный второй кэз Васильев.
Через час встречаю Геру, и, не дожидаясь полной остановки двигателя, уже тащу заправочный шланг и, предварительно заземлив его о носовую стойку. Вижу, как Иваныч показывает мне руки, расставленные в стороны аки крылья. Сообразить не сложно – заправлять придется ещё и концевые крыльевые баки. Гера быстро покидает кабину, относит свою кассету на объективный, и, не снимая ЗШ, жадно курит за отбойником. Показывает мне, мол, как заправишь, не жди меня, сразу прыгай в кабину.
Запускаемся, в темпе выруливаем – скорость подходит к сотне. Занимаем взлётную за несколько секунд до выхода из второго разворота заходящего на посадку борта с Колей Суковым. Доминас, сидящий в кресле руководителя полётов, направляет нас в пятую зону.
- Центр зоны Глухов.
- Пять километров южнее Глухова, - поправляет меня Гера.
- Да, точно… Азимут центра зоны двести десять, дальность двадцать семь.
- Хорошо. Зона самая близкая, набираем высоту на максимале.
Через пару минут докладываю о занятии зоны и с любопытством сверху рассматриваю крутящийся в вираже древний русский город.
- В нём старейший в стране пединститут, который в своё время закончил Довженко, конечно же, названный его именем. Сейчас здесь учится исключительно женское население. Надо будет подсказать замполиту, чтобы он вас туда отвез на случку, -  хмыкнул в задней кабине Гера.
Конечно же, этот исторический населённый пункт был известен не только старейшим двухсотлетним «педом». Но ещё и тем, что он всего лет на двести моложе Чернигова, и даже постарше Москвы будет. Хотя, это опять же, по некоторым упоминаниям из летописи отдельно взятого монаха из града Владимира. Но если следовать археологическим изысканиям, то люди здесь жили уже в шестом веке. Глухов известен ещё также и тем, что в восемнадцатом веке более сорока лет был столицей левобережной Украины и резиденцией тамошних гетманов, в том числе и резиденцией соратника Петра Первого Ивана Скоропадского, со своими казацкими полками отличившегося в Полтавской битве. Так сказать, «принял эстафету» от разорённого предателем Мазепой города Батурина. Однако вскорости гетманщина вместе со столицей в Глухове была упразднена лично Екатериной Великой. С тех пор древнейший городишко прекратил своё индустриальное и политическое развитие, что даже Тарас Шевченко в одном из своих произведений писал, мол, не прошло и ста лет, как Глухов «из резиденции малороссийского гетмана сделался самым пошлым уездным городком».
- Вон, смотри, видишь ангары? Западнее города? Здесь ракетчики-стратеги стояли. Между прочим, это был самый первый полк в СССР с межконтинентальными баллистическими ракетами.
Простенькое задание мы открутили минут за десять и запросились на выход – дорога каждая секунда, тем паче, что под перистой облачностью с северо-запада начала накатывать средняя кучевка. Но мне было проще – свой план я уже отработал, а если смену отобьют пораньше – меньше придётся торчать на приводе наблюдающим. Нам дали выход в расчётную точку через радиомаяк. Разворот на посадочный выполняли уже в облаках, провисания которой достигали высоты круга.
- По-хорошему, надо бы перейти на плановую СМУ. Но, конечно, никто этого делать не будет. Запроси снижение в развороте до шестисот. Надо сесть пошустрее, а то заправка Ермачины может накрыться.
…Через двадцать минут я, запыхавшийся, добегаю до ближнего привода и с сотни метров ору ему, мол, бегом, Гера уже в самолёте ждёт! Жёрик, посадив за зрительную трубу местного солдатика, рванул мне навстречу. Ору ему вслед, что его горшок висит на левом ПВД нашего «72-го». Да уж, и в авиации иногда приходится побегать.
- Здорово, мужики! Я – Лё… Серёга! - представляюсь двум постоянно живущим на приводе бойцам. - Ну, показывайте, что и как у вас здесь …
Работёнка оказалась совсем несложной. Сидишь на табуретке под навесом от солнца и дождя, и через ТЗК – «трубу зенитную командирскую» смотришь в сторону посадочного курса, выискивая там самолёты, заходящие на посадку. И как только убедишься в том, что у него выпущены колёса и механизация крыла – нажимаешь кнопку селектора, и докладываешь ПРП о том, что «шасси, закрылки выпустил». И ищешь на посадочном курсе следующего. Интенсивность полётов высокая, и бортов, одновременно заходящих на посадку, может быть три, а то и четыре. А если кто-то мостится ещё и с прямой, то на посадочном курсе вполне может появиться ещё дополнительная парочка. Так что, клювом щёлкать нельзя, ибо сразу же по селектору прилетит:
- Наблюдающий, мать твою!!! Ты, что спишь там?! Сейчас на тебя самолёт сядет!!!
Ну, и, вполне ожидаемо, на разборе полётов будет нелестное продолжение. Но я не люблю «провисать» на таких мелочах, и своевременно обнаруживаю, что какой-то умник после дальнего привода не выпустил закрылки в посадочное положение. Докладываю, и через пару секунд самолёт «вспухает» - закрылки в положение сорок четыре градуса послушно пошли. Да сколько такого потом было…
Смену умудрились отлетать, и даже закончить минут на двадцать раньше. Нас разогнали по групповым классам, а инструктора двинулись на предварительный разбор полётов. Вскоре заявился Гера  с плановой назавтра. Завтра у нас с Жёриком по две заправки – зоны с двумя конвейерными кругами. Наблюдающими, как и прогнозировал Гера, на привод пойдут ветровцы Ивкин с Сидоренко. Очередной особо не напрягающий блиц контроль готовности к полётам от Геры, и «до завтра, без опозданий». Жёрик опять выклянчивает у него сигарету, что даже мне за него становится стыдно:
- Жора, их же в чепке полно!
- У меня деньги кончились.
- Понятно, - отвечаю, - тебе надо выбирать, либо видики смотреть, либо курево покупать…
В первый день апреля смена, ожидаемо, не состоялась. Мы проснулись под барабанную дробь крупных капель по стеклу, и ветра, свистящего в рассохшихся оконных рамах – своеобразная первоапрельская шутка от природы. Бегом, под свинцовой истекающей дистиллятом облачностью, переместились в столовую, где Доминас официально объявил отбой полётами и назначил нам парко-хозяйственный день. А инструкторам – спецзанятия по безопасности полётов, и готовится к убытию в Конотоп на выходные. Ну, а я поздравил себя с первой отбитой училищной лётной сменой. Интересно, много их ещё будет?
В воскресенье до обеда мы решили сходить в Эсмань в местную церквушку и поставить свечки во благо успешного прохождения вывозной программы. После обеда, когда просохла земля, гоняли футбол между звеньями и с братской третьей эскадрой. Я, в основном, болтался на снарядах, а Жёрик впервые продемонстрировал на турнике свою фирменную склёпку в демисезонной куртке и сигаретой в зубах. Вечером у нас был праздник - на ужине впервые в жизни нам выдали шоколад! По целой плитке великолепного куйбышевского на нос! И весь вечер в клубе, где опять организовался видеосалон, слышалось шуршание фольги и невнятные разговоры.
В понедельник Гера протянул мне новенький шлемофон, пахнущий нафталином и ещё каким-то ароматом, которым в обязательном порядке пропитана атмосфера складов лётно-технического имущества. Ему, всё-таки, удалось заменить мой старый с дефектным правым наушником.
- Сегодня на тренаже обязательно проверь. Меня уверили, что должен быть исправным.
До обеда наводили порядок, основательно подпорченный субботним ненастьем. После обеда выдвинулись на аэродром, где нас сегодня ждёт большая предварительная на целых три смены кряду: на четвертое, пятое и шестое апреля. Гера пошёл на постановку задачи, бросив нам – «что расписывать – знаете».
Однако через несколько минут он вернулся и объявил:
- Завтра после выполнения задания в зоне отрабатываем заход на посадку и посадку с имитацией отказа двигателя. Готовьтесь. В руководстве этот  момент подробно отражён – изучите, и чтобы как от зубов отскакивало. Я за плановой.
Открываем с Жёриком свои буквари. В принципе, всё понятно, тем более что этот раздел мы уже не раз просматривали. По сути дела, это что-то вроде знаменитой «афганской посадки».
- Пожитков, завтра с разлёта зона с двумя кругами. Выход из зоны и посадка, как сказал ранее, будет с имитацией. Далее через два сорок ещё три круга. Ермак, теперь ты записывай…
Гера отнес плановую, и вскоре вернулся со своим неизменным потёртым штурманским портфелем.
- Пожитков, начинай рассказывать технику выполнения захода на посадку с задросселированным двигателем. Ермак, будь готов продолжить. Вставать не надо.
- Место третьего разворота – КУР двести семьдесят, либо девяносто, в зависимости от старта.
- Старт сто шестьдесят два.
- КУР будет… двести семьдесят!
- Дальше.
- Удаление по РСБН девять километров. Высота в начале третьего разворота должна составлять тысяча шестьсот метров, скорость триста. Крен в развороте до сорока. Разворачиваемся на дальний привод, на КУР ноль.
- Ермак.
- Перед четвертым разворотом на высоте тысяча сто - тысяча двести метров выпустить шасси и закрылки во взлетное положение. Установить скорость двести восемьдесят. При проходе дальнего привода на высоте девятьсот - тысяча выпустить закрылки в посадочное положение. Выдерживать скорость постоянной двести восемьдесят.
- Пожитков, там есть предупреждение. О чём оно?
- Э-э-э… А, при заходе на посадку с остановленным двигателем высоты начала третьего и четвертого должны быть увеличены на триста метров!
- Продолжай.
- Снижаться в точку от ВПП, удаленную на двести – триста метров. Проход ближнего на высоте двести пятьдесят метров…
- Как определишь эти триста метров?
- Треть расстояния между торцом полосы и ближним приводом.
- А скорость прохода ближнего какая?
- Двести восемьдесят. На высоте сто метров выполнить первое выравнивание таким образом, чтобы самолет снижался в точку, удалённую от полосы на двести метров…
- На сто – двести метров. Так в руководстве написано.
- На сто-двести…
- Ермак, продолжай.
- На высоте восемь-десять метров выполнить второе выравнивание и посадку.
- Скорость какую будешь держать перед выравниванием?
- Как обычно, двести сорок. И расчёт нужно строить с перелётом.
- А зачем?
- Чтобы создать запас по пилотированию.
- А если, уж, сильно перестарался с перелётом? Как будешь выкручиваться?
Жёрик замолчал, роясь в голове.
- Скольжением, - шепчу я ему и дёргаю за рукав, - как на Яке делали…
 - Правильно, Пожитков, скольжением. До высоты полста метров. А если и это не поможет, то, как будем выкручиваться? Правильно, прекращаем этот цирк, выводим обороты максимал и шлёпаем на второй круг. В следующий раз получится. Повторите ещё раз, чтобы всё было чётко, как по руководству. Доминас на общем контроле готовности обязательно спросит. И ещё. С задросселированным движком будем выходить из зоны, а не так, как это расписано в руководстве – с третьего разворота. Поэтому запоминаем: высота в этом случае должна быть дальность до «точки» плюс тысяча метров. То есть, если до аэродрома дальность по РСБН сорок, а высота должна быть плюс тысяча, так сколько, Пожитков, это будет?
- Пять тысяч метров!
- Да, ты, прям, профэссор математики!  Всё, берём горшки, погнали на тренаж.
Предварительная подготовка становилась обыденным делом, размеренным и деловитым. Как и анонсировал Гера, Доминас поднял нас с Жёриком, и мы по-очереди, во всеуслышание доводили, как будем садиться, если у нас «крякнет» движок. Как оказалось, мы с ним первые, кто эту посадку завтра будет отрабатывать.
Четвёртого апреля опять было облачно, и по моим прикидкам её было не менее восьми баллов. День стал длиннее, и мы теперь первую смену летаем с восьми утра. Видимость слегка подпортила дымка, и очевидно было то, что сегодня опять будем летать по плановой сложных условий, раз больше половины её – это полёты в зону. И вновь я открываю смену, прослушав привычное «Четвёртое апреля, московское время восемь часов, начало полетов первой смены. Я, «Степной-старт», 88-ой, зона четвёртая, взлетайте!». Через несколько минут, пробив облачность, в разрывах которой эпизодически просматривался Рыльск, занимаем центр зоны.
Кстати, Рыльск – тоже очень интересный город. Как и о Глухове, первое упоминание о нём изложено в летописи всё того же владимирского монаха, однако, древнее городище здесь уже существовало издревле – с самого седьмого века. Город известен своим уроженцем Григорием Шелиховым – мореплавателем и первопроходцем, основавшим первые поселения на зачем-то ставшей супостатовской Аляске. Вот так то…
Десять минут виражей, пикирований с горками и боевыми разворотами в условиях нехилой болтанки, и я запрашиваю выход из зоны с имитацией отказа двигателя. Четырех километров высоты для такой дальности будет достаточно, ставлю РУД на малый газ, вдруг слышу голос Геры:
- Выпусти тормозные щитки.
- Зачем?
- Чтобы компенсировать тягу на малом газе. И, не забывай, что при останове двигателя у нас вываливается аварийный генератор. А он имеет нехилое лобовое сопротивление.
Выпущенные тормозные щитки, оказываются, создают препротивную вибрацию. Неожиданно… Нижняя граница облачности сегодня была в районе двух тысяч, так что на «точку» мы вывалились уже при полном визуальном контакте с землёй. Садиться «с горы» мне очень понравилось. Пусть даже перелетели метров двести-триста, но энергоемкости тормозов и длины ВПП хватало за глаза. Садиться таким макаром было и по нраву самому Гере, любителю всяческих разнообразий, и в будущем мы частенько при выходе из зоны будем запрашивать имитацию отказа двигателя, что, в принципе, методикой лётного обучения не лимитируется. На что даже Иваськевич ему скажет:
- Вова, не переусердствуй! Пусть сначала нормально научатся садиться!
- Научатся, - уверено рубил «Вова».
Вторая заправка с тремя кругами прошла под облаками и с вполне приемлемой для наших учебных задач видимостью. И у меня в лётной книжке, которую Гера вместе с наливной ручкой торжественно вручил накануне, в графе оценок за полёты  впервые появились четвёрки.
- Заполнять свои лётные книжки теперь будете сами. Трояки с четвёрками за полёты чередовать, примерно, на два трояка - одна четвёрка. Вылетите самостоятельно – тогда можно все полёты оценивать на «хорошо».
Постепенно и полёты становились рутиной, но в хорошем смысле этого слова – «часто». Каждое утро перед первой сменой в четыре тридцать начиналось с того, что одно из наших тел, первым продравши глаза, почёсывая задницу и зевая, врубало магнитофон. И, ставший гимном утреннего пробуждения французский «Вояж», заранее с вечера перемотанный на начало, поднимал всю оставшуюся матерящуюся сонную братию. На подъем, кстати, из постоянного состава к нам уже давно никто не приходит. Быстро умывались и, чтобы далеко не ходить, в целях маскировки пользовались утренним туманом, оправляя малую нужду тут же за дальним углом барака. Увы – такова проза лагерной жизни. И эта история будет иметь некое продолжение. В столовую шли толпой, никто строями нас уже не водил, но для приличия перед столовкой обозначали собой бредущую не в ногу колонну по трое, дабы возле неё кто-то обязательно будет курить, возможно, даже из начальства – старались сильно не хаметь. К концу завтрака апрельское солнце уже уверенно пробивалась сквозь поднимающийся туман, переформатирующийся в облака, а концу разведки погоды метеоусловия приобретали вполне себе рабочее «ПМУшное» состояние. Что в соответствующей графе наших лётных книжек записывалось, как «0;10», на скупой авиационной символике обозначающей количество облачности  0 баллов, видимость более 10-ти километров.
Сегодня  пятого апреля мы с Жёриком закрасили в своих графиках всего лишь по одной заправке – зоне с двумя прицепными кругами, после которых Гера заступил в состав группы руководства в качестве дежурного штурмана, сменив на его посту инструктора Зии Ключникова. Ну, а мы с Ермачиной до конца смены на приводе опять наблюдали за заходящими на посадку самолётами, для разнообразия прихватив с собой мой «Зенит». Оно, конечно, немного было обидно, но, как всегда, есть позитивный момент даже в самых грустных ситуациях – мы весь день смотрели телевизор. Старый ламповый допотопный, который солдатики, обитающие на приводе, специально для этого выставили в окно своего жилого вагончика. Ну, ещё и обед нам сюда привезли, не надо было бить копыта до столовой. И не без сожаления оторвались от белесого тусклого экрана древнего лампового чудовища, когда по селектору услышали голос помощника руководителя полётов - «наблюдающие, свободны!». Быстро переместились в наш класс, принялись расписывать давно приевшееся упражнение номер один.
- Завтра летаете опять по одной заправке – зона с двумя кругами. И опять на привод на целую смену. На эту неделю всё. Седьмого числа будет день работы на авиационной технике – пришли какие-то бумаги по осмотру матчасти и проведения дополнительных тренажей. Зато в субботу состоится большая предварительная на целых три лётных дня следующей недели - понедельник, вторник и среда. В понедельник, понятное дело, будет вторая смена. В среду двенадцатого апреля после полётов… Ермак, что это за день?
- День космонавтики.
- Правильно. Вот в это день космонавтки после смены опять будет большая предварительная подготовка на очередные два лётных дня – четверг и пятницу. Пожитков, сколько смен получается?
- Пять! – быстро прикинул я.
- Пять. Так что, на следующей неделе налетаетесь «мама не горюй», во всех сменах вы участвуете. Давайте быстренько пробежимся по контролю готовности…
Завтра, дождавшись взлёта двух зелёных ракет, я отпустил тормоза с триста сорок вторым стартом и, после набора высоты полторы тысячи, запросил отход в седьмую пилотажную зону. Что, вообще-то, было не очень логично, так как первого взлетающего с разлёта, как правило, направляли в первую.
- Центр зоны Шостка, азимут - двести девяносто, дальность – сорок, - по установившейся привычке доложил я Гере.
- Смотри. По ближней границе - не заходи за эту «железку». По дальней – за реку Десна, вон она блестит. Много рукавов. По северу – за вон тот лесной массив. По югу – за деревню Воронеж.
Да, кстати, здесь есть свой Воронеж, но он размерами не больше среднего хутора.
- Что в Шостке за предприятие, знаешь?
- Знаю, «Свема».
- Что производит?
- Плёнку для фотиков.
- И не только. Но еще и для САРППа, и фотоконтрольного прибора на прицеле. Давай, крути задание.
Городишко Шостка расположен на одноимённой реке, являющейся притоком Десны. Известен не только своей фотоплёнкой, но ещё и тем, что здесь с восемнадцатого века был старейший завод по производству пороха, который в будущем одарил этот городишко статусом центра химической промышленности. Ну, и, конечно же, тем, что здесь, летая в местном аэроклубе, начал свой славный путь в небо будущий Трижды Герой Советского Союза Иван Никитович Кожедуб – один из самых результативных лётчиков-истребителей Великой Отечественной. В мире авиации известен также тем, что имел на своем боевом счету сбитый первый в мире реактивный самолёт Ме-262, а также пару американских «Мустангов», недалёкие пилоты которых в небе Берлина приняли Ла-7 Ивана Никитовича за фашистский «FW-190». Говорили же им, дурням, что надо учить матчасть! Остались бы живы. Но, увы, это, же американцы, «титульная нация»… Но он с ними ещё разок поквитался, когда командовал 64-ым авиационным корпусом в Корее под псевдонимом «Крылов». Тогда его лётчики одержали двести шестнадцать воздушных побед, потеряв всего двадцать семь машин и девять погибшими.
Смена шестого апреля закончилась очередным совместным с Жёриком бдением на ближнем приводе за заходящими на посадку самолётами, и просмотром по тамошнему еле живому «Горизонту» скудных советских телепередач. Утром седьмого, изобразили подобие утренней физической зарядки, в течение которой я по-чесноку заставлял себя бегать, всё ещё пытаясь нивелировать свой главный спортивный недостаток «хреновый бегун». После завтрака потянулись к КДП, чтобы по привычке разбежаться по групповым классам, но были остановлены Доминасом, объявившим построение. Подобные эскадрильские мероприятия здесь были крайне редки, и проводились по какому-нибудь существенному поводу. Слово взял замполит. Как оказалось, он сегодня утром имел неосторожность зайти за дальний угол нашего барака. И только что вылеченный от насморка нос выдал к его мозг тревожные сигналы присутствия миазмов определённых продуктов человеческой жизнедеятельности. Минут пятнадцать распинался о том, что мы будущие офицеры, элита армии и прочая. Взывал к нашей совести и благоразумию, заострял внимание на том, что именно упорядочением сиих явлений человек отличается от животного. Закончил тем, что если кого-то увидит за этим непотребством – «заставит за мерзким углом всё перекопать и купить ящик «Шипра», чтобы им эту землю удобрить». После чего в классе Гера поведал нам схожий случай из своей курсантской жизни.
Дело было в Ивангороде на третьем курсе. Они также от лени ходили справлять малую нужду не в отдельно стоящий сортир, а за угол барака. Где их вскорости обнаружил замполит – и эти истории схожи своей банальностью. В наказание курсантского люда он поставил задачу за выходные вырыть яму для нового туалета 3х3х3 метра размерами. Общими силами приказ замполита был выполнен. В понедельник утром на построении данного представителя политической кузни, почему-то, не оказалось. Найти его долго не могли, пока кто-то, утомлённый безуспешными поисками, не решил посетить отхожее заведение. Пропажа сразу же была обнаружена в свежевырытой яме возле старого туалета, который идеолог марксизма на свою голову решил посетить в тёмное время суток.
Поржали, Гера, когда у него было хорошее настроение, много чего смешного рассказывал. А  оно у него с течением прохождения нами вывозной программы явно улучшалось. Всё-таки, аэроклубовцы в группе - подспорье для инструктора исключительной полезности, и это не обсуждается
- А, вообще, с этим делом надо быть поосторожнее, -  резюмировал Гера, - можно некисло опозориться. Помню, был случай в Конотопе. Прилетели мы с Иваськевичем, и он отошел за отбойник. Пристроился, расстегнулся, расслабился и, вдруг, видит, девчонки с объективного контроля мимо идут. Стыдно ему, видите ли, стало, и он опустил светофильтр зэшника, в надежде, что его не узнают. Вдруг слышит:
- Здравствуй, Серёжа!
Гера посмотрел на нас, недоумевающих, всем своим видом выражающих, мол, смеяться нужно после слово «лопата»?
- Ну, вы и тугие! На горшке же сзади фамилия написана! Ладно, давайте на тренаж.
В субботу с утра на территории лагеря был проведён короткий часовой ПХД, и после обильных дождей буйно полезшая трава в будущие парково-хозяйственные дни предвещала нехилый трудовой десант. Затем до обеда небольшая по времени предварительная подготовка с учётом вчера пройденных тренажей, и лётно-инструкторский состав убыл в Конотоп на выходные. А мы услышали, как на стоянке запустился очередной борт, который туда же перегонят Агейко с Гололобовым. Доминас на эти выходные остался ответственным и, после обеда махнул рукой, мол, валите, занимайтесь своими делами. Но дел у нас – выбор невелик: футбольное поле и спортгородок, Ну, еще, импровизированный авиамодельный кружок под негласным руководством Клочкова с его постоянным членом Босовым - они постоянно строгали «элки», и даже на заказ. У Димки с собой был необходимый набор инструментов, клеёв и красок. Даже самодельный из шариковой ручки аэрограф. Хоть конструкция его была до ужаса примитивной, но при должном навыке работала вполне достойно. И вот при всех этих ограниченных полевых условиях, они умудрялись делать очень даже пристойные и качественные модели. И, что особо было интересно, максимально подробно отрабатывать интерьеры кабин, вплоть до имитации приборных досок и красных держек катапультного кресла. И всё это было в семьдесят втором масштабе. На животрепещущий и издавна волнующий вопрос – «когда нас отпустят в Глухов?», Доминас ответил безапелляционно – «когда вылетите самостоятельно». Ну, заодно добавил, мол, скажите спасибо, что разрешаем сюда приезжать видеосалону, всё ж таки военный объект. Так что, полтора дня выходных третьей недели пребывания на аэродроме «Свесса» прошли в обычном режиме – немного спорта и много-много сна.
Новая рабочая неделя началась без погодных капризов, и понедельничная вторая смена стартовала без задержек по варианту простых условий. Сегодня мы с Жёриком летаем по одной заправке – стандартную зону с двумя прицепными кругами, и потом наступает ночная часть плановой таблицы, которую на посту наблюдающего за самолётами, заходящими на посадке, мы будем делить с вместе братьями Стрельцовыми. Сегодня я опять посетил самую дальнюю и самую северную пилотажную зону с номером «один», и центром над населённым пунктом Середина-Буда. По сравнению с Рыльском и Глуховым этот городишко был относительно молодым, и основан старообрядцами с беглыми крестьянами всего-то в семнадцатом веке. Знаменит тем, что во время Полтавской битвы здесь находилась штаб-квартира Петра Первого. Ну и в будущем тем, что стал малой родиной диссидента Сергея Ковалёва, известного своей деятельностью в области антисоветской пропаганды, за что и получил причитающиеся семь лет. А также его деструктивной ролью в обоих чеченских конфликтах, и личной приближённостью к Джохару Дудаеву.
Одиннадцатого и двенадцатого апреля летали в привычную первую смену и, почему-то, с Жёриком нам нарезали только круги. А вот тринадцатого числа было поинтереснее, так как мы приступили к полётам под шторкой, задействовав для этого самую южную пятую пилотажную зону, которая ближе к Конотопу. Шторку без предупреждения Гера закрыл сразу после взлёта. И в таком состоянии под незначительные его понукания мы дотопали до Глухова, и там я сотворял неглубокие виражи, наборы и снижения, а также вывод из сложного положения. Которое, собственно говоря, особо сложным и не было. Да и принцип вывода из него ничем не отличался от «яковского», так что, процесс затруднений не вызвал. Впрочем, не скажу, что приборные полёты были для меня в диковинку, хотя, вот, в наглухо закрытой кабине – это да, это было впервые. Но этот полёт мне запомнился совершенно другим, к чему, конечно же, мы заранее подготовились на предварительной, подробно и детально разобрав все нюансы и особенности:
- Доложи, в пятой закончил, отход на «Кожимит», - и Гера убрал шторку.
«Кожимит» – это стартовый и постоянный позывной конотопского аэродрома на первом канале, до которого от Глухова пилить почти сотню километров. Расстояние для авиации, конечно, не ахти какое, но я ещё в жизни не отходил на такую дальность от своей «точки». Получив от руководителя полетов «…шаю, по заданию», перешел на первый канал и, пока Гера удерживал самолёт, по бортовому шильдику перестроил радиокомпас и РСБН на конотопские данные, и накрутил на высотомере давление семьсот шестьдесят миллиметров ртутного столба.
- «Кожимит-старт», я 88-ой, с «Муксуна» с курсом двести двадцать пять на тысяча пятьсот по стандарту, под ваше управление. Прошу условия подхода…, - немного заикаясь, повторил фразу за Герой.
- 88-ой, управление подтверждаю, на тысяча пятьсот подход разрешил. Давление на «точке» семьсот сорок восемь запятая семь, посадочный семьдесят шесть, - сразу же откликнулся офицер боевого управления конотопского полка, отвечающий за руководство дальней зоной.
- «Кожимит-старт», 88-му снижение шестьсот на привод…, - продолжаю повторять за Герой, заодно накручиваю давление аэродрома кремальерой высотомера и посадочный курс на НПП. Занимаю шестьсот, пытаюсь смотреть по сторонам - шутка ли, идём на запасной аэродром! Как поётся в одной широко известной в узких кругах песне:
«…Не всегда удачен вылет,
Не всегда все «по нулям».
Уж не грезилось мне ныне
Прошвырнуться по гостям…».
- 88-ой, ко второму с курсом двести сорок разрешил!
- Вон, смотри, слева и вперёд по борту вертолетная рембаза. А вот эта бетонка – бывавшая взлётно-посадочная полоса ещё времён войны. Видишь на ней тёмные пятна?
- 88-ой, на втором шестьсот!
- 88-ой, влево на посадочный!
- Это заделанные воронки от бомб. Сейчас там стоянка первой и четвертой эскадрильи. А когда бахнул Чернобыль, на этой бетонке от радиации отмывали вертушки. И если пройтись  по ней с счётчиком Гейгера, то в местах, где они стояли, он будет зашкаливать.
Однако… Ну его нахрен, этот Конотоп! Пусть сами здесь летают! Хватит с нас радиоактивного Гончаровска!
- 88-ой, на посадочном! - продолжаю вести радиообмен. Мне, понимаш, работать надо, а не по сторонам глазеть.
- А вон справа впереди – наши дома. Видишь? Вон, моя пятиэтажка с жёлтыми стенами. Жаль, балкона не видно, он с другой стороны.
- 88-ой, дальний, шасси выпустил закрылки полностью, проход!
- А, вон, озерцо! Там мы с Федоренко иногда рыбачим по выходным…
- 88-ой, на первом!
- Эх, хорошо дома…
- «Кожимит-старт», с вами работу закончил, отход на «Муксун»!
Летели назад уже в более спокойном режиме и без комментариев Геры, перестроив радиокомпас и РСБН обратно, на «Свессу». Я смотрел по бортам, по возможности сличая карту с местностью, как и было положено по навигаторской науке. Что вкупе с облачностью оказалось совсем непросто. Линия нашего обратного маршрута проходила между древнейшим городом Малороссии Путивлем и гораздо более молодым Кролевцом. О Путивле я слышал сызмальства, прочтя книгу Петра Вершигоры о Ковпаке «От Путивля до Карпат». Ещё по курсу истории он был известен мне тем, что был одним из первых из городов Малороссии, сдавшихся Лжедмитрию во время Смуты, а также центром кровавого крестьянского восстания в начале семнадцатого века под предводительством Ивана Болотникова. Ну, а Кролевец также был на моём слуху с самого раннего детства, но только своим знаменитым кролевецким рушником, которым моя деревенская бабушка облачала икону в красном углу своего дома. И вот мы подлетаем к Глухову:
- Должи: «Муксун-старт, с Кожимита, полторы по стандарту, под ваше управление, прошу условия подхода и посадки».
Опять накрутил давление, но уже своего аэродрома, заодно посадочный курс, и перешел на наш рабочий канал:
- 88-ой, на рабочем, разрешите в расчетную.
- 88-ой, разрешил ко второму со снижением до шестисот.
- Понял.
- Ну, и чего задёргался? Ничего страшного, что не через привод пойдём, а стразу ко второму. Я же тебе ориентиры показывал?  Нет? Вон, смотри, видна Марчихина-Буда, довольно крупное село. А правее его большая поляна в лесу, там еще несколько домов, видишь?
- Вижу.
- Вот это хутор Ломленка, и место второго разворота. Шуруй прямо туда. Когда же вы, наконец, запомните ориентиры? На ближайшей предварительной с Ермачиной будете мне рисовать ориентиры по кругу, чтоб не расслаблялись. Всё, подходим к высоте шестьсот, доклад.
Ага, расслабишься тут… Еще и Гера шторку опять закрыл, почти до самого ближнего дошёл под ней. В общем, долетели, сели, зарулили, выключились. Как будто и не было ухода на запасной аэродром.
- Разрешите получить замечания? – снимаю потный шлемофон и пятерней причёсываюсь. Да, зарос, однако… Надо опять идти на поклон к Клочкову. Если его уговорить, то вполне нормально может подстричь. Кстати, был случай, когда по какой-то очередной ерунде разругавшийся с Клочковым Жёрик об этой услуге попросил меня. Я по-чесноку ответил, что этим никогда не занимался, и, мол, быть беде. Однако он был настойчив, заранее согласившись с вероятным неприемлемым результатом, уверовав меня, что ни в коем случае не обидится, что бы я на его голове не соорудил. В конечном итоге уговорил. Я подстриг. Как говорится, «художник видит по-своему». После этого Жёрик со мной две недели не разговаривал. А Герасименко с Иваськевичем во всю глотку над ним ещё долго ржали и предлагали мне на достигнутом не останавливаться.
Но вернёмся на ЦЗТ и к Гере со мной.
- Справишься, если, вдруг, угонят на запасной?
- Должен…
- Должен…, - передразнил он меня. – Надо быть абсолютно уверенным в этом, иначе, как вас самостоятельно выпускать? Ладно. Давай, иди, готовься к завтрашним полётам. И найди мне Ермака, что-то я не увидел его у самолёта.
- Жрёт, наверное, в столовой? - предположил я.
- Тем хуже для него. Да вон он, с заспанной рожей с «квадрата» еле плетётся! Сейчас я ему устрою. Ермак!!! Ноги в руки!!! Бегом!!!
Ну, а моя эпопея на сегодня завершилась. Было интересно, тем более что я побывал в Конотопе, пусть даже без тактильного контакта с ним. По словам Геры, этот городишко был знаменит тем, что историки никак не могут определиться с путём происхождения его топонима. И до сих пор выплясывают с бубном вокруг трех версий: или здесь утонула конница монголо-татарского ига, или такая печальная история произошла уже с кортежем Екатерины Великой. И, дескать, она тогда воскликнула – «что же это за место  такое, где кони тонут!?». А, может быть, название городишки произошло от давным-давно пересохшей речушки Конотопка, в которой, по всей видимости, опять когда-то чьи-то кони всё-таки утопли. И ещё Гера сказал, что Конотоп – это единственный город в стране с населением менее ста тысяч, в котором есть трамвайное сообщение.
Четырнадцатого апреля у меня опять случился очередной день рождения, и я переступил девятнадцатую ступень своей жизненной лестницы. В ознаменование этому событию Иваськевич вывел меня на всеобщее обозрение с самыми искренними словами поздравления, половина из которых были матерными, но абсолютно не обидными и очень даже смешными - мне нравилась его юморная манера общения. Ну, и с главным пожеланием  - вылететь самостоятельно, не нагребя «допов», ну, «если только чуть-чуть, с писю комариную». И, видимо, в подарок я сегодня летаю всего одну зону с одним кругом, проведя в небе аж целых сорок семь минут. Ну, и последующих шесть часов до конца смены наблюдающим на приводе. В общем, спасибки, вам, тащ майор, за доброту, за ласку… Хотя и то хлеб, как говорится: в недалёком будущем главные замполиты ВВС родят приказ вообще запрещающий летать в день рождения.
Тем не менее, насыщенная пятисменная неделя осталась за плечами, и моя лётная книжка потяжелела на добрых четыре с половиной часа налёта. В принципе, для одной лётной недели очень даже неплохо. Ну, а Гера, впервые проверяя качество ведения моей лётной книжки, отодрал за корявые буквы, и наказал то, что я должен в корне изменить подход к служебной каллиграфии. Видите ли, мою «книжку стыдно даже в сортире на гвоздь повесить». Принял к сведению, решив её заполнять наклонным чертёжным шрифтом, раз прямым не получается, который, кстати, неплохо освоил ещё в школе на соответствующем предмете. Удовлетворённый Гера отвязался раз и навсегда, сказав, что теперь исполнение текстуальной части черновиков плановой, очередь воспроизводства которых свалится на наше звено в следующую неделю, будет  моей основной функцией. В общем, час от часу не легче… Да, уж, в армии нельзя проявлять никаких талантов.
Очередные выходные прошли без особых новшеств, и включили в себя устоявшиеся мероприятия по уборке территории, баню, отсыпанию и футболу, мячик для которого щедрой рукой пожертвовал замполит. Робкие поползновения на счет активного изучения района полёта путём посещения Глухова опять жёстоко были отметены, всё с той же непререкаемой формулировкой: сначала - самостоятельные вылеты, к которым мы, кстати, неуклонно приближаемся. И первые ласточки уже должны полететь на следующей неделе. И это перспективное событие воспринималось по-разному. Аэроклубовцами относительно спокойно, ибо они были более-менее уверены в себе. «Нулевиками», понятное дело, откровенно нервно, и кое-кто из них уже настраивались на «допы». А Карлюгин степень своего переживания вознёс до предельных значений, объективно понимая то, что к финишу вывозной программы так толком ничему и не научился. Что неприкрыто демонстрировал его инструктор между вылетами, громогласно и с великой долей раздражения. И мы уже понимали, что Карл – наиболее вероятный кандидат на списание по лётной неуспеваемости, ибо небо – оно не для всех. Не очень хорошо дела обстояли и у Димки Сидоренко, почти из каждого полёта привозившего целлофановый пакет с б/у харчами, что не давало ему нормально работать в кабине. Мне было искренне жаль его, тем более что он был нормальным пацаном и хорошим товарищем. Но в искоренении этой особенности организма, ему, конечно, никто из нас помочь мог. Он каждый день до изнеможения тренировал себя специальными упражнениями, и наивно полагая, что это поможет, на полётах толком ничего не ел. Вот такая беда, несмотря на то, что Сидор был лучшим в группе на лопинге и филигранно крутил сальто на батуте.
В понедельник была предварительная, и она мне запомнилась тем, что в наш класс, где мы мирно расписывали подготовку, шумно ввалился матерящийся Иваськевич:
- Вовка!!! – так по-свойски он позволял себе обращаться к Гере - они дружили, абсолютно не обращая внимания на присутствующих подчиненных. – У тебя Пожитков собрался самостоятельно вылетать, а со мной проверку на целесообразность ещё не летал!!!
- Серёга, я, что ли, плановой занимаюсь, или ты с Доминасом?! – возмутился Гера.
- Пожитков!!!
- Я!
- А ты чего своему шефу этого не подсказал? А?! Ты же, вроде, уже не новичок в нашем безнадёжном деле? Значит так, завтра со мной летишь в зону на проверку целесообразности дальнейшего лётного обучения. Проснулись, бля, в самом конце, вывозной программы… Быстро расписывай в книжку проверку технику пилотирования!
Иваськевич также шумно покинул наш класс, продолжая сокрушаться и тихо материться.
- А как её расписывать? – ошеломлённый, спрашиваю Геру.
- Открываешь раздел книжки на странице проверок техники пилотирования и в соответствующих столбцах пишешь дату, тип самолета. Потом в основном самом широком столбце словами прописываешь «число», «передняя кабина», «день», «метеоусловия» и «высота полёта». Затем берёшь КУЛП, и все элементы полёта, какие там указаны, переносишь в книжку каждый раз с новой строки, а справа через чёрточку оставляешь место для оценки. В самом низу пишешь «Вывод» и строчкой ниже «Общая оценка», а еще строчкой ниже «Командир звена майор Иваськевич». И оставляешь место для его закорючки.
А, вот, завтра я летаю под самую заглушку! Целых четыре заправки! Первая – с кэзом на проверку. Потом с Герой в зону под шторкой и в конце плановой  - две по три круга с конвейера. И окончательно стало очевидно – меня интенсивно гонят к самостоятельному вылету. И, скорее всего, это свершится на уже текущей неделе.
К сожалению, вторник восемнадцатого апреля встретил нас промозглым дождём и завывающим ветром. В кубрик на подъем зашел сам Доминас, объявил, что полётам на сегодня кранты, и что плановая в полном объёме переносится на завтра, заодно отодрав за бардак в спальном помещении. Короче говоря, события сегодня будут развиваться по плану нелётного дня, и после завтрака мы перемещаемся на аэродром на дополнительную подготовку. Хорошо, что я в расписанной проверке по технике пилотирования не додумался проставить дату, а то её бы пришлось выводить хлоркой.
Девятнадцатого апреля погода была диаметрально противоположной вчерашней. Светило яркое солнце, и Бойко обещал полное вёдро до самого конца недели. Летать с Иваськевичем показалось мне немного напряжнее, чем с Герой. Словоохотливый и матершинный командир звена всё время что-то говорил и спрашивал, не всегда лицеприятно комментировал мою работу, довольно часто вмешиваясь в управление, что в полёте Герой было большой редкостью. Но, в конечном итоге, проверку техники пилотирования оценил на «хорошо», зафиксировав её выводом – «разрешаю дальнейшие полёты по упражнению № 1», которых, кстати, осталось всего-то с пару штук. Ну да, мы же эту проверку должны были слетать ещё в начале вывозной, а не под занавес её, что командиры успешно «прощёлкали». Ну, а с меня… Ну, а с меня-то, какой сейчас спрос?
Опять сходили с Герой в зону под шторкой, которую он мне закрыл сразу же после уборки шасси и открыл над ближним. Справился нормально, тем более что приборный полёт с заходом на посадку до ближнего привода мы досконально отработали ещё на тренажёре. И тяжёлую, но очень продуктивную смену я завершил кругами, с глубоким удовлетворением записав в свою лётную книжку сегодняшний «взрослый» налёт в три часа сорок шесть минут.
Двадцатое апреля, как и гарантировал Бойко, встретило нас «жесточайшим ПМУ», и абсолютным штилем, здесь крайне редким. Опять полетел в зону с Иваськевичем, представившего меня к дальнейшей проверке командиру эскадрильи – так полагалось по методике обучения. И потом три круга уже с Доминасом. Полёты с ним толком не помню - он всё время молчал, и только на посадках я ощущал его незначительное присутствие в управлении. Ну, это нормальное явление, даже проверяющие почти всегда помогают молодняку в полёте на самых сложных этапах - процесс обучения всё ещё вершится. И вот в моей лётной книжке красуется уже третья проверка за эту неделю с резолюцией командира эскадрильи: «Общая оценка – «хорошо». Представляю на проверку командованию полка».
- Ну что, Пожитков, - вечером в класс с черновиком плановой ввалился Иваськевич, - хана тебе! Вовка, с разлета с ним на семьдесят втором в зону с двумя кругами. Пожитков, потом резвой блохой перепрыгиваешь на шестьдесят четвёртый, и с подполковником Агейко летишь три круга на допуск. И всё, Сергей Евгеньевич, «или на щите, или под щитом» - рисуй красным два кружка по второму упражнению с обруливанием. Володя, проверку техники пилотирования пусть распишет правильно, проконтролируешь лично – начальству придется подсовывать. А оне иногда такие капризные… Кстати, три круга с Агейко уже будут не вывозными, а контрольными, так и должно быть отражено в тетрадке подготовки к полётам, и в лётной книжке. Пожитков, - Иваськевич упёрся в меня своим колючим взглядом, - идёшь первым. Самым, первым, если ещё не врубился! Оправдай доверие! Готовься.
И вот наступил долгожданный день - двадцать первое апреля. Погода блистала, а набравшая силу трава и листва уже придавали планете полноценную летнюю окраску. Восходящие потоки от прогревающейся земли делали свое дестабилизирующее дело и изрядно мешали архисложному процессу лётного обучения. Но мне уже учиться было поздно, так как сегодня, при благостном стечении обстоятельств, после двухлетнего перерыва я опять буду покорять небо в самостоятельном полёте. И вновь, с перечёркнувшими небо двумя зелёными ракетами, распечатываю смену с триста сорок вторым стартом.
- Двадцать первое апреля, московское время восемь часов, начало полётов первой смены, я – Степной-старт. 88-ой, взлетайте, зона номер один!
Отпускаю тормоза, борт слегка потащило влево, хотя на дворе полный штиль – видимо, сказалось неравномерное растормаживание колёс. Взлетаем, переходим в набор высоты.
- В наборе держи скорость четыреста. Это хорошо, что нам дали первую зону, быстро управимся. Выполняешь по одному виражу сорок пять, шестьдесят, один пикир-боевой, и сразу запрашивайся домой, - из задней кабины даёт указания Гера.
- К чему такая спешка?
- Ты же хочешь в эскадрильи вылететь первым? Думаешь, только тебя сегодня выпускают? Ключников своего рыжего обормота тоже сегодня представляет на вылет. Давай, на ближней границе зоны начинай задание, доклад…
Пять минут в зоне, и мы сразу падаем в круг на шестьсот метров.
- Запрашивай второй!
Выполняю второй разворот на удалении шестнадцать вместо положенных двадцати двух, тем самым подрезая выходящего из пятой зоны Зию с Ключниковым. Сели. Конвейер. Взлетели.
- Запрашивай первый! – в азарте орёт в задней кабине Гера, как только убрались закрылки. – Не спи, Лёлик!!!
Вот те, на, и он туда же.. Лёлик…
- Скорость четыреста, впереди на круге никого нет! В развороте погасишь! Запрашивай второй!
Второй разворот в этом заходе был уже на дальности четырнадцать. В крене выпускаю тормозные щитки, затягиваю РУД на малый газ, энергично снижаюсь, практически пикирую. Посадочный курс заняли на дальности десять и пяти сотнях метров высоты, чудом не раскочегарив скорость до автоматической уборки закрылков. Следом второй разворот запрашивает Зия, между нами не более шести километров.
- 88-ой, дальний шасси выпустил, закрылки полностью, посадка! – звучит мой доклад. Между прочим, крайний на вывозной программе. Следующий полет, как сказал Иваськевич, уже будет не вывозной, а контрольный.
 - 88-ой, посадку разрешил, ветер встречный слева до семи метров!
Сели. Пробег. Освобождение полосы.
- Давай по полёту, пока рулим. Боковик усилился. Учитывай это при построении круга. От первого до второго подбирай угол сноса, чтобы пройти траверз на меньшей дальности, чтобы тебе потом на втором развороте не корячится. На посадочном сразу же прикрывайся креном и углом сноса, и не забывай про повышенные обороты  - скорость с боковиком будет интенсивнее падать, особенно, после дальнего. Старайся делать так, чтобы Агейко молчал, и тебе не подсказывал, он этого не любит, но, кстати, и сидит до последнего, не вмешивается. Не переживай, с ним летать нормально. В общем, летай с ним, как со мной, и всё будет в ажуре. Шестьдесятчетверка стоит на соседней с нами колонке, и вон, кстати, Агейко уже идет. Рули в темпе, сначала надо ему представиться.
Заруливаем. Выключаемся, спрыгиваем на бетон, не дожидаясь выбега роторов. С неснятыми зэшниками, подхватив свое лётное имущество, быстро идём навстречу проверяющему.
- Товарищ подполковник, представляю курсанта Пожиткова на проверку! – вместо меня докладывает Гера.
- Готов?
- Так точно!
-  Пожитков, меня в кабине нет. Если я там, хоть на секунду, появлюсь – получишь дополнительные полеты. В кабину. Герасименко, встречаешь нас с его книжкой.
- Есть!
Пулей запрыгиваю за борт и мгновенно пристегиваюсь – впору участвовать в соревнованиях. Да и, что там говорить, азарт Геры захлестнул и меня. Не дожидаясь, пока в задней кабине умащивающийся Агейко перестанет греметь замками, запрашиваю запуск. Хорошо, что борт уже летал с кем-то из ветровцев – греть не надо. Быстро выруливаю, и, забыв, что в задней кабине сидит проверяющий, даю самолёту коксу, как этому меня приучил Гера. Потом спохватываюсь, слегка притормаживаю, но вроде Агейко молчит. Техник на ПТО, видя в кабине старшего авиационного начальника, быстро обстучав отвёрткой самолёт по установленному маршруту, подчёркнуто чётко и уставно дал разрешение на дальнейшее руление. Рулю дальше, прослушивая эфир на счёт болтающихся на посадочном курсе бортов. Вроде никого не подрежу.
- 88-му, на взлетную, по кругу шестьсот!
Получаю разрешение, лихо разворачиваюсь в направлении взлета, чётко установив носовое колесо по осевой линии.
- 88-му, взлёт!
Отпускаю тормоза, привычно создаю взлетное положение, и, чувствую, что-то не то в поведении самолёта! Передняя стойка слишком легко поднялась, чего на такой скорости и быть не должно! Отрыв также произошёл на меньшей скорости и с гораздо меньшим углом атаки! От догадки меня бросило в холодный пот, и я бросаю быстрый взгляд на пульт управления закрылками. Точно! Закрылки, каким-то хреном, оказались в посадочном положении! Во, блин, дела! Мы их во взлётное положение выпускаем ещё на стоянке, потом нас ещё раз проверяют на ПТО! Как же они, мать их, оказались в посадочном положении?! Вот это попадос… И, самое главное, блин, с проверяющим… На выпуск в первый самостоятельный, блин… Эх…
Убираю закрылки сначала во взлетное положение и через секунду полностью. Задняя кабина, что удивительно, пока молчит. Лечу по кругу расстроенный, максимально быстро ворочаю шариками в голове, чтобы ещё где-нибудь не облажаться, хотя понимаю, что я уже достаточно провис, и со спокойной совестью получу «допы».
Захожу на посадку, сажусь, как обычно, с небольшим аккуратным плюхом. Закрылки переставляю во взлётное положение, взлетаю с конвейера. Стараюсь делать всё как можно чище, чтобы хоть как-то в глазах начальства реабилитироваться, авось нарежет дополнительных полётов не так уж много. Второй круг – точная копия первого. На третьем круге перед траверзом неожиданно ожила задняя кабина:
- Запроси имитацию отказа двигателя.
Запрашиваю, получаю «…шаю, по заданию». РУД уходит на малый газ:
- Куда будешь планировать?
 Отчаянно кручу башкой. Подо мной только квадраты полей с зеленеющей травой, и обрамлённые лесопосадками. Отворачиваю самолёт в сторону от круга и какого-то хутора в несколько дворов, направляю в первый попавшийся овраг, пусть горит там - посадка на Л-39 вне аэродрома запрещена.
- Туда…
РУД пошёл вперёд, а РУС в сторону круга и с набором высоты. И опять гробовое молчание задней кабины.
Третий финальный заход, и очередная посадка с очередным небольшим плюхом – точная копия двух предыдущих. Заруливаем в полном молчании. Рядом с встречающим техником Гера, Иваськевич, Жёрик и небольшая кучка зевак от нашей братии. Вежливо дожидаюсь, когда Агейко покинет заднюю кабину, хотя капитан корабля это должен делать последним. Ну, да ладно, не до морских сейчас законов. Спускаюсь на землю и, приложив в воинском приветствии к неснятому горшку руку, убитым голосом докладываю:
- Товарищ полковник. Курсант Пожитков. Разрешите получить замечания.
- Ну, давай, ты мне их сам расскажи, - ну очень любит начальство самокритику.
- На посадке…
- Стоп. Полёт начинается не с посадки. Уж, будь добр, давай с самого начала.
- Взлетели с закрылками в посадочном положении…, - понурив плечи, пробормотал я
- Что?! – шепотом зашипели переглянувшиеся Гера с Иваськевичем.
- Товарищ полковник, - отодвинул меня в сторону техник «шестьдесятчетверки», - у этого борта такая особенность. У него, пока рулишь, от тряски закрылки могут вывалиться в посадочное положение. Уже которую неделю бьемся, причину ищем. Все знают, и вам должны были доложить. А курсанта, видимо, забыли предупредить. Моя вина…
- Мда? Ну и что? Всё равно должен был контролировать. Герасименко, разберёшься. По  полёту. Слетал, конечно, грязноватенько, но устойчиво и полностью без внешнего воздействия. Боковой ветер усиливается, учитывай это…
Я его слушал, и было очевидно, что меня выпускают! Через колонку Зия с Ключниковым, нервно поглядывающий на меня, уже получал замечания от выпускающего его Доминаса. Понятно было, что в силу своего характера он больше всех горел желанием оказаться на самом верху пьедестала «первых ласточек». И поэтому больше таращился в мою сторону, нежели выслушивал постоянно одёргивающего его командира эскадрильи – «Зиядханов! Я кому это сейчас говорю?!». Но хорошо, что в авиации существует определённая иерархия, и проверяющего с большими погонами всегда пропустят первым.
- Герасименко, его книжку, - Агейко поставил подпись и напротив «Общая оценка» размашистым почерком вывел «Хорошо», а в строчке «Вывод» - «Разрешаю тренировочные полёты двумя разворотами на 180 в ПМУ». – Оценку по элементам распишите сами. Пожитков, повнимательнее и не забудь про закрылки. Вперёд!
- Быстрее  в кабину!!! Первым будешь!!! – практически пинками подгоняет меня Гера. – Сейчас Доминас рыжего оболтуса отпустит!
Как сайгак запрыгиваю в самолет, и, не до конца пристегнувшись, выбрасываю чеки кресла, за что Гера демонстрирует мне свой боксёрский кулачище.
- 88-ой, запуск, сам! – слово «сам» теперь будет звучать в  самостоятельном полёте при каждом докладе. И для руководителя полётов это будет обозначать определённый приоритет при организации воздушного движения. Быстро прогоняю процедуру запуска с опробованием, запрашиваю руление.
- 88-му, руление разрешил!
Всё, Зия, не судьба! Теперь ты меня точно не обгонишь!
На ПТО уже знакомый техник, видя меня одиноко сидящего в кабине, показывает кулак с оттопыренным большим пальцем и мизинцем – международный знак «проставы». Быстро оббежав-обстучав, даёт разрешение на дальнейшее руление. Перед самой взлётной проверяю закрылки – точно, опять, гады, вывалились в посадочное положение! Возвращаю во взлётную конфигурацию, запрашиваюсь на полосу – сейчас в воздухе никого. Вообще, никого! Как в одной широко известной в узких кругах песне:
«…Пространство над аэродромом
Мне подготовят загодя.
Эфир не вскрикнет лишним словом,
Тангента не нажмётся зря.
Я постараюсь, как учили.
И все учту «ядрены мать!!!
А там динамик обкурила
Пилото-матерная рать…»
Никаких эмоций, граничащих со страхом или, тем паче, паникой, не ощущаю от слова «совсем». Благодаря тому, что на вывозной программе Гера очень рано отпустил вожжи, этот переход между полётами с инструктором и самостоятельными для меня был незаметен. И, кстати, неправ он был, конечно, на счёт «старого аэроклубовского багажа». Помогает. Ещё как помогает!
Взлетаю, выполняю первый разворот, и вот только сейчас на взлётную запросился Зия. Спокойно зашел, сел, обрулил, взлетел и опять сел. На выносе сегодня первый кэз Супрун, и подсказок от него я не слышал. А, вот, Зие он что-то говорил. Если честно, я, вообще, плохо помню свой первый полёт на Л-39, в отличие от первого на Як-52. Так как, не буду кривить душой, по сути дела переучивался на новый тип самолёта, а не учился с «нуля», как это пришлось Рыжему, и ежи с ним. Так что, дорогой Андрей Александрович, снимаю шляпу и признаю - ты сегодня был намного круче меня, несмотря, на то, что пришел вторым. И лавры «самой первой ласточки» по праву должны принадлежать тебе.
Заруливаю. На стоянке возле колонки трётся толпа зевак, и Клочков с  моим фотоаппаратом, сей торжественный момент запечатлевающий на плёнку «Свема». Ну, а подлый Жёрик сразу же мне, некурящему, сунул в зубы заранее раскуренную ядрёную «беломорину», которую специально для этого случая берёг у сердца. Пришлось выкурить до конца, а он, гадина, дотошно контролировал, чтобы я ещё и по-чесноку затягивался. С непривычки у меня закружилась голова, в результате чего я осел на жёсткие кусты бирючины, что вызвало восторженное ликование Ермачины. После того, как я очухался, он сунул мне в руки мешок от моего ЗШ, полный блоками сигарет «Стюардесса», мною заранее закупленных в  чепке. Я, как положено по традиции, по случаю самостоятельного вылета сначала представился своему лётчику-инструктору, пережившему вместе со мной всю мою вывозную программу, и отдавшему часть своей души и здоровья. Потом командиру звена, всеми возможными ухищрениями толкавшего меня в плановой таблице «впереди планеты всей», выдав каждому по целому блоку сигарет. В классе предполётных указаний подкатил с аналогичным докладом к Агейко, робко сунув блок и ему, а вдруг так фамильярно в отношении высокого начальства нельзя? Но он его принял с благодарностью и тёплыми словами поздравлений. Поднялся на КДП и раздал по пачке каждому члену группы руководства – накануне Гера провёл со мной детальный инструктаж. Потом ходил по стоянке и пихал сигареты всем подряд, даже Зию одарил в качестве утешения целой пачкой. Не обошел техника «64-го» и нашего Иваныча, отсыпав им всё, что осталось. Кстати, третьим именинником сегодня был Муст, только что заруливший на стоянку, и также вытаскивающий из мешка всё те же блоки «стюардессы» - разнообразием местный буфет нас не баловал. Дорогое, блин, удовольствие, эти древние лётные традиции! Но так надо. Тем более, мне, вылетевшему первым. Как там, в широко известной в узких кругах песне?
«… Аэродромную коробку
Проспит устало СПУ.
В нём пустота шуршит негромко –
Прийти на помощь не смогу…
Видать, на мне был выбор верным,
Коль первой ласточкой лечу.
И в эскадрильи самым первым
Я вылетную закурю…».
Сегодня весь аэродром курил вылетные. Лётчики с курсантами в курилках. Технари за отбойниками, далеко не отходя от своих крылатых подопечных. Группа руководства на своём балкончике командно-диспетчерского пункта. Некурящий Агейко эти сигаретные пачки коллекционировал и попросил меня написать свои ФИО, позывной, и дату вылета. Я также на память оставил себе одну, но и поиздержавшийся в деньгах Жёрик её у меня незамедлительно выклянчил.
У меня сегодня очередной день рождения. Нет, всё-таки, правильнее будет  «день перерождения». Рождения в новом качестве. В качестве лётчика реактивной авиации. Как это у индусов называется? Сансара, вроде?
После полётов, конечно же, было торжественное построение. Доминас вывел нас трёх именинников из строя и вручил памятные грамоты. Завтра суббота, и он безапелляционно напомнил о том, что сухой закон для курсантов никто не отменял. И даже с допуском к самостоятельным полётам запросто можно уехать на Совет училища – щадить никого не будут. Но мы точно знали, что не в меньшей степени именинники наши лётчики это дело, конечно, сегодня обязательно вспрыснут. О чём в радостной атмосфере вокруг них уже витают недвусмысленные разговоры. Тем паче, что завтра нелётная суббота. И завтра, между прочим, Всесоюзный коммунистический субботник, как раз приуроченный ко дню рождения Ильича.
Ну, а мы вечером на ужине это событие отметим лимонадом и какими-нибудь сладостями, которых в изобилии всегда найдется в нашем простецком, но очень уютном чепке. И, конечно же, самым авиационным шоколадом. И в ближайшую ночь я долго не смогу заснуть, бесконечно прокручивая в голове сегодня прожитые полёты. А вот и знакомый перестук колёсных пар, а с ним Морфей со своими объятиями.
«Вы, передайте, там…».

Продолжение
http://proza.ru/2025/12/26/1102