***

           После того памятного разговора с Таней слухи понемногу прекратились, и мне уже стало казаться, что на этом вся история  и закончится. Однако немного спустя вновь пошли всякие слухи. Говорили, что начальник управления не приносит жене зарплату, не ночует дома, а бедные его дети чуть ли не умирают с голода.

           Мужики наши меж собой поругивали начальника управления, мол, коли надумал разводиться, так разводись! Не мучь ни себя, ни жену с ребятишками. Разводиться  никому не возбраняется; так и делай все по-человечески.

           Слухи эти дошли, должно быть, и до начальства. Говорят, что жена начальника управления приходила в райком жаловаться на него, и поговаривали, что якобы вместо него подыскивают другую кандидатуру, и что с нашим редактором тоже заходил разговор насчет Тани.

           Не знаю,  чем бы эта история кончилась, если бы жена начальника управления не пришла к нам в редакцию. В этот день мы в отделе с Таней были вдвоем. Когда в наш тесно заставленный столиками кабинет вошла белокурая, плотно сложенная блондинка с туго завитыми колечками кудрей и голубыми, навыкате, глазами, я интуитивно понял, что добра  от нее ждать не следует.

           - Я такая-то такая, - представилась она. - Мне нужен секретарь парторганизации редакции.

           - Слушаю вас, - поднялся я ей навстречу, показывая рукой на стул.

           Она решительно прошла к моему столу и, машинальным движением откинула полы безукоризненно отглаженного светлого плаща, - дело было в конце сентября, - села на жалобно скрипнувший стул. Посетительница гордо, с видом незаслуженно оскорбленного человека, посмотрела на меня. Что-то в этом взгляде голубых навыкате глаз, почудилось мне, было овечьим - бессмысленным и тупым.

           - Когда вы кончите отравлять мне жизнь? - без обиняков начала она.

           - В чем дело? - насторожился я.

           - Как! - воскликнула она, - Вы еще делаете вид, что ничего не знаете!  Вот эта потаскушка, - она показала  пальцем на побледневшую Таню, - не дает прохода моему мужу, где   попало вешается ему на шею. А вы святошей прикидываетесь! Все вы тут  ей под  стать.  Алкоголики,  пропойцы  несчастные. Что вам семья, что вам чужие дети? Вы за бутылку мать родную в гроб загоните. Всех вас надо отсюда разогнать поганой метлой с вашей газетой! Пригрели проститутку на мою голову!

           И она истерически зарыдала, уткнувшись лицом в крупные белые ладони.

           Не помню, говорила ли она еще что. Помню только, что я схватил со стола подшивку газет и, замахнувшись ею, дико заорал:

           - Вон отсюда!

           Я до сего времени помню ее лицо - испуганное, с мокрыми, расширенными от ужаса глазами. И всякий раз, когда я вспоминаю это, у меня по спине бегут мурашки. Ведь я мог ударить ее. Как все язвенники, я был на редкость вспыльчив и невыдержан.

           - Сергей Николаевич! Сергей Николаевич! - испуганно закричала Таня. В одну секунду она оказалась рядом со мной и вцепилась руками в подшивку.

           - Сергей Николаевич! Сергей Николаевич! - беспрерывно повторяла она. - Сергей Николаевич! Успокойтесь!

           Она вырвала из моих рук газеты, и этого было достаточно, чтобы я пришел в себя.

           Посетительница опомнилась и, не теряя достоинства, отошла к двери. Аккуратно вытерев кончиками пальцев  мокрые щеки, сказала очень спокойно:

           - Вы еще об этом пожалеете! - и захлопнула дверь.

            Через неделю Таня рассчиталась. Улетала она самолетом, и провожать ее на наш местный аэродром мы пошли всей редакцией. Она поначалу крепилась, держалась молодцом, а когда АН -2 приземлился, расплакалась, уткнувшись мне в грудь. Мы, как могли, успокаивали ее, а она сквозь рыдания просила, чтоб мы не думали о ней плохо.

           Уже давно сели в самолет немногочисленные пассажиры, летчик несколько раз открывал в кабине  форточку и что-то сердито кричал нам. Таня расцеловала всех по очереди, коснулась и моей щеки мокрыми губами и поднялась по ступенькам в салон. Тотчас за ней закрылась овальная дверца, взревел двигатель, и самолет, вырулив на взлетную полосу, разбежался и легко оторвался от земли. Какое то мгновение он казался большим, через минуту уже походил на стрекозу с двумя черточками крыльев, потом превратился в точку. Время от времени эта точка то исчезала из глаз, то появлялась вновь  и  наконец исчезла совсем.

          Мы вернулись в редакцию, у нас в этот день выходила газета, На душе у меня было скверно. Хотелось плакать.

           Домой я пришел поздно вечером.

           Жена уже спала, я согрел себе чай и долго сидел один за столом, припоминая то, о чем говорили в редакции. Одни осуждали начальника управления за то, что он якобы упустил из рук свое счастье, другие говорили, что он правильно поступил, что не бросил жену и  детей.

           А я думал о себе. У меня было такое ощущение, что упустил я в жизни что-то очень важное и теперь уже ничто не поможет мне.