Зеркало тьмы глава первая

Бессонница снова взяла его в заложники. Дмитрий Сергеевич лежал в постели, вглядываясь в трещину на потолке — она была интереснее, чем сны, которые ему никогда не снились.

Когда первые лучи солнца, словно непрошеные гости, ворвались в комнату, он поднялся с кровати. Тело отзывалось болью на каждое движение — старые травмы, новые синяки, всё слилось в один нудный хор. Но боль была честнее слов.

В ванной он разделся, глядя на своё отражение без интереса. Ледяная вода обожгла кожу, и он впервые за ночь почувствовал нечто, похожее на удовольствие. Холод заставлял его чувствовать границы тела, которые так легко терялись в повседневности.

Одевался механически: костюм, галстук, значок. Последний он подержал в руке подольше — холодный металл напоминал о власти, которую он имел над другими.

На улице солнце ударило в глаза. Дмитрий щурился, представляя, как разбивает его вдребезги каменным цветком с мостовой. Садился в машину, уже раздражённый пробкой, которая лишала его единственной радости — скорости.

На парковке. Машина стояла на его месте — в том самом углу, где тень была гуще всего, а свет камер не доставал. Чужая, наглая, с блестящим бампером, который словно насмехался над ним.

Дмитрий ощутил, как пальцы сами сжимаются в кулаки. Перед глазами поплыли красные пятна. Он чётко представил, как бьёт фарой о фару, как стекло крошится под ударами, как трескается краска...

Но вместо этого просто глухо выдохнул, впиваясь ногтями в руль. *«Не сейчас. Не здесь»*, — прорычал он себе под нос, чувствуя, как адреналин кричит в каждой мышце.

Припарковался рядом, на солнцепёке. Вышел из машины, не сводя глаз с нарушителя. Проходя мимо, позволил себе всего один жест — несильно, почти небрежно ткнул носком ботинка в задний бампер.

Раздался приглушённый пластиковый хруст. Угол бампера отогнулся, оставив белую царапину на чёрном лаке.

На мгновение ему стало легче.

Дорога до кофейни под палящим солнцем напоминала шествие по раскалённым углям. Каждый луч оставлял на коже невидимые ожоги.

Бариста, молодой парень с проколотой бровью, узнал Дмитрия — пальцы юноши задрожали, когда он принимал стакан. *«Чёрный. Без всего»*, — бросил Дмитрий, наслаждаясь мимолётной властью над чужим страхом.

Кофе был обжигающе горьким, как правда, которую он предпочитал не говорить. С каждым глотком ярость от утреннего происхождения с машиной медленно отступала, сменяясь холодной собранностью. Он пил медленно, растягивая момент перед неизбежным — входом в участок.

Дверь отдела открылась с тихим скрипом. И тут же — как будто кто-то выключил звук — все разговоры оборвались. Взгляды коллег скользили по нему с привычной смесью страха и брезгливости. Он прошёл по коридору, не удостаивая никого вниманием, и щелчок замка его кабинета прозвучал как выстрел — сигнал, что монстр в клетке.

Дверь кабинета захлопнулась, отсекая внешний мир. Воздух здесь был густым и спёртым — пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё... металлическим, будто здесь годами копилась невысказанная ярость.

Под ногами шелестели разбросанные бумаги. Дмитрий наступал на них специально, наслаждаясь хрустом — этот звук впивался в барабанные перепонки острее, чем крики допрашиваемых в соседних кабинетах. *«Пусть валяются. Мой хаос — мои правила»*.

Старое кресло под ним проскрипело, и этот звук отозвался в висках тупой болью. Руки сами сжались, представив, как он разламывает подлокотники, как щепки впиваются в ладони... Но нет. Начальство уже ворчало о «неаккуратности». Пришлось смириться.

Взгляд скользнул по столу — пустому, нарочито стерильному, кроме одной вещи. На самом краю стояла старая фотография в простой рамке: женщина с усталыми глазами, его мать. Он смотрел на неё дольше, чем позволял себе обычно, и в горле вставал ком, который нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть.

В тот миг, когда комок в горле от взгляда на фотографию стал невыносимым, дверь кабинета с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стоял Паша — вечный улыбчивый оппонент, чей опрятный вид и аккуратный пробор всегда вызывали у Дмитрия желание всё перевернуть. Но сейчас Паша был другим. Его лицо было землистым, зрачки — огромными, словно впитавшими всю тьму, которую они только что видели. Он дышал ртом, как рыба, выброшенная на берег, и даже не извинился за вторжение.

По спине Дмитрия пробежала волна жара. Кулаки сжались так, что костяшки побелели, а под ногтями впилась боль. Он ясно представил, как встаёт, подходит и со всей силы бьёт Пашу головой о дверной косяк. Как хрустит хрящ носа, как тёплая кровь брызгает на стены его опостылевшего кабинета...

Но вместо этого он медленно выдохнул, ощущая, как ярость оседает на дно, сменяясь ледяным, знакомым любопытством. Он даже не подвинулся.

— Говори, — его голос прозвучал спокойно, почти скучающе. — Но если это опять про потерянного кота, я тебя прибью к стенду приказов.

— Дмитрий... — Паша сглотнул, пытаясь поймать воздух. — На старом складе... Там труп. Изуродованный. Ты такого... такого ещё не видел.

Даже Дмитрий на мгновение застыл, ощутив непривычный прилив дофамина. Он растекался по венам тёплым мёдом, заставляя сердце биться чаще. Он резко поднялся с кресла — оно скрипнуло ему вдогонку, будто пытаясь удержать, — но он уже не слышал ничего, кроме зова будущего трупа. Единственная мысль жгла сознание: «Изучить. Понять. Прикоснуться.»

Паша смотрел на него с настороженным удивлением.
— С вами всё в порядке? Я вас таким никогда не видел.
Слова коллеги слегка задели Дмитрия, но не проникли глубже — дофаминовый щит был надёжнее брони.
— Не в себе — значит, в работе, — отрезал он, выходя из кабинета и поворачивая ключ с таким щелчком, будто навсегда запирал свою человечность.

По коридору они шли под аккомпанемент напряжённой тишины. Взгляды коллег скользили по его непривычной, лёгкой улыбке — улыбке сомнамбулы, шагающего по краю пропасти. У служебной машины Паша неловко задел ногой порог. Тихий скрежет раздался, как выстрел.

Внутри у Дмитрия всё взорвалось. Ногти впились в кожу руля до боли, а на губе выступила алая росинка. Перед глазами проплыли картинки: он бьёт Пашу головой о металл, привязывает к бамперу, слушает, как рёбрa трескаются о асфальт...

Но он лишь стиснул зубы и прошипел:
— В следующий раз... будь аккуратнее.

Машина тронулась. Воздух внутри сгустился до состояния раскалённого пара. Каждое слово, каждый вздох могли стать спичкой, брошенной в бензин.

Через полчаса они были на месте. Старый склад. Место, где он когда-то прятался от мира. Пахло пылью, железом и воспоминаниями. Он шёл по знакомым коридорам, и тени прошлого шептали ему вслед. Вот контейнеры, из которых он когда-то кричал, бросая вызов вселенной. Вот комната, где он часами сидел в тишине, чувствуя себя правителем этого заброшенного царства.

Но ностальгию сменила профессиональная холодность. И тогда он его увидел.

Труп был пригвождён к стене, как распятый Христос. Вместо глаз — пустые впадины. От углов рта к ушам зияли кровавые разрезы — жуткая, застывшая улыбка. На груди — вырезанный крест.

И тут Дмитрий почувствовал это.
Внизу живота вспыхнул огонь — стремительный, стыдный, пьянящий. Горячее, чем первая влюблённость, и безумнее, чем ярость.
Он сглотнул, мысленно нанося себе ответный удар:
«Нет. Я на работе.»

Паша застыл, будто вкопанный. Тело пронзила мелкая дрожь — он боролся с тошнотой, с волной первобытного ужаса, подкатывающей к горлу. Он отвернулся, пытаясь поймать воздух, и выдохнул, обращаясь к Дмитрию:

— Что... что это за ужас? Каким чудовищем нужно быть, чтобы сделать нечто подобное?

И тут голос Дмитрия вернул его в реальность. Голос, в котором звенела не скрываемая, почти детская радость:

— А теперь, Паша, давай займёмся делом.

Паша вздрогнул и замер, словно превратился в каменный столб. Резкая смена тона, это сладострастие в голосе напарника... Мозг отказывался верить. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог коротко, почти машинально кивнуть.

В тот же миг, когда Паша выдавил из себя кивок, к ним подбежал один из криминалистов. Его лицо вначале озарилось надеждой при виде Паши — привычного, человечного, понятного. Но взгляд, скользнувший на Дмитрия, погас. Молодой человек был явно дезориентирован и потрясён той лёгкой, почти беззаботной улыбкой, которая играла на губах следователя. Он видел её впервые.

Сделав над собой усилие, криминалист принял профессиональный вид и монотонно произнёс, протягивая папку:
— Мы обыскали весь склад. Пока безрезультатно. Никаких существенных улик.

Дмитрий практически выхватил папку из его рук. Он отступил в сторону, грузно уселся на ближайший ящик, закинул ногу на ногу и, тихонько насвистывая какой-то беспечный мотивчик, погрузился в изучение отчёта.

Но что шокировало криминалиста — и, возможно, даже больше, чем улыбка, — так это то, с каким явным, неподдельным удовольствием Дмитрий это делал. Он не просто выполнял работу. Он наслаждался ею. Каждая строчка, каждая деталь, казалось, доставляла ему странную, почти интимную радость. Это было невыносимо.

В воздухе повисла грубая, давящая тишина. Все замерли, боясь лишним движением или вздохом прервать ход мыслей Дмитрия, словно он был хищником, чей сон легко нарушить.

Прошло несколько минут. Затем детектив небрежно швырнул папку с документами на пол. Грохот от папки прокатился по тихому складу, как выстрел, заставив всех присутствующих вздрогнуть и синхронно отшатнуться.

Не обращая ни на кого внимания, Дмитрий развалился на ящике, приняв позу пастуха, с высоты наблюдающего за бестолковым стадом. Его взгляд был устремлён в пустоту, но все чувствовали — он видит то, что недоступно им.

Паша, подавив ком страха в горле, набрался духу. Его голос прозвучал сдавленно и дрожал, выдавая внутренний трепет:
— Дмитрий... Каковы будут наши дальнейшие действия?

Детектив лениво пошевелился, не меняя позы. Его слова прозвучали тихо, но с железной, не терпящей возражений интонацией:
— Для начала пусть криминалисты ищут. Любые зацепки. А я пока буду думать. Твоя задача — не мешать мне.

Паша непроизвольно дёрнулся от резкости, сквозящей в каждом слове. Фраза «не мешать» прозвучала как приказ, но также и как унижение — он был низведён до роли сторожа при гениальном, но опасном существе.

Повинуясь незримому приказу, все мгновенно разошлись, как испуганные тараканы под внезапным светом. Слишком боявшись даже вздохнуть громко, не то что возразить.

Последующий час растянулся в липкую, безвоздушную вечность. Каждая минута казалась днём. Криминалисты, словно одержимые, ворошили хлам в тщетных поисках улик, а Паша замер у стены, стараясь дышать тише мыши и не сводя тревожного взгляда с Дмитрия.

А Дмитрий лежал на ящике с самодовольной, застывшей ухмылкой. Он изредка шевелился, меняя позу, но его взгляд всегда возвращался к трупу — будто вёл с ним безмолвный, интимный диалог, недоступный простым смертным.

Наконец, он медленно поднялся, с наслаждением потянулся, как хищник после сытой дремоты, и его голос, стальной и режущий, разорвал тишину:

— Не останавливаться.

И, не удостоив никого больше взглядом, направился к выходу ленивой, развалистой походкой хозяина, покидающего свои владения. Словно всё происходящее было лишь предсказуемым спектаклем, а он — единственным зрителем, которому уже всё стало ясно.

Дмитрий направился к своей машине, не оглядываясь, словно оставлял за спиной не людей, а пустой шум. Выжженную территорию, где его гений лишь понапрасну растрачивал силы.

Пока его машина исчезала за поворотом, Паша наконец выдохнул — глубоко и прерывисто, будто только что всплыл с глубины. Воздух снова обжёг лёгкие, вернув к реальности. И эта реальность была тревожной. Он молча ловил на себе вопросительные, испуганные взгляды криминалистов. Им не нужно было говорить — один лишь взгляд кричал: «Ты видел это? Что с ним?»

А Дмитрий, тем временем, уже врывался в полицейский участок. Он шёл по коридору, как торпедный катер по гладкой воде, рассекая встревоженный шёпот и шокированные взгляды сотрудников. Он не просто игнорировал их — он стирал в порошок саму их необходимость.

Дверь кабинета начальника он распахнул с такой силой, что та ударилась о стену, заставив сгруппироваться даже опытного служаку. Не удосужившись постучать, Дмитрий грузно опустился в кресло напротив, как будто это было его законное место. Его взгляд был прямым, острым, без намёка на сомнение.

— Дело буду вести я, — выдохнул он, и это прозвучало не как просьба, а как приговор. Словно он не спрашивал разрешения, а лишь констатировал факт, с которым начальнику оставалось только смириться.

Начальник не был дураком. Он не успел сказать «нет» — он лишь посмотрел в глаза Дмитрия и прочёл в них всё: холодную уверенность, готовность к разрушению и абсолютное безразличие к последствиям. Любой отказ сейчас означал бы взорванный кабинет, сорванные с петель двери и его собственную карьеру, размазанную по стенке.

— Ладно, — начальник выдохнул, сдаваясь без боя. — Веди дело. Но если ты что-то натворишь...

Дмитрий развернулся и вышел, не дослушав. Словно ушла сама угроза, оставив после себя лишь вакуум и запах серы. Дверь захлопнулась, а начальник остался сидеть, абсолютно шокированный и взъерошенный, будто через его кабинет только что пронёсся ураган.

Дмитрий же направился в свою берлогу. В кабинете он лёг прямо на пол, в центре круга, образованного разбросанными бумагами, и уставился в потолок. Его мысли уже работали, выстраивая зловещие узоры. Он не заметил, как день перетек в ночь, а свет за окном сменился тьмой.

Тихий, почти неслышный стук нарушил тишину. В дверь просунулся бледный Паша.

— Мне... мне сообщили, — его голос дрожал, выдавая смесь страха и подобострастия, — что теперь вы ведёте это дело.

Дмитрий медленно перевёл на Пашу взгляд, полный такого ледяного безразличия, будто тот был пылью на столе.
— Да. Я веду дело. — Его голос был ровным и острым, как лезвие. — А тебе какое до этого дело?

Паша вздрогнул, словно от удара током. Он сглотнул ком, подступивший к горлу, и выдохнул, запинаясь на каждом слове:
— Меня... меня поставили вам в напарники.

Эти слова обрушились на Дмитрия с силой физического удара. Его глаз задёргался, в висках застучала ярость. Перед глазами поплыли кровавые образы: он с размаху бьёт Пашу головой о бетонный пол, идёт по коридору, сносит дверь кабинета начальника и методично крушит всё вокруг, пока от комнаты не остаётся груда щепок и искорёженного металла.

Но вместо этого он резко, почти судорожно выдохнул. Воздух со свистом прошел сквозь стиснутые зубы.
— Хорошо, — прошипел он, и в этом слове слышался хруст костей. — Но если ты будешь мне мешать...

Он намеренно оборвал фразу, дав в воздухе повиснуть немой угрозе. Его взгляд, тяжёлый и многообещающий, довершил мысль, давая Паше самому додумать, в какие именно мучения превратится его жизнь.

Паша закивал с такой быстрой, птичьей торопливостью, будто боялся, что даже звук его голоса вызовет новый взрыв. Он буквально вжался в дверной косяк, стараясь казаться меньше.

Дмитрий пролежал ещё минуту, которая для Паши растянулась в мучительные сутки. Затем он поднялся с пола с неестественной, почти змеиной плавностью. Его голос прозвучал резко и пренебрежительно, будто он отдавал приказ собаке:

— Стань хоть немного полезным. Где труп?

Паша вздрогнул, снова сглотнув ком страха.
— В... в морге. — выдохнул он.

Но было уже поздно. Прежде чем последний слог покинул его губы, Дмитрий был уже в дверях. Он не просто ушёл — он растворился, оставив за собой лишь щемящую тишину и Пашу, который остался стоять в опустевшем кабинете, чувствуя себя брошенной игрушкой, которую использовали и выбросили.

Дмитрий вёл себя в морге так, будто это были его личные владения. Воздух пах смертью и формалином, но для него это был аромат возбуждения.

Патологоанатом, седовласый мужчина, видавший всякое, невольно отшатнулся при его появлении. Привыкший к тишине и порядку, он был в лёгком шоке от этого вторжения.
— Дмитрий?.. Что вы хотите? — спросил он, пытаясь сохранить профессиональное спокойствие.

Дмитрий проигнорировал его, как пустой звук. Его взгляд уже скользил по помещению в поисках добычи.
— Труп. Со склада. Ты его уже трогал? — его голос был резким, как удар хлыста.

Даже закалённый годами работы патологоанатом вздрогнул. Страх, первобытный и необъяснимый, сковал его. Он указал дрожащим пальцем на металлический стол.
— Там... Я только собирался начать...

Дмитрий приблизился к телу и рявкнул, не глядя на врача:
— Исчезни.

Тон не оставлял пространства для дискуссий. Патологоанатом, не помня себя, почти выбежал из помещения.

Оставшись наедине с мёртвым, Дмитрий наклонился. Волна адреналина — густой, тёплый, пьянящий — снова накатила на него. Он прикоснулся к холодной груди трупа почти с нежностью, его пальцы скользнули по разрезу в форме креста. Наклонившись так близко, что его губы почти касались уха покойного, он прошептал с неподдельным, жутким любопытством:

— Привет, друг... Не хочешь поведать, кто так... искусно с тобой поиграл?

Дмитрий медленно водил пальцами по краю креста на груди трупа, с наслаждением ощущая холод кожи и хирургическую точность разрезов. Каждый миллиметр этого ужаса был для него страницей в книге, которую он жаждал прочесть.

Затем его пальцы скользнули выше, к глазницам. Он намеренно, почти нежно, погрузил их в пустоту, где когда-то были глаза. Для любого другого это было бы немыслимым безумием, осквернением. Для Дмитрия — лишь способом установить более тесный контакт. Он вслушивался в безмолвие, словно ожидая, что труп прошепчет ему свои секреты на языке холода и отсутствия.

Спустя несколько минут он отстранился с глубоким, неохотным вздохом — как любовник, вынужденный покинуть постель. Наклонившись к безжизненному уху, он прошептал гипнотическим, интимным шёпотом:
— У тебя прекрасная история... Но мне пора.

Выйдя из морга, он увидел патологоанатома, прижавшегося к стене. Тот курил сигарету дрожащими, почти не слушающимися пальцами, его лицо было цвета пепла. Дмитрий прошёл мимо, бросив через плечо ударную фразу, острую как скальпель:
— Продолжай работу.

Он не стал ждать ответа, оставив человека в состоянии шока, граничащего с абсолютным психическим надломом. Воздух вокруг Дмитрия звенел ледяным торжеством.

Он дошёл до своего кабинета, решив остаться на ночь. Рухнул на потертый диван у окна и — впервые за долгое время — просто заснул. Ему снились сны, от которых поседел бы даже бывалый солдат в горячей точке.

Ранним утром солнечные лучи, наглые и нежные, заиграли на его лице, заставив проснуться. Он лениво потянулся, ещё не успев стряхнуть оковы сна, как взгляд его наткнулся на Пашу. Тот стоял в дверях, замерший, будто забывший, как дышать.

— Ты что здесь делаешь? — голос Дмитрия прозвучал хрипло, прокуренно ото сна.

— У нас... новый труп, — Паша выдавил из себя, и его голос задрожал. — И кажется... от того же маньяка.

От этих слов по лицу Дмитрия пробежала почти невинная, мальчишеская улыбка. Такая, какая бывает у человека, которому любимая жена только что принесла завтрак в постель. В его глазах вспыхнул нездоровый, живой огонёк.

— Где? — спросил он коротко, уже поднимаясь с дивана.

Паша сглотнул. Его пальцы бессознательно вцепились в косяк двери.
— У вас... в доме.

Воздух в комнате застыл. На мгновение Дмитрий замер, и в его глазах что-то щёлкнуло — триумф? Ярость? И то, и другое, сплавленное в единое целое. Убийца перешёл все границы. Он пришёл в его логово. Игра стала совсем иной.

И Дмитрий... Дмитрий был на седьмом небе.

Он стремительно ринулся вперёд, не идя, а почти бегом направляясь к своей машине. На ходу он рявкнул Паше, не оборачиваясь:

— Передай всем: труп не трогать. Ни пальцем. Если кто-то посмеет...

Он не стал заканчивать, оставив угрозу висеть в воздухе, более тяжёлой и страшной, чем любые слова. Паша остался стоять совершенно белый, будто вся кровь разом отхлынула от его лица.

Дмитрий влетел в машину, с такой силой захлопнув дверь, что стекло задрожало мелкой дрожью. Он рванул с места, шины взвыли. На красных светофорах он лихорадочно дёргал ногой, его пальцы барабанили по рулю. Каждая остановка была пыткой, преградой на пути к главному — к тому, что ждало его в его же доме. Его святилище осквернили, и это осквернение вызывало в нём не просто ярость, а пьянящее, жуткое возбуждение.

Он примчался к дому, бросил машину прямо на тротуаре, заблокировав пешеходную дорожку. Ему было плевать. Он шагнул к своему акупированному дому, и толпа оперативников расступилась перед ним, как воды Красного моря перед Моисеем. Никто не посмел остановить его, подойти с вопросами. Они молча расступались, глядя в пол, чувствуя, что по ним бьёт током чистая, безраздельная ярость, исходящая от этого человека.

Он пересёк порог. Его взгляд упал на то, что осталось в его гостиной.

Он замер на пороге, впитывая картину. В центре его гостиной, на коленях, застыл труп мужчины в позе молящегося — руки сложены в умольении, но всё в этой позе было неестественным, вывернутым. Глаза туго затянуты грубой тряпкой, словно ему было страшно смотреть в лицо тому, перед кем он молился.

Но самое жуткое открывалось за его спиной. Рёбра были аккуратно вынуты и растянуты в стороны, образуя дуги, на которые натянута тонкая, почти прозрачная кожа — жуткая пародия на ангельские крылья. Свет из окна падал на эту конструкцию, отбрасывая на пол искажённый теневой силуэт.

А на стене, над этой кощунственной молитвой, кровью были выведены корявые, но неумолимые слова:
«ТЕБЕ ЖЕ НРАВИТСЯ. Я ЗНАЮ».

Дмитрий медленно двинулся вперёд, отсекая нарастающий шёпот оперативников одним взглядом. Он подошёл к телу и опустился перед ним на колени, зеркально повторяя его позу. Его движение было нежным, почти ритуальным. Он взял холодное лицо трупа в ладони, как берут хрупкую реликвию, и большим пальцем медленно провёл по его нижней губе.

В груди что-то сжалось и замерло — не от ужаса, а от благоговения. Он смотрел на это творение, и мир сузился до него одного.
— Как же... это прекрасно, — выдохнул он с подлинным, глубоким восхищением.

В этих словах не было безумия. Было признание.

Он наклонился ниже, до самого уха трупа, и его шёпот обжёг мёртвую плоть горячим дыханием:
— Мы с тобой ещё поговорим. Ближе.

Когда он поднялся и отступил на шаг, иллюзия стала совершенной: теперь казалось, что безглазый лик обращён к нему, а сложенные руки молят не небеса, а его. Тело Дмитрия содрогнулось от удара адреналина — острого, сладкого и унизительного. Он позволил себе ещё несколько секунд стоять в лучах этого немого обожания, впитывая его, как наркотик.

Потом медленно повернулся к замершим оперативникам и криминалистам. Паша стоял среди них, пытаясь стать невидимым. Воздух был густым от страха.
— Обыщите всё, — голос Дмитрия прозвучал тихо, но каждое слово падало, как отточенный камень. — Но если вы сломаете хоть одну пылинку в этом... произведении... — он медленно провёл взглядом по лицам, давая каждому ощутить тяжесть этой паузы, — ...вам даже в самом страшном сне не приснится, что я с вами сделаю.

Не дожидаясь ответа, он направился в спальню. Он чувствовал, как за его спиной выдыхают. Но его уже тянуло дальше — вглубь логова, где ждал новый акт этого диалога. Он шёл, зная, что убийца оставил там для него что-то личное. Послание. Приглашение.

Войдя в спальню, он остановился, уловив в воздухе сладкий, приторный запах черники. Аромат вёл его, как нить Ариадны, к прикроватной тумбе. Внутри, будто ждал его, лежал чёрный кожаный дневник.

Дмитрий взял его с почтительным благоговением, как священную реликвию. Он медленно открыл обложку, боясь повредить хрупкие страницы. И замер.

На первой странице — группка мальчишек, измывающихся над другим. Линии были резкими, штриховка яростной, будто художник выцарапывал память иглой.
На второй — высокий мужчина, проходящий мимо. Всего один взгляд его — и обидчики разбегаются, как тараканы.
На третьей — мужчина уходит, не оглядываясь, а мальчик смотрит ему вслед с обожанием, в котором смешались страх, благодарность и рождение кумира.
На последней — Дмитрий, спускающийся с небес на чёрных, как смоль, крыльях. А внизу, тот самый мальчик, но уже взрослый, молится ему, простирая руки к своему божеству.

Дмитрия передёрнуло. Память, как удар током, вернула его в тот день: жаркий асфальт, крики хулиганов, его собственная раздражённая реплика, брошенная мимоходом, и испуганные взгляды подростков. Он даже не остановился тогда. Не запомнил лица мальчика. Для него это было ничем.

А для кого-то это стало началом всего.

Он невольно прислонился к стене, впервые ощущая головокружение от чужого внимания. Не слежки, а — обожания. Искажённого, больного, но безгранично преданного.

— Откуда... — он прошептал в тишину спальни, — откуда ты знаешь, кто я такой?..

Вопрос повис в воздухе. Впервые не он задавал правила игры. Впервые он был не охотником, а — объектом охоты. И это... это было прекрасно.

Дмитрий сунул блокнот во внутренний карман пиджака, и в этот момент в дверном проёме возник Паша. Его лицо было бледным, а голос сбивался от нервного напряжения:

— Всё... всё в порядке?

Дмитрий повернулся к нему медленно, как хищник, отрываясь от добычи. Его ответ прозвучал сквозь стиснутые зубы, обжигая воздух:

— Не влезай не в своё дело.

Паша вздрогнул, но — и это было ново — не отпрянул. Напротив, он сделал полшага вперёд, в зону, где уже чувствовалась опасность. В его глазах читалась не только боязнь, но и странное, почти мазохистское влечение к этой жестокости, за которое он тут же возненавидел себя.

— Извините за грубость, — прошептал он, всё так же дрожа, но не отступая, — но я правда хочу вам помочь.

Дмитрий смотрел на него несколько секунд, оценивая. Он видел в нём мусор, назойливого таракана, но сейчас в этом таракане проснулось что-то... необычное. Что-то, что пахло готовностью сгореть в его пламени.

— Ладно, — вдруг рявкнул Дмитрий, и в его голосе сквозь раздражение пробилось любопытство. — Но не мешайся под ногами. Иначе прибью к стене, как того, на складе.

Паша закивал с такой готовностью, будто его голова была на пружине. Но Дмитрий уже повернулся спиной, его внимание приковали криминалисты, копошившиеся в комнате с неестественной, вымученной аккуратностью.

— Нашли хоть что-нибудь? — его голос прозвучал как удар хлыста, разрезая тишину.

Все замерли разом, будто по команде. Тишина повисла густая, давящая. Через несколько секунд самый молодой из криминалистов, бледный как полотно, выдавил сквозь спазмированный страх:

— Мы... пока ничего не нашли.

Глаза Дмитрия медленно обвели их — холодные, тяжёлые, наполненные таким презрением, что им стало физически жарко. В его взгляде читалось не просто разочарование, а ощущение, что он смотрит на нечто ниже мусора, на назойливых насекомых, недостойных даже его гнева.

— Безполезные черви, — прошипел он без повышения тона, но каждое слово обжигало. — Работайте быстрее.

Он развернулся и ушёл, не удостоив их больше ни взглядом. Даже Паша, которого тянуло к этой вспышке жестокости как мотылька к огню, не решился приблизиться. Он застыл на почтительном расстоянии — достаточно близко, чтобы оставаться в поле зрения Дмитрия, но достаточно далеко, чтобы не стать мишенью.

Дмитрий, уже открывая дверь машины, бросил через плечо, даже не глядя на Пашу:

— Следи за их работой.

И скрылся в салоне, захлопнув дверь с таким звуком, будто отрубал всё лишнее. Паша остался стоять на месте, с странным чувством — будто его использовали, как тряпку, и в этом было что-то... приятное. Грязное, унизительное, но пьянящее. Ему хотелось, чтобы Дмитрий продолжал. Чтобы командовал, унижал, направлял — и чтобы он, Паша, был нужен хоть так. Он ненавидел себя за это. Внутри всё кричало, что он сошёл с ума. Он не ответил — не мог вымолвить ни слова — лишь отвернулся, разрываясь между желанием исчезнуть и жгучим наслаждением от того, что Дмитрий его использовал.

А Дмитрий, устроившись за рулём, не завёл мотор. Он сидел в тишине, пальцы сжаты в замок. Перед глазами стояли картинки из блокнота. Мальчик. Взгляд. Крылья.

«Как тебя найти... — мысленно повторял он, вглядываясь в пустоту за лобовым стеклом. — Откуда ты знаешь мой секрет?»

Простое спасение от хулиганов не могло породить такого фанатизма. Нет, в том мальчишке должно было что-то щелкнуть — что-то, что он увидел в Дмитрии тогда, на улице. Что-то, чего не видели другие. Не просто силу. Не просто жестокость. А то, что пряталось за ней — пустоту, жажду власти, наслаждение страхом. Мальчик разглядел в нём бога тьмы — и принял это за откровение.

«Почему я? — впервые за долгое время в голове Дмитрия пронесся вопрос, лишённый высокомерия. — Что ты во мне увидел такого... чего я и сам в себе боюсь признать?»

Дмитрий сидел в машине, застывший, как изваяние. Он почти не дышал — лишь изредка грудь судорожно вздымалась, выталкивая воздух. Мысли метались по замкнутому кругу, ударяясь о стену из тех же вопросов. И вдруг — щелчок. Точная, холодная мысль:

«В самом дневнике. Должно быть что-то... ещё.»

Он лихорадочно выхватил блокнот из кармана, снова раскрыл его. Четыре страницы. Только четыре. Он перелистывал их снова и снова, водил пальцами по бумаге, искал шероховатости, утолщения, любые аномалии. Он поворачивал страницы под разными углами к свету, пытаясь разглядеть следы невидимых чернил, тайные знаки... Ничего. Ровный гладкий картон, чуть пожелтевший от времени.

Десять минут этой бессмысленной, отчаянной пляски с бумагой — и терпение лопнуло. С тихим, звериным рыком он швырнул блокнот в лобовое стекло. Тот ударился с глухим стуком и упал на пассажирское сиденье.

— Какого чёрта?! — его крик прозвучал в тесном пространстве салона, грубый и рвущий глотку. — Ни одной зацепки! Ни одного знака! Какой смысл в этой... этой иконке для ублюдка, если она никуда не ведёт?!

Он тяжело дышал, сжимая руль так, что кожа на костяшках побелела. Ярость была слепой, беспомощной. Убийца не просто играл с ним — он подарил ему библию своего безумия, но не оставил в ней путеводной нити. Это было не послание, а насмешка. Или... проверка.

Может быть, смысл был не в самом блокноте, а в его существовании? Не в том, что внутри, а в том, что Дмитрий должен был сам догадаться? Но догадаться о чём?

Он снова взял в руки дневник, но теперь не как святыню, а как орудие пытки. И начал листать снова — медленно, вдумчиво, вглядываясь в каждую линию, в каждый изгиб рисунка. Ища не чернила, а душу художника. Возможно, ключ был не в бумаге. А в нём самом.

«Надо успокоиться», — пронеслось в голове Дмитрия, но это была пустая, механическая мысль. Всё в нём кричало и требовало действий. — «Зачем он оставил этот дневник? Не может быть, что просто так... Хотя...»

Мысль зависла. А если может? Если это всего лишь насмешка, жест безумца, не несущий никакой логики? Эта неопределённость жгла его изнутри сильнее любой ясной угрозы.

«Ладно. Может, те черви в доме ещё что-то найдут».

Он с силой повернул ключ зажигания, и мотор рыкнул в ответ, будто разделяя его ярость. «Мне срочно нужен кофе», — пробормотал он, выезжая на улицу. Дорога стала пыткой. Каждый звук, каждый резкий свет фар, каждый тормозящий впереди автомобиль — всё это грозило спровоцировать взрыв, соизмеримый с извержением Везувия, который бы погрёб под пеплом полгорода.

Он небрежно ткнул машину на два места для инвалидов у кофейни. Из окна соседнего дома на него заворчала бабка, но Дмитрий лишь скосил в её сторону пустой, ничего не видящий взгляд — её существование не достигало его сознания.

В кофейне за стойкой стоял тот самый бариста с проколотой бровью. Увидев Дмитрия, он инстинктивно задрожал и натянул улыбку, которая была похожа на оскал.

— Ч-что будете, сэр? — выдавил он.

— Как всегда. И быстрее, — голос Дмитрия был тугим, как натянутая струна. Не дожидаясь ответа, он прошёл к своему столику, отгородившись от мира спиной.

Он снова открыл дневник. На этот раз он вглядывался не в линии, а в пустоты между ними. Искал не следы чернил, а тени мыслей. Может, ключ был не в том, что нарисовано. А в том, чего не хватает?

Дмитрий сидел, впившись в блокнот взглядом, будто пытался силой воли выжечь в нём ответ. Время перестало существовать — минуты и часы сплелись в одну густую, ядовитую массу. Он не заметил, как остыл его кофе, как люди вокруг приходили и уходили.

И вдруг — щелчок. Терпение, натянутое до предела, лопнуло.

Он с силой швырнул блокнот через всё кафе. Тот пролетел над головами замерших посетителей и с глухим стуком ударился о стену. Все в ужасе смотрели на него, как на безумца, но он уже шёл к выходу, громко топая каблуками по кафельному полу, словно вбивая в него свою ярость.

В машине он с силой захлопнул дверь, вцепился в руль и закричал в пустой салон, его голос сорвался на хрип:

— Какого хрена?! Там нет НИЧЕГО! Это просто грёбаный комикс, который он нарисовал просто так!

В этот момент зазвонил телефон. Паша. Голос его дрожал, пробиваясь через помехи:

— Дмитрий... Мы в вашем доме... Нашли странные отпечатки... Они... они есть в базе.

Мир замер на секунду. Адреналин, ядовитый и сладкий, снова хлынул в кровь. Дмитрий заёрзал на сиденье, его пальцы сжали телефон так, что треснул корпус.

— Быстро, — его голос прозвучал громче, чем нужно, резко и властно. — Этого человека. На допрос. Я скоро приеду.

Он бросил телефон на пассажирское сиденье и рванул с места, даже не пристегнувшись. Игра снова началась. И на этот раз у него был запах.

Он нёсся к участку, и каждая мышца в его теле была натянута как струна. Внутри бушевало предвкушение, сладкое и ядовитое. Он представлял, как будет ломать правила, как будет давить, унижать, заставлять говорить — и едва сдерживал себя, стискивая зубы до хруста.

Машину он бросил у самого входа, заблокировав проход. Паша уже ждал его, ёжась от холода и собственного страха.

— Он уже тут? — голос Дмитрия прозвучал низко, почти как рык.

Паша кивнул с такой нервной быстротой, будто боялся, что любая пауза вызовет взрыв.
— Да. Во второй комнате для допросов.

Дмитрий ринулся вперёд, не глядя на него, — стремительный и неотвратимый, как торпедный катер. Он оставил Пашу на улице, как ребёнок бросает надоевшую игрушку, даже не удосужившись отозваться.

А Паша стоял, сжимаясь от ненависти к самому себе. Ему до омерзения нравилась эта ситуация. Нравилось, что Дмитрий использовал его, что он был нужен — пусть и как расходный материал, как ступенька. Но одновременно с этим ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, чтобы никто и никогда не увидел его таким — жалким, готовым на всё ради крупицы внимания своего мучителя.

Он был разорван надвое: раб, жаждущий приказа, и человек, презирающий в себе этого раба.

Дмитрий подошёл к комнате допросов и через зерло Гезелла увидел мужчину средних лет — лысого, в заношенной рабочей одежде, с потёртыми руками. Другой следователь, молодой парень лет двадцати, уже вёл протокол, задавая стандартные вопросы.

Не стучась, Дмитрий распахнул дверь. Звук оборвал речь подозреваемого.
— Покиньте помещение, — прозвучало не как просьба, а как приказ, брошенный в пространство. — Дальше допрос буду вести я.

Молодой следователь, чьё имя Дмитрий даже не запомнил, поднял на него глаза — сперва с удивлением, потом с попыткой сопротивления.
— Я не могу просто так... — начал он.

Но тут же замолчал. Его пронзила дрожь — необъяснимая, животная. Глаза Дмитрия, холодные и плоские, как лезвие, убили в зародыше все возражения. Молодой человек отступил к стене, будто боялся спровоцировать хищника на резкое движение.
— Конечно... можете продолжить допрос вместо меня, — выдавил он, и голос его дрожал.

Как только дверь закрылась, он прислонился к стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.
— Кто он?.. — прошептал он себе под нос, сжимая дрожащие пальцы. — Он всего лишь детектив... Так почему же меня так трясёт?

Дмитрий вошёл в комнату и уселся на стул с таким видом, будто это был не пластиковый табурет, а трон. Он смахнул документы, которые заполнял предыдущий следователь, на пол и закинул ноги на стол, прямо на протокол. Его взгляд, холодный и острый, впился в мужчину.

— Скажи мне, — голос Дмитрия прозвучал как удар ножом, — что твои отпечатки делали в моём доме.

Рабочий, мужчина лет пятидесяти с потёртыми руками и испуганными глазами, вздрогнул, будто его ударили током. Он заёрзал на стуле, пальцы сцепились в бессильном комке.

— А вы... вы имеете право так со мной разговаривать? — голос его дрожал, выдавая смесь страха и попытки сохранить достоинство.

Дмитрий чувствовал, как ярость подступает к горлу, но сжал челюсти. Он говорил сквозь зубы, голос был неровным, но с усилием выглаженным до неузнаваемости — нервозным, но с ледяной прослойкой профессионализма:

— Послушай меня. В данный момент закон — это я. И у тебя нет выбора.

Мужчина судорожно вздохнул, пытаясь поймать воздух.
— М-можно, чтобы меня допрашивал тот, кто ушёл?..

В ответ Дмитрий с силой ударил ладонью по металлическому столу. Глухой удар прокатился по комнате, оставив вмятину на холодной поверхности. Он наклонился вперёд, и его голос стал до пугающего монотонным, почти механическим, отчего у мужчины случился когнитивный диссонанс — между жестом насилия и ледяным тоном.

— Ты либо говоришь мне, — произнёс он без единого колебания в интонации, — либо тебе придётся очень долго восстанавливать зубы у стоматолога.

Мужчина разрыдался — не тихо, а истерично, захлёбываясь. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом.
— Меня нанял странный мужчина! Заплатил много денег, чтобы я открыл замок! Пожалуйста, пощадите меня!

Дмитрий смотрел на него несколько секунд, не моргая. Его взгляд был пустым, будто он разглядывал муравья, которого вот-вот раздавит. Не сказав ни слова, он развернулся и вышел, бросив себе под нос:

— Бесполезный мусор. Зря потраченное время.

Молодой следователь наблюдал за допросом через стекло, и его тело пронзила мелкая, неконтролируемая дрожь. Он видел, как металл стола поддался под ударом Дмитрия, слышал монотонный голос, от которого стыла кровь, и видел, как взрослый мужчина превратился в истеричное, сломленное существо.

Когда Дмитрий вышел из комнаты, он прошёл мимо, не глядя, и бросил на ходу:
— Продолжай свой бесполезный допрос.

Следователь вздрогнул, но не нашёл, что ответить. Он лишь смотрел в спину удаляющейся фигуры, и в голове у него стучало: «Какого чёрта он творит? Кем он себя возомнил?.. Надо узнать.»

Он судорожно вздохнул, заставил себя войти в комнату допросов. Рабочий сидел, сгорбившись, и безропотно отвечал на любой вопрос, даже самый простой, — его воля была полностью сломлена. Но следователь уже почти не слышал ответов. Его мысли были там, за дверью, с тем, кто только что ушёл.

А Дмитрий шагал по коридору, и каждая ступень отдавалась в висках тяжёлым, ненавидящим эхом. Он не думал о рабочем, о деле, о следователе. Он думал о блокноте.

«Выкинул... как последний идиот. В порыве ярости. Как ребёнок.»

Он сжал кулаки, чувствуя, как жгучий стыд поднимается к горлу. Этот блокнот был ключом. Единственной нитью, связывающей его с убийцей, с тем, кто видел его насквозь, — а он, Дмитрий, позволил гневу взять верх и выбросил его, как мусор.

Он ненавидел себя не за жестокость, не за сломанного человека в комнате допросов — а за эту слабость. За потерю контроля. За то, что убийца сумел вывести его из себя и заставил совершить глупость.

Он вошёл в свой кабинет, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Глаза зажмурились. Теперь ему предстояло не просто найти убийцу — ему нужно было вернуть то, что он с такой лёгкостью отбросил. И это унижение жгло сильнее любой ярости.

«Ладно», — пронеслось в голове Дмитрия, и это была уже не ярость, а холодная, отточенная решимость. — «Надо успокоиться. Поеду обратно. Может, он ещё там лежит».

Он вышел из кабинета и зашагал по коридору с таким видом, будто воздух расступался перед ним сам. У его машины столпились протестующие — какие-то активисты с плакатами, возмущённые его парковкой на тротуаре. Но когда они увидели Дмитрия, их гневные крики замерли на полуслове. Секунда — и они разбежались, как тараканы при включённом свете.

На его губе на мгновение дрогнуло подобие улыбки. Мимолётное, тёмное удовольствие, которого в его нынешнем состоянии было достаточно, чтобы вернуть ощущение контроля. Он сел в машину и рванул в сторону кафе, уже не сжатый в тисках бешенства, а собранный и холодный. Поиск блокнота стал теперь не истерикой, а миссией.

Он припарковался снова как хотел и вошёл в кафе с редким для него подобием целеустремлённости. За стойкой стояла новая девушка лет девятнадцати, а знакомый бариста с проколотой бровью как раз собирался уходить, старательно не глядя в его сторону.

— Вы здесь видели чёрный блокнот? — спросил Дмитрий, его голос прозвучал резко, но без прежней дрожи ярости.

Девушка подняла на него глаза — спокойные, без тени страха. Это удивило его.
— Нет, не видела, — ответила она ровно. — Но мы можем посмотреть записи с камер. Если вы купите два кофе.

В её тоне не было ни заискивания, ни вызова. Была простая, деловая договорённость. И это поставило Дмитрия в тупик больше, чем любая истерика.

В его взгляде промелькнуло нечто, чего Дмитрий не мог опознать. Раздражение? Да, но не только. Было в нём и невольное восхищение, смешанное с холодным любопытством — как будто он смотрел на редкий вид насекомого, которое не раздавилось под его ботинком.

— Ладно, — выдавил он. — Я покупаю два чёрных кофе. Без ничего. А ты ведёшь меня к камерам.

Девушка спокойно пробила заказ, протянула ему стаканы.
— А теперь пойдёмте.

Дмитрий последовал за ней с лёгким недоверием, которое быстро переросло в навязчивую мысль. «Шок... Никто так не вёл себя при мне. Даже в детстве все сторонились. Даже старый учитель математики Павел Королёв, гроза всей школы, боялся заговорить со мной... А эта...»

Он откинул мысли, сосредоточившись на цели. Они подошли к маленькому монитору.
— Когда это было? — спросила она.

Дмитрий взглянул на часы.
— Примерно в два часа дня.

Девушка промотала запись. На экране — он, в ярости швыряющий блокнот. Она не моргнула глазом, не задала ни вопроса — будто видела такое каждый день. А потом... потом появился он.

Человек в чёрной кофте с капюшоном, надвинутым на лицо. Вошёл спустя несколько минут после ухода Дмитрия, подошёл к тому месту, убрал блокнот в карман и бесшумно исчез. Всё заняло не больше десяти секунд.

Дмитрий, не говоря ни слова, резко развернулся и пошёл к выходу.
— Не хотите меня поблагодарить? — её голос догнал его, всё такой же ровный, бытовой.

Он остановился, медленно повернулся. Сначала просто смотрел, подбирая слова, которые редко бывали благодарными.
— Я за эту информацию заплатил двумя кофе, — прозвучало сухо и окончательно. — А за это не благодарят.

Он вышел, оставив девушку в раздумьях. Не о страхе, а о странном покупателе, который — и это она чувствовала кожей — был не просто груб. Он был... интересен. Как гроза, которую наблюдают из окна.