Несколько мартовских дней

                1
       Парад войск городского гарнизона, устроенный пятого марта перед Александро-Невским собором, вызвал у горожан большое воодушевление. В очередной раз, но теперь уже перед войском, начальник гарнизона, прерываемый бурными аплодисментами расположившейся рядом публики, торжественно зачитал манифест об отречении от престола императора Николая II и его брата, великого князя Михаила Александровича и телеграмму о назначении великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим.
       Отставной титулярный советник господин Иванов подумал, что любой истинный вояка на месте полковника Ровнякова должен был застрелиться от такого позора, но полковник, немного красуясь, произнёс краткую речь, в которой обрисовал историческое значение произошедших событий для России, и провозгласил здравицу новому правительству, покрытую звуками оркестра и единодушными криками «ура». Парад закончился церемониальным маршем.

       В этот же день в город привезли приказ № 1 от Центрального исполнительного комитета (ЦИК) Петроградского, а по сути всероссийского, совета рабочих и солдатских депутатов, отпечатанной в столице первого марта, т.е. ещё до отречения.
       «Как долго мы в неведении были..., а я-то надеялся, что...», собственно говоря, Иванов и сам не понимал, на что он надеялся, обладая той информацией, что успел рассказать ему Васильев. Пётр Алексеевич не знал, что их разговор был последний и что следующую ночь его друг и соратник провёл уже в Петропавловке.

       – Все же странно, – решил подать голос Иван Яковлевич.
       Хотелось немного разрядить обстановку, слишком уж угрюмое настроение витало в гостиной мадам Трифовой. Сама мадам занималась важным делом – проводила ревизию имеющихся в доме припасов и небольшую комнату оккупировали в этот вечер мужчины. Даже Андрей Осипович вышел к обществу, услышав громкие возгласы и ругательства – Вадим Никодимович не стеснялся в выражениях, осознав что за бумажку они принесли, выхватив у мальчишки–газетчика на улице[1].
       – Что именно тебя удивляет, дорогой мой доктор?
       – Почему приказ от какого–то там совета, а не подписан Временным революционным правительством или хотя бы Временным Комитетом Государственной Думы.
       – То есть сама суть приказа у тебя отторжения не вызывает?
       – Подожди, Пётр, я к тому, что если приказ подписан не тем, кем следует, то это бумажка, фикция. Армия не будет такому подчиняться!
       – Вот мы завтра утром и узнаем, будет или не будет. Полицию низвели вон полностью, по домам сидят...– он кивнул на притихшего у окна Андрея Осиповича. – А Совет или Комитет этот твой – все едино! Помнишь как мы с тобой в участок пробежались и я в Петроград звонил?
       – Так мы за этим и бегали?
       – Да. Алексей Тихонович уже тогда мне поведал и про приказ, и про то как полицию гнобят, но я думал, что они справятся, не поползёт по всей империи. Знаешь кто составил эту писанину? – Иванов кивнул на желтоватого цвета листок, что все ещё держал в руках Вадим Никодимович.
       Бартингов отрицательно покачал головой – откуда простому доктору знать?
       – Адвокат Николай Соколов, сын протоирея Дмитрия.
       – Духовника царской семьи?! – ахнул доктор.
       – Это уже слишком! – не выдержал Андрей. – Это вы, Пётр Алексеевич, увлеклись.
       – Соколов, Керенский и Чхеидзе из одной массонской ложи «Великого востока». Действуют сообща, по единому плану, с одним лишь различием, Временный комитет – «конфетка» для капитала, а Совет – сладкий «шиш» для солдат и рабочих, чтобы сразу всех не разнесли по клочкам и закоулочкам. Сами знаете, что такое русский бунт[2].
       Он оглядел своих понуривших головы собеседников.
       – Двадцать седьмого февраля уничтожены полицейские управления на окраинах Петрограда. От Охранного отделения через день камня на камне не оставили. Разгромлены Департамент полиции на набережной Фонтанки, помещение общего полицейского архива, здание Петроградского окружного суда и Петроградской судебной палаты. Весь архив сожжён. Литовский замок, превращённый в городскую тюрьму. Восставшие расправлялись с полицейскими как с «врагами революции». Идут массовый поиски и аресты всех чинов полиции, за два дня человек сорок расстреляли. А тюрьмы все открыли и вместе с политическими вся уголовщина на улицы хлынула. Карательные армейские операции не помогут, некому проводить. Царский манифест немедленно телеграммами разослали по войскам и он сработал как приказ. Началось уничтожение офицеров, целенаправленное и явно подготовленное.
       – Как? За что?
       – На линкоре «Андрей Первозванный» вахтенного офицера на штыки подняли – отказался флаг на красную тряпку менять,... застрелили адмирала Небольсина... Они все это давно планировали, я знаю. Особенно эссеры. В Гельсингфорсе, Кронштадте и Ревеле убивают всех высших офицеров и комендантов гарнизонов. И это только то, что товарищ мой знал и успел поведать. Представляет, что там сейчас творится? Даже не знаю, жив друг мой, Васильев, или нет. Позвонить неоткуда, да и некуда.
       – Пётр Алексеевич, вам надо немедленно на почту или к нам в участок! Надо звонить, узнавать, мы тут как слепые сидим! – вдруг встрепенулся Андрей Осипович.            
       – Я с вами пойду. Меня тут все знают, никто не ослушается.
       – То-то и опасно, что вас все знают, к тому же привыкли, что в штатском ходите, опознают легко.
       – Но я же никому ничего плохого...
       – Оружие у вас дома есть или все сдали, когда участок оставляли?
       – А я отделение своё не оставлял, оружие и дела никому не сдавал! Господин пристав приказал по телефону временно располагаться на квартире до дальнейших распоряжений. Я манифест - в руки, деда Поликарпа, т.е. отставного конюха стражи Ормёнко вызвал. Двери прикрыли, незапертыми оставили, чтоб не ломали, и к вам. С тех пор никаких указаний больше не поступало. Сижу тут ка сыч!
       – Вот это да!– радостно воскликнул Вадим Никодимович.– Мы  беспокоились у вас депрессия на фоне политических потрясений, а он приказ исполняет! Да плюнь уже, Андрей Осипович, давно не действителен твой приказ, нету же никого в участке и полиции твоей нет!
       Помощник пристава отрицательно покачал головой.
       – Оружие какое есть? –  повторил свой вопрос Иванов.
       – Обычное, полицейское. Нам положены револьверы Смита - Вессона образца 1869 года. Мой под подушкой лежит.
       – Смит- Вессон? – хлопнул себя по коленям Трифов. – Да им только орехи колоть и то страшно, заклинит что-нибудь. Погодите, я вам сейчас принесу! Заодно насчёт того-сего соображу, на сухую такие новости нельзя!
       Оставшиеся в гостиной с изумлением смотрели на дверь, за которой скрылся хозяин дома.
       – Вот, – через минуту Вадим Никодимыч с грохотом водрузил на изящный чайный столик тяжёлый ящик, распахнул и гордо продемонстрировал два новёхоньких самозарядных револьвера Webley.
       – Тяжёлый! – уважительно произнёс помощник пристава, забирая в руки один из них.
       – Mk VI – загордился господин Трифов, – пятнадцатого годика выпуска!
       – Они же только у англичан есть! – удивился Андрей Осипович.
       – Ха! Они у всех уважаемых людей есть!
       – А патроны?
       – Ящик на чердаке над вашей комнатой.


Примечание:
1 - Опубликованный 2 (15)марта 1917года в утреннем выпуске официального советского органа «Изв;стія Петроградскаго Сов;та Рабочихъ и Солдатскихъ Депутатовъ», Приказ был адресован столичному гарнизону, всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и матросам флота для немедленного исполнения, а рабочим Петрограда — для сведения. Предписывалось немедленно создать выборные комитеты из представителей нижних чинов во всех воинских частях, подразделениях и службах, а также на кораблях. Во всех политических выступлениях воинские части подчинялись не офицерам, а своим выборным комитетам и Совету. Всё оружие передаётся в распоряжение и под контроль солдатских комитетов. Приказом вводилось равенство прав «нижних чинов» с остальными гражданами в политической, общегражданской и частной жизни, отменялось титулование офицеров.

2 - Н.Д.Соколов  членом Верховного совета «Великого востока народов России», членом лож «Гальперна» и «Гегечкори». Генеральным секретарём «Великого востока...» с 1916 года был А. Ф. Керенский. Соколов в октябре–ноябре 1916 года участвовал вместе с Керенским в конспиративных собраниях на квартире Н. С. Чхеидзе, то есть был активным заговорщиком–февралистом.



                2
        – К вам посыльный тут, – громко и недружелюбно сообщила Лидия Михайловна держа в руках поднос с рюмками и малюсеньким графинчиком с водкой. – Вы бы, Вадим, заканчивали политические дискуссии вести и так дома не бываете. Ваша помощь мне нужна!
        – Потом, дуся, потом! Видишь, что творится! Что тебе, дедок, надо?– обратился Трифов к переминающемуся с ноги на ногу в коридоре старичку в синей поддёвке.
        Тот шагнул вперёд, робко оглядываясь на разъярённую Лидию Михайловну, и стянул с головы нахлобученную по самые глаза старенькую ушанку. Все общество разом узнало деда Поликарпа.
        – Здравствуйте, господа, – поклонился он, – Прощения прошу, что влез не вовремя, господин помощник пристава и вы, господа, – он ещё раз поклонился, – Вызывают вас, Андрей Осипович, в участок, велено немедля явиться.
        – Кто вызывает? – строго спросил Иванов, но получить ответ не успел.
        В комнату, сметая все препятствия на своём пути влетела кухарка Катерина, главный поставщик новостей дома Трифовых.
        – В Феодосии вчерась учителя полицейских зарестовали[1],и царь в своём селе арестован! – выпалила она на одном дыхании.   
Дед Поликарп попятившись, тихонько отступил в коридор и посеменил к двери. Такие новости! Надо ж донесть до всех!
        – Я провожу вас, Андрей, в участок, – твердо сказал Иванов.
        – И я, – присоединился Трифов.
        – Ты, Иван Яковлевич, дома побудь, – попросил Иванов встрепенувшегося было доктора. – Мало ли что. Женщин нельзя одних оставлять и Любашу предупреди, чтоб готова была, может ехать придётся. Где она, кстати, Лидия Михайловна?
Госпожа Трифова вскинув голову и мотнув юбками демонстративно вышла из комнаты, не удостоив гостя ответом.

        – Ничего страшного, – радостно воскликнул помощник пристава, выходя из полицейского участка.
        В сдвинутом на затылок позаимствованном из закромов госпожи Трифовой картузе, в старом докторском пальто с коротковатыми рукавами, Андрей Осипович выглядел как мальчишка–переросток, и не скажешь, что полицейский чиновник.
        – Господин полицмейстер всех за службу поблагодарил, оружие сдали под роспись в журнале. На время, говорит. И под обращением к Временному правительству все подписались.
        – И что вы теперь намерены делать?
        – Не знаю. Может и правда, все это на время, несколько дней и вернёмся на службу.
        Иванов отрицательно покачал головой, а Вадим Никодимович добавил:
        – Мотать тебе отсюда надо парень, если хотя бы часть из того, что Пётр Алексеевич рассказывает, правда. Город маленький, тебя все знают, какая-нибудь вошь с пьяных глаз полезет куражиться и конец. Родные у тебя где?
        – В Симферополе.
        – Туда тебе то ж не надо. В Керчь поезжай, там ты неизвестен никому, парень здоровый, к работе какой пристроишься. В случае чего, дальше продрейфуешь, на Кавказ.
        – А если обратно потребуют?
        Вадим Никодимович цикнул совсем по блатному и сложил из пальцев фигу.
        – Не место здесь такие разговоры вести,– Иванов подхватил понурившего голову молодого человека и повёл по улице в сторону дома. – Вы с нами, Вадим Никодимыч?
        – Не, пройдусь, посмотрю как и что.
        Иванов кивнул. Пройтись, действительно, не мешало. Надо бы не только от кухарки новости получать. Празднично настроенных и взбудораженных людей на Виноградной все «революционные дни» и так было немного, а сегодня к вечеру на тротуаре кроме их троицы, ни души. Даже из полицейского участка больше никто более не вышел. Нездоровое затишье.
         – Да, Пётр Алексеевич, чуть не позабыл, телефонировать из участка, больше нельзя, провода обрезаны.
         – Что меня не удивляет, пойдёмте, пойдёмте, доктор и дамы нас ждут, волнуются.



Примечание:
1- Аресты начались уже вечером 5 марта 1917 г. и производились они студентами Учительского института под руководством преподавателей, к которым вскоре присоединилась группа «революционно настроенных» зубных техников.


                3
         На следующий день, седьмого марта, за завтраком господин Трифов зачитывал маленькому сообществу опубликованное в местной газетке заявление начальника Севастопольского жандармского управления полковника Дукельского. Полковник информировал общественность Ялты, что лично он, офицерские и нижние чины вверенного ему управления «всецело присоединились к ныне избранному правительству» и, являясь «верными исполнителями его предначертаний», не будут вести никакой политической деятельности, а все свои силы направят на охрану Севастопольской крепости и флота и борьбу со шпионажем.
         Сотрудники Ялтинского сыскного отделения направили приветственную телеграмму в адрес председателя Государственной Думы и председателя Совета министров, подтверждая, что борются только с организованной уголовной преступностью и «вполне разделяют радость всего народа и просят принять их искренние заверения в полной готовности, как подчиняться новому правительству...».
         – Вот видите, господа, – оглядывая всех, произнёс Андрей Осипович. – Старшие офицеры предпринимают действия, демонстрируют лояльность. Всё ещё может измениться, опытных сотрудников вернут на места...
         – Il passera de l’eau sous les ponts[1], – на манер танго пропел Вадим Никодимович, покачиваясь на стуле, он просматривал несколько объявлений, размещённых в нижней части газетки – политика политикой, а дела вести надо.
         Пётр Николаевич в который раз подивился обширным познаниям  и интересам ялтинского «анархиста».
         После завтрака доктор Бартингов заявил, что намерен сегодня сам пройтись по городу, а им, троим, придётся остаться. Мальчику, он кивнул в сторону теперь уже бывшего полицейского, лучше не высовываться из дома, но его надо охранять. Где гарантия, что никто не заявиться его арестовывать?
«Странно, что до сих пор ещё никто не пришёл», подумалось Иванову.

         День прошёл скучно, но мирно. Вадим Никодимович пристроил на многострадальный столик полуштофик водки – «мадера не в настроение». Госпожа Трифова отобрала обычного размера рюмки, заменив на мизерные лафитнички из мутноватого прессованного стекла. Супруг хотел было возмутиться, но, углядев покрасневшие и припухшие от слёз глаза своей «дуси», лишь махнул рукой. Вдвоём с Петром Алексеевичем они занялись успокаивающей нервы чисткой оружия.
         Андрею Осиповичу револьвера не досталось. На месте ему не сиделось. Он слонялся по маленькой гостиной, бродил по коридору, посидел в комнате с Лидией Михайловной, штопающей бельё, пытаясь придумать тему для разговора, дабы развлечь всхлипывающую хозяйку. Но всё, что приходило в голову, казалось не то и не к месту. К тому же он совсем не понимал причин беспокойства, доводившего её до слёз.
         Пообедали вчетвером, скромно и даже, в сравнении с недавними ресторанными яствами, скудно. Утром кухарка для блезиру прошлась по комнатам, смахнула пыль, заправила постели, забрала деньги и отправилась на рынок, да так ещё и не заявилась. Лидия Михайловна очень переживала. Готовить ей пришлось самой, и даже расточаемые мужчинами комплименты её кулинарному мастерству настроение не поправили.
         Иван Яковлевич и Любовь Павловна, усталые и недовольные друг другом, вернулись, как стемнело, сопровождаемые дедом Поликарпом. Он нашёл заплутавшую парочку в начале Рыбачьей слободы. Зачем они туда направились, доктор мялся, но толком не объяснял.
         «Просто решили везде пройтись».

         Пётр Алексеевич, разглядывая принявшего бравый и независимый вид Бартингова, пожалел, что поведал ему о старом «приятеле» с зелёным перстнем на пальце. Не хватало ещё, чтобы Иван пошёл по его стопам и открыл «сезон охоты»!
Доктор и Любаша принесли целый ворох тонких уличных листков, что вышли вместо газет.
        Демонстрация полицейской лояльности и поддержка Временного правительства не помогла. Новые власти не были заинтересованы в работе прежних охранительных институтов. Полицейских задерживали и разоружали, хотя в большинстве случаев все проходило мирно. Предполагалось, что через некоторое время изгнанные со службы полицейские чины будут отправлены на фронт.
       Тем же вечером газета «Ведомости Ялтинского градоначальства» проинформировала о распоряжении коменданта Севастопольской крепости, контр-адмирала Михаила Веселкина, назначить полицмейстера Севастополя полковника Константина Бочарова для строевой службы в 455-ю пешую ополченческую дружину, «впредь до отправления его в Действующую Армию»[2].
       За полупритворенной дверью на крыльце что-то ухнуло и зашипело. Вся компания бросилась к окнам, а хозяйка – запирать дверь. На улице началось настоящее светопреставление, разглядеть что-либо толком не было никакой возможности. Стена воды, льющейся с небес, и громогласно завывающий ветер создавали свою картину бытия на ялтинских улицах.
       «Может, смоет всё к чёртовой матери!», – подумалось каждому на свой манер.
       Деда Ормёнко единодушно решили из дома не выпускать. Запалили парные керосиновые лампы. В неровном свете лица вернувшихся в гостиную мужчин казались более тревожными, чем пару часов назад. Одну лампу дамы унесли с собой на кухню. Там что-то обнадеживающе позвякивало, да Лидия Михайловна командирским голосом давала указания, отводила душеньку.
       Повечеряли все вместе в столовой – не богато, но сытно. Белая скатерть и изящные праздничные приборы навевали иллюзорное впечатление, будто ничего не изменилось. Разгулявшаяся за окном буря совсем не страшила и лишь подчёркивала светлый уют, создаваемый двумя чуть чадящими лампами и общим ощущением безопасности, пусть и зыбкой, пусть и временной.
       По комнатам, устроив деда Поликарпа на диване в гостиной, разошлись за полночь. Крепко уснули лишь Андрей да умаявшаяся за день Любаша. Остальные члены маленького общества провели ночь напряжённо, вслушиваясь в кромешной темноте в звуки бури, молясь, чтобы она не заканчивалась и на следующий день...
       В столовой собрались едва рассвело. Зябко поёживаясь, поглядывали друг на друга. Казалось, что прошедшая ночная буря забрала с собой только-только проявляющееся весеннее тепло, оставив тяжёлый от сырости стылый плотный воздух. Горестно вздохнув, «расходы за расходами», Лидия Михайловна отправила супруга принести угля – в доме так волгло, того и гляди пятна сырости на плюше проявятся. А солнце когда ещё разогреет!
       Дед Поликарп, желая оказаться нужным да порадовать хозяйку, кинулся разжигать печку. Вышло у него это споро и экономно. Уныло улыбнувшись, в сопровождении своей приятельницы-ученицы госпожа Трифова направилась на кухню – варить овсянку на воде. Ничего иного к завтраку на такое количество людей запасено не было, а кухарка, вдохновившись, видимо, примером горничной, от места отказалась, что называется, по-английски, прихватив собой выданную наличность...

Примечание:
1 - Ещё много воды утечёт под мостами – французский аналог поговорки «все течёт, все изменяется».

2 - 29 марта 1917 г.  бывшие жандармы, работавшие в Севастопольском и Ялтинском градоначальствах, совместно с офицерами и командирами – полковником Дукельским, ротмистром Третьяковым, подполковником Троцким (Троицким) – Синюковым отправлены на Румынский фронт. Многих это уберегло от расправы, но никто не вернулся в Крым.



                4
         Госпожа Трифова ошиблась.
         Кухарка появилась едва каша дозрела. Катерина, представляя собой объёмный сноп, еле втиснулась в дверь. В коридоре скинула габардиновый плащ, отчего мелкие брызги воды полетели в разные стороны. Лидия Михайловна смолчала – плащ скрывал плотно набитый мешок и большую корзину. Освободившись от ноши, девушка скороговоркой перечислила хозяйке свою добычу и, не давая никому опомниться и кинуться к ней с благодарностями, запричитала:
         – Что творится, вы только подумайте! В слободках не пройти, баррикад понаставили, не баррикады – целые запруды! Воды как в потоп вселенский. У Александровской часовни автомобиль застрял... Они его, значит, толкають, матерятся – страсть. Безбожники, возле часовни так лаяться! Ага! Народ по улицам пошёл, пошёл...все по лавкам. Хорошо, я ещё вчера успела многоть чего насобирать. Уж и не знаю, Лидия Михайловна, что ж дальше-то будет, магазины-то пустые стоят уж. Обирает их новая власть. Тока появились и туда ж, все к себе гребут, говорят – делить по справедливости будут...
         – А в городе что? – напряжённым голосом спросил бывший помощник пристава пока Катерина, с благодарностью приняв поднесённую хозяйкой рюмку наливки, опрокинула её одним махом.
         – Всё то ж, – щеки у кухарки зарделись и от выпитой рюмки, и от всеобщего внимания, сразу стало видно, какая она яркая девица. – Всё то ж. Начальника вашего полицейского зарестовать хотят, участок опять открыли и держат его там. Списки какие-то требуют, а он божится, что сроду ничего не составляли, всё в уме секрету ради.
         – Да какие списки, нас и так всего ничего?
         – Да как же ты про это прознала?
         Андрей Осипович и Вадим Никодимович задали свои вопросы почти в унисон.
         – Филёров и тайных агентов хотят выявить, – ответил за Катерину Иванов.
         А девушка удивлённо оглядела присутствующих в комнате мужчин – «вот несмышлёныши!»
         – Что тут узнавать-то? Все двери нараспашку, свобода! Заходи да слушай. Там же все свои, в милиции городской. И почтальона нашего допрашивают, судить будут. Слух прошёл, что он и есть самый наиглавный шпион среди рабочих и солдат, потому как всех знает, ко всем заходит, а значит, обо всех доносить мог. Говорят, десять целковых в месяц от жандармов за то получал!
         – Глупости какие! – не удержался Андрей Осипович. – Мы и без него могли на почте какие угодно письма и бандероли забирать на проверку. Циркуляр такой давным-давно вышел. И платили ему не мы, а начальство почтовое за лишнюю доставку по вечерам, чтоб мы к утренней почте всё просмотреть успели. Слушайте, ведь его же и расстрелять по глупости могут, а он пожилой совсем, и детей у него куча, то ли пятеро, то ли шестеро. Мы к Рождеству подарки им собирали.
         – Запросто, – подтвердила Катерина. – Там у них завёлся с каторги один, такой злючий! Подать, кричит его сюда, я его на медленном огне поджарю, про всех запоёт, гнида! К стенке его! Ага, еле успокоили. Помните, доктора с фронта больного к нам привезли, Пасманика? Вон, уж и не болен. Тама, разбирается со всеми. Отстоял почтальона, кажись. Я то уж к нам побежала...
        – Пасманик[1]?– удивился Пётр Алексеевич. – Это какой же? Член ЦК Партии сионистов? 
        Катерина лишь пожала плечами.
        – Надо что-то сделать, Вадим Никодимович, – взмолился Андрей Осипович. – Я пойду, расскажу как было!
        – Не сметь! – разом рявкнули в три голоса хозяин и питерские гости.
        – Нечего ангела-хранителя испытывать! – спокойнее подытожил господин Трифов и добавил, обращаясь к жене. – Дуся, надо бы почтальонше денег и из еды чего отправить. Расстрелять супружника её не расстреляют, но с должности погонят.
Лидия Михайловна недовольно поджала губы, но кивнула, соглашаясь. Лучше уж самой собрать и проследить, а то понавытаскивает самого лучшего, сиди потом голытьба голытьбой...

Примечание:
1- Пасманик  Даниил Самойлович, Даниель Бен–Самуэли. Окончил медицинский факультет Цюрихского университета, работал врачом в Болгарии, в 1899—1905 годах доцент медицинского факультета Женевского университета. С 1905 года жил в России, член ЦК Партии сионистов в 1906–1917 годах. Сотрудник журналов «Еврейская жизнь», «Рассвет», автор работ по медицине. В 1915–17 годах — врач полевого госпиталя во время Первой мировой войны. 20 февраля 1917 года тяжело больным доставлен в Ялтинский госпиталь. 3 марта 1917 года вступил в конституционно–демократическую партию и примкнул к её правому крылу, редактировал газету «Ялтинский голос», а затем губернскую газету кадетов «Таврический голос». Был противником власти Советов и Временного правительства, поддерживал Корниловский путч. В Крыму жил до 3 апреля 1919 года, умер в 1930 в эмиграции.


                5

Временно сохраним в тайне причины, побудившие Петра Алексеевича Иванова, доктора Бартингова и бывшую горничную Любашу перебраться из Ялты в Судак. Об этом можно будет узнать из романа "Старый конь". Но о ещё одном мартовском дне расскажу сейчас, в двух главах, пятой и шестой.



          Этот мартовский день Иванов начал как обычно. Дождавшись у подножия крепости рассвета, залившего золотом всю бухту, крепость и город, вернулся к завтраку. Вытерпел многократное прослушивание и простукивание организма от доктора, показал язык, съел булку и овечий сыр с двумя разрешёнными чашками кофе, стащил спрятанную доктором позавчерашнюю газетку, поинтересовался планами на день и с вежливым вниманием выслушал ответ, доложился о своём дневном маршруте... на том они и разошлись из столовой.

         Пётр Алексеевич переждал в саду, пока доктор, Любаша и соседи окончательно соберутся и отправятся в очередной вояж с пикником. Посидел ещё с полчасика в тишине и, прихватив палку, собаки из татарской слободы уж больно злы бывали, покинул курортную часть, держа путь в «город». Ему, как всегда, нужен был телефон – упорно надеялся на чудо. Да и последние новости, действительные, получить которые можно было только у таможенника, не помешают.
         Он нашёл коллежского секретаря Новикова в крайне расстроенных чувствах. В руках тот держал чуть отрёпанные на углах желтоватые листки, потрясая ими вместо приветствия. Побелевшие губы и вытаращенные, наливающиеся кровью глаза таможенника так встревожили Петра Алексеевича, что он отправил попавшегося под руку нижнего чина в аптеку, за помощью, а сам, подхватив с занавешенной полки первую попавшуюся бутылку, щедро плесканул вина в стакан, стоявший рядом с запылившимся графином с водой.
         Илья Сергеевич безропотно обменял листки на тёмно–рубиновый нектар. Пока господин Новиков лечился и приходил в себя, его спаситель, продираясь сквозь скачущие вверх и вниз неровно пропечатанные буквы, читал новый Циркуляр о работе таможни.

         До знакомства с Ильей Сергеевичем Иванов слабо представлял себе особенности этой службы, к тому же за границу он выезжал нечасто и даже обывательского опыта общения с таможней было маловато. Но каждодневные беседы с гостеприимным хозяином таможенного кабинета пополнили пробел в образовании, что позволило по достоинству оценить нововведения.
          В кабинет стремительно ворвался аптекарь. Пощупал пульс у «больного», оттянул нижние веки, понюхал подрагивающий в руке у Новикова стакан, уже частично опустошённый, позаимствовал второй запылённый стакан, оставшийся возле графина, подул в него и тщательно протёр белейшим платком, щедро налил и себе. Подождав пока все рецепторы организма воспримут напиток богов, аптекарь заявил, что «пульс не твёрдый, пирогенную терапию* и кровопускание применять нецелесообразно» и отбыл, прихватив початую бутылку.
          – Напрасно вы, Илья Сергеевич, так отреагировали, – заявил как можно ласковее Иванов, положив листки на стол чиновника. – Не разгоняют, не арестовывают, на фронт не отправляют, не расстреливают, как жандармов. Подумаешь, новые правила. Как работали так и работайте!
          – Да с кем же я теперь–то работать, если не должно теперь быть ни помощника, ни пакгаузного надзирателя, ни казначея? Только два досмотрщика, да я. Как пошлину брать будем? У меня ни сегодня завтра подводы из Нового Света от князя придут, предупредили уж, как я их отправлять–то буду?
          – Отправляй как раньше, наплюй на эту писульку, через пару дней новую нарисуют.
          – Плохой совет, – раздалось от двери. – Как поживаете, господа–товарищи?
          Присутствующие в кабинете резко обернулись. В дверях, стоял господин Трифов, чуть осунувшийся, но по–прежнему заводной и ярко разряженный. За его спиной топтались двое вооружённых винтовками солдат.
          – С проверкой к вам, – сияя улыбкой заявил Вадим Никодимович. – Назначен общественным революционным комитетом. Уполномоченный управляющий таможенным и пограничным делом, и по совместительству милиционер доблестного революционного города Ялты!
          – Очень рад! – произнёс Иванов.
          – Пустили козла в огород! – хохотнул таможенник.
          – Что–что? – погрозил ему пальцем Трифов
          – Мои поздравления, говорю, – поправился Илья Сергеевич, и гостеприимно добавил. – Милости просим, дорогой господин–товарищ уполномоченный.
          – Вот это другое дело! Угощать чем будете?

          В этот раз Иванов присоединился к компании безропотно и пил, не взирая на отсутствие закуски.

Примечание:

* - инъекции веществ, вызывающих лихорадку, косвенно снижающих кровяное давление. Способ довольно широко применялся в начале ХХ века.
 
         

                6
         Спокойно поговорить они смогли только после того, как сопровождающие важного уполномоченного товарищи революционные солдаты, угостившись стаканчиком, отправились расквартировываться и искать безопасное от местных пронырливых мальчишек место для автомобиля.
         Новости, привезённые представителем новой власти, самые свежие, не укладывались в голове. Разве могут нормальные, психически здоровые люди вести себя так немыслимо непотребно?
         – Про почтальона историю помните? – спросил Трифов.
         Пётр Алексеевич подтвердил, что хорошо помнит, прошло времени–то всего ничего, а Новиков вопросительно поднял брови. Вадим Никодимович кратенько изложил тому суть событий и продолжил:
         – Отстояли мы его, пришлось дважды заседание проводить. И смех, и грех. Других шпионов и стукачей у нас будто нет! Но, от должности отстранён и теперь, ежели желаешь письмо или другую какую корреспонденцию получить, будь добр самолично на почту топать. Никто на замену не пошёл, нет дураков по городу кружить в любую погоду, да за гроши.
          – А сам почтальон как же?
          – Перебивается кое–как на мелкой работёнке. Лидуся моя двух старших девчонок его к нам забрала, шитью и хозяйству обучает, собственно так и живут у нас пока. Самые манерные портнихи в городе будут, – усмехнулся Трифов. – Нового управляющего почтой поставили, а он читать через пень колоду может. Тихий человек был, вежливый. Сколько жил рядом, никто слова от него дурного не слышал. А тут всего лишь три дня как новым начальником заделался и сразу хам хамом. Свобода из него попёрла, а порядочность и культура куда–то подевались! На все места новых назначили. Матросики старых служащих под прицелом держали, пока те дела сдавали. Теперь каждый рулит как может. Дела в городе не сыпятся лишь потому, что срока мало прошло.
          – Утрясётся. Если по уму, то все наладится.
          – Если по уму, то конечно. Но умных нынче мало, активных много.
          Вадим Никодимович подлил всем вина.
          – Деда Поликарпа нашего помните? Бродит от митинга к митингу, как в лесу. Все вопрошает у говорунов – будет у нас полная свобода али нет. Исхудал совсем. Спрашиваю у него, что, мол, нового в революции узнал. Чуть не плачет бедняга. Говорит, что и не поймёшь уж ничего. Одно ясно – требуют свободы всем, денег на займы, да жизнь отдать до победного конца. Всё, кроме свободы, и при царе требовали. Книжечки читать пробует. В кармане носит и по указке, от кого что услышит, изучает. Агитация на агитации. Все понять пытается, что значит «... отряхнуть его прах с наших ног...», к священнику даже ходил разбираться.
          – И чем дело кончилось?
          – Не знаю. Вернусь, расспрошу.
          – Как в Ялте у вас? Жарко?
          – Терпимо. Но я смотрю, у вас тут полный зефир. Обленились, никаких изменений, хотя бы для блезиру.
          – Почему же, – возразил Новиков. – И у нас митингуют, пар спускают. И общее настроение беспокойное. Но русский народ правду знает, выправится.
          Новый уполномоченный по таможне захохотал.
          – Вы что же, в Россию не верите? – по настоящему обиделся Новиков.
          – Верю, конечно, верю, – утешил Вадим Никодимович. – Только вера у меня русская, а капитал – европейский. Сергеич, ты б распорядился нам еды что ль какой принести и революционных бойцов покормить, чтоб сами по хатам не шастали. Со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было, а что супруга моя нам с собой навертела, то архаровцы эти, – Вадим Никодимович кивнул в сторону двери, за которой скрылись два вооружённых солдата,– умолотили сразу, не утерпели. Скучает народ по домашнему. Тока дюже не усердствуй, не баре какие прибыли, залягут от обильной жратвы к верху пузом, а нам твой обоз принимать, да сопровождать.
           – Как принимать? Куда сопровождать? – вскочивший было Новиков присел обратно на стул и с недоверием уставился на приятеля. – Шутишь что ли? А контракт на поставку? Что я новосветскому управляющему скажу?
           – Да какие уж шутки! Реквизируется вся партия на дело революции и ведения военных действий. В Ялту погоним. Там ни в одном трактире сносного пойла нет, даже мои запасы заканчиваются. Да в лазареты надо винца подбавить, воинам нашим кровь подправить. А бумагу я тебе выпишу, какую надо. И печатей наставлю каких хошь, их у Михаська в торбе на любой вкус. И ты б помыслил, кого мне в помощь дать, человека три, лучше пять. Вы ж милицию у себя ещё не завели?
           Илья Сергеевич отрицательно покачал головой.
           – А пора бы! Живёте тут как у Христа за пазухой, ни в каких революционных делах не робите.
           – Да где ж я тебе людей возьму? Предписание вон, – таможенник кивнул в сторону ненавистных, так и валяющихся на столе листков. – Сокращают нас!
           – Закис ты тут в тишине мозгами. Кого списать надо, тех и дай. На машинке вон отстучи удостоверения, что мол, временное исполнение обязанностей общественной милиции, мы твою закорюку печатями полепим и вперёд.
           Совершенно ошарашенный Новиков, качая головой, словно диспутируя сам с собой, вышел из комнаты. Вадим Никодимович, проводив глазами удаляющегося приятеля, тут же согнал с себя комедийно–бравурный вид и, придвинувшись вплотную к Иванову, строго спросил:
           – У вас как тут? Тихо?
           Пётр Алексеевич кивнул, он сразу понял о чём идёт речь.
           – А к нам заходили, твои явно. Первый–то раз врасплох застали, одна Лидия Михайловна была, да девчонки. Заявился такой пухленький, слащавенький, вроде как комнатку снять. Возжелал каждую поглядеть и все выспрашивал, кто жил, да кто такие, а главное – что ж съехали. По нужде или условия не глянулись. Ну, ты мою Лидусю знаешь, ей палец в рот не клади. Погнала его. К вечеру двое пришли, паскудные, сразу скажу. Глаза рыбьи, пустые. Все бродили сначала по округе, потом близ двери топтались. Я народ кликнул, нам чужаки не нужны. Так в миг убрались. Но не к добру это. Со мной им связываться не резон, а тебя искать будут дальше. Если людьми располагают, по посёлкам да городам пошукают – найдут. А то проще – татарам деньгу посулят, так те весь Крым перевернут. Опознать тебя раз плюнуть. Максимум неделя и найдут. Место тут неважнецкое, прятаться негде. Ты всем чужой, любой, хошь дачник, хошь местняк с потрохами сдадут и не поморщатся. А вместе с тобой и доктора с Любкой приберут. Уезжай. Оружие есть?
            Иванов кивнул, он и сам уже подумывал об отъезде, только совсем по иным, по выражению Вадима Никодимыча, «резонам».
            – Как там Андрей Осипович наш? – переменил он тему разговора, услышав шум в коридоре. Илья Сергеевич расстарался, несли закуску.
            – Да что с молодого дурака возьмёшь? Поехал в Севастополь со всем остальным офицерьём жандармским отмечаться, чтоб значит, в действующую армию направление получить, так их по дороге чуть не постреляли. Вернулся. Лидуся ему кудри перекрасила, я его в ателье Ермольева* к знакомцу свёл, бородку шкиперскую приклеили и не признать парня. Ходит чешется теперь, как пёс шелудивый, – засмеялся Трифов и пояснил удивившемуся Петру Алексеевичу.– Ждёт пока своя борода отрастёт, не бреется, а морда чешется, да под клеем! Народ затихнет слегка, я его к грекам сбагрю. Пусть покаботажит с ними, даст Бог, убережётся.
           – Чем занимается?
           – Да, так, помаленьку, – уклончиво ответил хитро ухмыляющийся новоявленный уполномоченный. – Политикой заинтересовался. Бухарина, да Ленина почитывает, – и тут же вновь серьёзно посмотрев на Петра Алексеевича, настойчиво произнёс. – Уезжай.
           – Ты что это гостя моего гонишь? – Новиков придерживал дверь, пропуская своего помощника и одного из досмотрщиков с богато заставленными подносами. – Только у нас дело намечается...
           Иванову при взгляде на закуски вспомнилось его первое ялтинское утро, знакомство с господином Трифовым**, и он не удержался, захохотал.
           – Да пора ему и честь знать, – важно заявил Трифов.– И без того, гляди, какой весёлый. А дела мы с тобой решать будем.

Примечание:

*-зимой и весной 1917 года в Ялте работали две киностудии – всем известная кинофабрика Ханжонкова на Аутской улице и киноателье Ермольева на Севастопольской улице, хотя основное кинопроизводство Ермольев начал в ялтинском филиале в 1918.

**- об этом можно почитать в рассказе "Анархист".