Зеркало тьмы вторая глава

Он находился в своём доме — обычном с виду, но внутри пахло сыростью, кровью и медной пылью. Воздух был густым, неподвижным, будто законсервированным. Он сидел на простом деревянном стуле, бережно протирая фотографию Дмитрия — ту самую, с документов. Даже здесь, в удостоверении, у того был тот же холодный, отстранённый взгляд, будто он видел не объектив, а пустоту за ним.

Он встал со стула легко, почти бесшумно, и подошёл к трупу, сидевшему в углу на полу, прислонённому к стене, как манекен. Его пальцы, тонкие и бледные, коснулись холодного подбородка.

— Хочешь узнать мою историю? — прошептал он. Потом тихо усмехнулся, глядя в остекленевшие глаза. — Я вижу, ты заинтересован.

Он перенёс тело на самодельный хирургический стол — старую дверь, положенную на два ящика. Взял скальпель. Лезвие блеснуло в тусклом свете лампы.

— Асфальт. Жара, — его голос стал бархатным, манящим, будто он рассказывал сказку. — Они били меня. Учителя проходили мимо. А потом... он.

Лезвие вошло в плоть с тихим влажным звуком. Разрез был точным, почти нежным.

— Он просто взглянул. И всё. Они разбежались.

Он углубил разрез, обнажая рёбра.

— Представляешь? Одного взгляда хватило. Одного. А на меня... — его голос дрогнул, впервые за весь монолог. — На меня он даже не взглянул.

Он достал сердце. Оно было тёмным, тяжёлым, переставшим быть символом.

— А потом... потом я пришёл домой. — Он сжал сердце в руке. Пальцы впились в мышечную ткань, сок капал на стол. — Я даже не успел ничего сказать. Мать... — он сжал сильнее, превращая орган в кровавую массу. — Она даже не спросила.

Он бросил бесформенный кусок плоти в металлический таз. Звук был глухим, окончательным.

— Она просто сказала: «Иди умойся. Ты испачкал пол».

Он вытер руки о тряпку, его движение было резким, почти яростным. Потом повернулся к трупу, который лежал с распахнутой грудной клеткой.

— Вот и вся история. Но это только начало. Наше начало.

— …Да, мать. Грёбаная мать. Никто её не любил. Она родила меня только ради отца, — он замолкает, смотря на труп. — Нет. Я не буду рассказывать тебе об отце. Никогда.

Он смотрит на бездыханное тело ещё секунду, будто вчитываясь в его молчание.
— Я понимаю, тебе интересно. Но нет. Всё. Мне нужно подышать свежим воздухом.

Он тщательно вытирает руки от крови, смывает с кожи последние следы, меняет одежду. Выходит на улицу — и его будто ударяет в лицо палящее солнце.
— Опять это солнце… Разбить бы его чем-нибудь… Ах, ну ладно. Пусть светит. Я и до него доберусь. И тогда… тогда он признает меня. Нет. Не он. Оно признает меня как своего апостола. Я сделаю всё, чтобы никто и никогда…

Он резко замолкает. В глазах вспыхивает огонёк, тёмный и ясный.
— А это… идея.

Он почти бегом возвращается в дом, снова встаёт возле трупа, уже не как рассказчик, а как режиссёр, охваченный видением.
— Ну что, продолжим? Я покажу ему, как сильно я его знаю. Я сделаю так, чтобы он вспомнил… то самое палящее солнце, когда он спас меня.

Он переворачивает труп на живот, его движения становятся быстрыми, точными, наполненными новым смыслом.
— Да… Именно так. Через боль. Через кожу. Через память, вбитую в тело. Он увидит — и вспомнит. Наконец-то вспомнит.

Он переворачивает ребра, аккуратно раздвигая их в стороны, формируя из костей и растянутой кожи круг. Неровный, болезненный, но узнаваемый.

— Да… Солнце. Именно солнце. Это покажет ему мою преданность. Именно тогда… именно тогда… — он говорит почти задыхаясь, глаза горят. — Я сделал тебя. Ты — один из лучших. Можешь этим гордиться.

Он смотрит на труп ещё секунду, оценивая работу. Потом внезапно смягчается, берёт тело на руки — почти нежно, как ребёнка, — подходит к стулу, садится и укладывает голову мертвеца себе на колени. Гладит по волосам влажными пальцами.

— Не волнуйся… Ты ему понравишься. Ему всегда нравится. А ты… особенно.

Он задумывается, продолжая поглаживать.
— А теперь… где тебя оставить?

Вдруг он почти моментально встаёт, хватает труп за плечи и начинает трясти — яростно, отчаянно, будто трясёт лучшего друга, который его предал.

— Я оставлю тебя в кофейне! — выкрикивает он. — Это же прекрасно! То самое место!

Но через мгновение его лицо мрачнеет. Энтузиазм гаснет, как перегоревшая лампочка.
— Нет… Не пойдёт. — Он бросает тело обратно на стол. — А что если… вообще нет?

Он поворачивается и обвинительно тычет пальцем в холодную грудь трупа.
— Это ты виноват! Ты не понимаешь! Ты… ты недостаточно хорош для него!

Он отступает на шаг, его дыхание сбивается. Глаза бегают по комнате, ища новую идею, новую жертву, новую форму исповеди.

— Ладно, потом придумаю, что с тобой сделать.

Он откладывает скальпель, берёт потёртую фотографию Дмитрия, вглядывается в холодные глаза на снимке.
— А что если… нет. Это бред.

Он резко поворачивается к трупу, и его тон становится обвинительным, почти детским:
— Ты можешь придумать хоть что-нибудь нормальное? Я здесь напрягаюсь, а ты не помогаешь!

Вдруг у него загораются глаза.
— Да… Точно! То самое место, где он показал свою силу! Да, это… идеально.

Он берет труп за подбородок, приподнимает голову.
— Но тебя надо немного улучшить. А пока… давай я тебе что-нибудь расскажу.

Он снова берёт скальпель. Лезвие ложится на холодную кожу.
— Ты хочешь узнать о моём прошлом? Ты первый, кто спросил.

Он начинает вырезать на груди узор — хирургически точно, с почти религиозным усердием. Контуры Бога-Солнца, Хорса, древнего, забытого.
— Всё началось со второго класса… а нет, нет — с третьего. Они начали издеваться надо мной. Знаешь почему? Ты не можешь представить… просто из-за того, что мой отец…

Он замолкает. Внезапно его лицо искажается.
— Ты издеваешься? Ты специально спросил?!

Он отшатывается от стола, скальпель зажат в белой от напряжения руке. Тишина в комнате становится густой, тяжёлой.

Он судорожно вздыхает, бормоча себе под нос:
— Ладно… я не Гоголь, чтобы сжигать своё произведение.

Медленно, словно обиженный ребёнок, он возвращается к столу.
— Всё. Ты остаёшься без истории. Понял?

Он снова берёт скальпель и продолжает вырезать Хорса, но теперь его движения резкие, угловатые.
— Ты сам виноват… А вот не надо было спрашивать.

Он тяжело вздыхает, когда последняя линия завершена. Отступает на шаг, смотрит на свою работу — тело с солнечным божеством, вырезанным на груди.
— Как же это прекрасно…

И тут краем глаза он замечает в углу комнаты — старую школьную грамоту, пожелтевшую, с размытыми чернилами:
«За успехи по олимпиаде… Артёму из 7 “В”»

В нём что-то обрывается.
— Тот день… Я стою… Они смотрят… Смеются… Даже учитель…

Он падает на колени, рыдания разрывают его изнутри. Слёзы капают на бетонный пол — каждая капля отдаётся в тишине эхом.
— Нет… Я не тот слабый мальчик…

Он вытирает лицо окровавленной рукой, оставляя на щеке багровый след.
— Я теперь… Он… Он когда поймёт… именно ОН даст мне новое имя.

Он поднимается, его взгляд внезапно становится пустым и решённым. В глазах — не боль, не ярость, а нечто новое: холодная, бездонная решимость.

В это время Дмитрий уже сидел на диване в своём доме. Его поза была настолько напряжённой, что даже дикий медведь, почуяв волну исходящего от него напряжения, предпочёл бы обойти стороной. Он прокручивал в голове этот проклятый день. Кадр за кадром: сцена в кафе, человек в капюшоне, украденный дневник.

«Как он всё это время следил? Я даже не знаю… следит ли он сейчас».

Он попытался развалиться на диване, вжать спину в подушки, заставить мышцы расслабиться. Но тело не слушалось, оставаясь сжатой пружиной. «Не понимаю… Ничего не понимаю. Но от этого… и интересней».

Он резко встал, подошёл к столу и взял потрёпанный блокнот, который не открывал несколько лет. На первой странице застыли старые, никому не нужные заметки. Он оторвал их, смял и выбросил. Чистый лист. Чистое мышление.

«Я знаю, что он был жертвой хулиганов. Он считает меня своим божеством…» — Дмитрий вывел это на бумаге, как констатацию факта. — «…и всё. Больше ничего».

И тут на него — впервые — накатила усталость. Не физическая, выжимающая силы из мышц, а умственная. Та, что размывает мысли, гасит внутренний огонь и заставляет сомневаться в каждой выстроенной логической цепочке. Он не знал этого чувства. Оно было чужим, раздражающим, почти унизительным.

«Ладно… Мне надо поспать. Может, что-нибудь придумаю».

Он не стал раздеваться, лишь скинул ботинки и лёг на кровать, уставившись в потолок. Сон не шёл. За окном горел фонарь, и его свет отбрасывал на стену длинные, изломанные тени — будто кто-то невидимый уже танцевал в его комнате, зная, что Дмитрий бессилен это остановить.