Потери и приобретения

  Я сошёл с поезда на Горьковской и, пройдя через парк, прошёл по Кронверкскому проспекту до улицы Лизы Чайкиной. На отвороте во двор висел плакат с изображением моего дальнего знакомого. То ли он находился в федеральном розыске, то ли участвовал в арт-перфомансе. Я подошёл к нужной двери, подождал, пока кто-нибудь выйдет, и зашёл в парадную. Поднявшись на четвёртый этаж, чуть помялся, говоря себе, что нужно «отдышаться», перед большой лакированной дверью, но всё же нажал на кнопку звонка. Минуты ожидания казались часами.
  Стало слышно, как кто-то идёт по коридору к двери. Моё сердце забилось в предвкушении встречи, три алые розы, которые я держал в левой руке, дрожали вместе с ней, пока дверь открывали изнутри. Из прихожей коммуналки вышел какой-то мужик.
— Здравствуйте, — мне было неловко.
— Здравствуйте, — его басистый голос выражал недоверие. — А вы к кому?
  За его спиной виднелся убранный коридор коммунальной квартиры, белая дверь в одну из комнат, стойка для обуви. Я столько раз видел лакированные дерби, вечно покоящиеся в её правом углу, что понял сразу: ошибки быть не может.
— Я к Маше.
— Какой Маше?
— Она живет в, — я сделал паузу, чтоб подсчитать. — Пятой комнате отсюда, ближе к кухне.
  Кажется, мужик тоже стал считать.
— Так там я живу. Уже почти как год.
— В смысле? — в последний раз мы виделись с ней здесь ровно год назад, в её день рождения.
— В прямом. Нет тут никакой Маши. Единственная женщина, проживающая здесь, это комендант — Наталья Михайловна, — мужик начал закрывать дверь, но я подставил ногу, препятствуя этому. Дверь была тяжелой, а мужик — резким и неосторожным (красный нос выдавал в нём синяка, и если бы не любовная нужда, я бы ушёл при одном только его виде), так что мне было больно. Как бы ни хотелось возвысить чувственность и тонкость моей натуры, ноге было больнее, чем сердцу, и единственное, что у меня вырвалось, это:
— Ай, б***ь!
— Ну что ещё? — мужика, казалось, ничего не волновало. Хотелось въ***ть ему, но время было мне дороже. А может, всё дело в страхе.
— Сука, ну ты смотри хоть, что делаешь! — кажется, после этих слов мужик почувствовал вину. Я перевёл взгляд на дверь ближайшей комнаты. — Наталья Михайловна дома?
— Да дома, вроде, — его тон смягчился. — Ты это, извини. Водку будешь?
— Нет. Спасибо.
  Я начал немного прихрамывать на правую ногу. Я подошёл к двери комнаты Натальи Михайловны и постучался. Мужик смотрел на меня, будто бы моя драма касалась его лично. Я обернулся на него, пытаясь таким тихим намеком сообщить, что его это не касается, но он, пусть уже и не так уверенно, оставался на прежнем месте.
  Белая дверь открылась, за ней стояла пожилая старушка в очках.
— Здравствуйте.
— Саша, здравствуй! — она узнала меня. — А что это вы тут делаете? — Она была удивлена, будто увидела призрак. Мужик по-прежнему не думал уходить. — Антон Сергеич, всё нормально. Это кавалер девушки, что жила тут до вас, можете быть спокойны.
  Антон Сергеевич кивнул и, сделав неуверенный шаг в сторону своей комнаты, скрылся за стеной коридора. Судя по звуку, уходить он вообще не торопился. Любопытная синюшная сучка.
— А я к Маше пришёл. Давно она съехала?
— Дайте подумаю… около года, кажется. Ой, ну вы вообще не изменились!
— А вы не знаете, куда она переехала?
— Ой, Маша-то куда переехала… Она что-то то ли про Чернышевскую сказала, то ли Чкаловскую, не помню… А вы что с ней? Окончательно поругались?
  Я не стал ничего отвечать.
— Ой, Машка, такая девочка хорошая, и вы так хорошо вместе смотрелись…
— Спасибо, я пойду. Вот вам цветы, — развернувшись, я положил розы на чёрные дерби. Антон Сергеевич всё еще стоял в коридоре, подслушивая весь разговор. Я посмотрел на него, как на идиота, и покинул квартиру.
  Мы с Машей сделали всё, чтобы никогда не встречаться снова. Поменяли номера, изменили id, удалили старые профили, совместные фотографии, не водили общих знакомых. Какие-то три месяца вместе, а жизнь перевернулась кардинально. Не думал, что она переедет, как только мы расстанемся. Она любила свою комнату.
  Хотелось, чтобы в моих руках появился большой меч: с размаху воткнул бы его в землю — установил могилу своей скорби. Но о мою ногу потерся дворовой котик, черно-серый, с пушистым хвостом. Чем-то напомнил мне кота, которого я подарил Маше на вторую неделю знакомства. Интересно, она забрала его с собой? Я присел, чтобы погладить котика. Мне стало спокойнее.
  Я потерял её глупо: ссора из-за ничего. От скуки. По крайней мере, так я думал, когда мы только разошлись, но со временем стал понимать, что наш конфликт зрел ещё со дня нашего знакомства. Мы были слишком разные, как небо и земля. Как сахар и дешёвый сахарозаменитель. Я всё тянулся к ней, старался приблизиться, встать на один с ней уровень, но, как бы ни старался, она оставалась недосягаема.
  Мне кажется, что в день нашей ссоры я был ближе всего к ней. Словно Икар, я приблизился к Солнцу, но я никогда не думал, что, если обожгусь, то раню ещё и её. Подъезжает мой поезд. Что-то изнутри толкает меня сделать шаг под него, но я останавливаюсь у края платформы, так и не решившись. Сажусь на место у дверей и, засыпая, пытаюсь включить музыку. Телефон кажется тяжёлым, а пальцы — ватными. Кое-как включаю шведский рэп и проваливаюсь в сон.

  Проехал три станции, что-то внутри разбудило. Может, простая привычка. Окруженный торговыми центрами, стою, пытаясь осмыслить то, что между нами было. Её потеря болезненна, всё ещё, спустя целый год, даже при том, что я смирился. Мне бы только хотелось, чтобы она увидела, кем я стал за это время. Как повзрослел, поменялся, как преобразовались мои внешние и внутренние черты. И голос, я бы хотел ещё раз услышать её медовый голос.
  Пускай мы больше никогда не виделись, тот образ, что я нарисовал в своей голове, стал для меня ориентиром — Полярной звездой. Так я точно не смогу ранить ни себя, ни её. То, что я приобрёл, стремясь к ней, оказалось равноценным её потере. Мне хочется верить в это. Мне хочется, чтобы она знала это. Мне хочется ещё хотя бы раз услышать её голос.