Долгое прощание с Распутиным

(Всё мёртвое плывёт по течению, ибо против течения может плыть только живое.
Гилберт Честертон)

Валентин Григорьевич Распутин для нас, сибиряков, не нуждается в представлениях - он сам как личность, как и его творчество, уже давно признаны и разобраны во всех возможных формах и рассмотрены со всех возможных ракурсов. А что происходит, когда всё становится понятно, известно, и потому скучно и научно? Правильно, мысль двигается дальше, оставляя позади "изученное" и познанное в опыте и в "духе". И мы сегодня совершим почти что святотатство - мы дерзнём оставить наследие Мастера чуть позади, и, опираясь на него, шагнем чуть дальше, в наше время, и в недалёкое будущее, которое нам ещё предстоит пережить и осмыслить. Уходящий в долгий и опасный путь, как водится, оставляет всё святое и ценное дома, а с собой берёт лишь малость великую - крестик нательный да иконку в кармане рубахи или гимнастёрки; так уходили наши прапрадеды - за царя, наши деды - за Родину и Сталина, теперь настал наш черёд шагнуть в неизведанное - ради того, чтобы"семена", посеянные когда-то Валентином Григорьевичем, смогли взойти, и принести урожай в душах и в умах, ибо таков порядок бытия.

И для начала следует установить главное: Сибирь началась не с нас. И не с наших отцов и дедов, не с Матёры, и даже не с людей вовсе - Сибирь была до всех нас, и она переживёт всех нас - поэтому мы можем только любить её: как Мать, как Родину, как то, что невозможно ни заменить, ни компенсировать в душе тех, кто родился и вырос в наших суровых и красивых краях, где, по моим же словам,
"Медведи приходят к закрытым
И забытым людьми зимовьям".
Сибирь - это не пространство, это не точка на карте - это философия - суровая, мужская, пропитанная потом и надеждами наших далёких предков, пришедших на эту землю в незапамятные времена, и оставшихся здесь навсегда. Сибирь - это больше, чем избы и храмы, чем Байкал и его тайны, чем остатки прошлых цивилизаций древних людей - Сибирь это в первую очередь Дух Земли, который и был проявлен в Матёре в образе Хозяина, которого никто не видел, и в том "неблестящем" наследии, которое не досталось нам, оставшись лишь в памяти стариков и редких документах. И этот Дух нам нужно воспринять в себя, и идти туда, куда Он укажет нам дорогу.

Когда-то, на заре Нашей Эры, было сказано: да оставит человек отца своего и мать свою - то есть оставит дом отчий, и шагнет в неизвестность, в Жизнь - и останется там, и сделает невозможное возможным, а неизвестное известным. Перед нами стоит схожая задача: расширить рамки известного, проникнув туда, куда сможет проникнуть лишь человек Духа - которому придётся "оставить" отца и мать, и всё, что связывает его, что мешает ему исполнить своё предназначение - такова цена развития и достижения поставленной им перед самим собой цели. Всё известное должно быть оставлено там, где ему место; это балласт, который тянет нас в прошлое, не позволяя смотреть в будущее - и с ним, с этим балластом, нам необходимо попрощаться раз и навсегда. Нельзя всю жизнь трусливо держаться за корни, если твоё предназначение - парить в небесах; нельзя быть человеком Духа держась за прошлое - это попросту невозможно.

В этой связи я хотел бы сравнить "Матёру" Валентина Григорьевича с произведением ещё одного великого "бытописца", заслуженно прославившегося своим самым  "непарадным" произведением в советской литературе - речь, как вы поняли, о Михаиле Александровиче Шолохове, и его "Тихом Доне", эпопее, которая, впрочем, никак не затмевает тихий и полный сибирского достоинства блеск таланта Распутина. "Матера" - это тот же "Тихий Дон", только "спрессованный", в котором всё как будто "вызрело", заматерело, и этот казалось бы простой, бесхитростный язык автора на самом деле обнажает глубину его замысла, и духовную глубину его героев: простых, незаметных, "незнаменитых". Родных. Тех, кого мы ещё можем увидеть в деревнях, тех, кто строил и пахал, кто поднимал целину и страну после войны, и кто просто "ушёл в тень", когда их вековой дом навсегда ушёл под воду, забрав с собой - нет, не привычный уклад, но, если угодно, цивилизацию, целый мир, который теперь покоится на дне огромного рукотворного моря, и который мы не имеем права забыть. И тем ценнее и дороже эта распутинская "простота", что она только и осталась у нас от тех времён, когда Матера была не на бумаге, а на картах и в душах её жителей - Распутин, как и Шолохов, не просто рассказал нам историю жизни этих людей, но показал - насколько мы сами близки этому острову, этой истории, этим людям. Сопричастность - очевидная и понятная, как и язык автора - вот что является наиболее важным для нас; помочь нам понять сопричастность и ощутить преемственность - с этой задачей Валентин Григорьевич справился на отлично, и, кто знает, может быть в Павле и Петрухе - этих новых "библейских" Петре и Павле - мы увидим и Шолоховского Григория, потерявшего всё, но нашедшего сына, и свою Родину, так же, как они - в последний раз - нашли своих матерей - вернув таким образом "долг совести" Григория Мелехова - на острове, который всё ещё оставался их домом, их малой родиной; они нашли то, что искали - а мы должны сохранить и сберечь то, что они нашли.

И потому всё заканчивается Любовью: к матери, к Родине - но, ведь всё начинается с того же: с Любви к родителям, к земле, к своему дому, краю, острову - к тому, чем ты жил всю жизнь, чем жили твои отцы и деды - и эту истинную Любовь невозможно оставить в прошлом! Но - и жить воспоминаниями тоже нельзя - от этого умирают. Да и Любовь ли это, если она превратилась в пыльный архив памяти, который мы время от времени обмахиваем и усердно подчищаем? Или горькая привычка, та самая, что держала шолоховскую Аксинью подле мужа, а теперь держит горстку старух, у которых больше ничего нет, кроме лжи воспоминаний? Они цепляются за прошлое, не находя себя в будущем - но, если подумать, есть ли им место в этом будущем? Матёра - это не место, это образ жизни, это образ духовного и душевного состояния, и те, кто принадлежит ей, Матёре, не имеют права на "освобождение". Поэтому Богодул должен умереть, ведь он принадлежит Матёре, поэтому Петруха сжигает избу - она тоже принадлежит Матёре, хоть и неоднократно бежит от неё, и всё равно возвращается, как и Павел - вот они, "апостолы" вчерашнего мира, которые должны "примирить" "тот" мир с "этим", или, хотя бы, забрать у Матёры то, что смогут - ночью, в тумане, как воры, они пошли в свой последний "рейс", пытаясь забрать последнее - и только Хозяин способен понять, что он тоже часть прошлого, которое должно умереть вместе с ним, и которому нет места в новом мире.

А ещё эта история с кладбищем - она ведь невероятно символична! Если убрать кладбище - что останется? За что держаться убогим умом и духом, знающим крест, но не знающим его смысл и предназначение? Бесконечная пошлая "народность", вечное бабство - вот они, символы "скреп" и "стабильности". Это язвы на душе народной, их невозможно выжечь, ибо живые, но их невозможно и переубедить - и остаётся только жить и изживать всё это, не суеверие но глупость, которая веками была основой "бабьего" мышления. Кладбище стало и поводом для протеста, и способом в последний (точнее, предпоследний) раз показать - "кто" здесь власть. Показали. И...разошлись. Дело сделано, враг повержен. Бабы - самый консервативный вид человеческого сознания, они не знают иной жизни, кроме как жизнь здесь, в окружении крестов и могил - и потому они держатся за это, не находя иного смысла к существованию. Кресты, и их восстановление - вот символ доминирования мертвого над живым. И эти старухи и старики - тоже. Матёра мертва. Её необходимо похоронить и помнить, но жить в ней, в её разложившемся и сгнившем, истлевшем, пространстве, невозможно. Там нет жизни, там всё погибло давно, и это затягивание агонии смерти лишь показывает, насколько женское начало сильнее мужского - здесь и сейчас, в Матёре. "Всё, что живёт, имеет лишь один смысл - смысл службы. И всякая служба имеет конец." - это мысль "Хозяина", и она есть ИСТИНА: нельзя держаться за старое и жить в надежде на будущее.

Каждый человек это поймёт и понимает. Но понимает и другое - этим старым нельзя жить, им можно только доживать. Матёра - это та самая страница, которая должна быть перевёрнута, если мы хотим жить, а не доживать. В древних культурах память ушедших почиталась превыше многого, но - именно как святыня, которая не оказывает влияния на живых и живое. В случае с Матёрой всё наоборот: мёртвые диктуют живым - как им жить! Точнее живые возлагают на мёртвых роль "диктаторов", пытаясь тем самым избежать того груза ответственности, который им, как ни крути, всё равно придётся взять на себя, как когда-то сын плотника взял на себя все грехи несовершенного человека. Именно поэтому нужно уметь "всё взять на себя" - нужно суметь оставить прошлое в прошлом, и не цепляться за него - но не так, как тот дед, что уехал первым со своей бабкой - а так, как о том писал классик, тот, что "хвалу и клевету" принимал равнодушно; равнодушие не равно бездушие - равнодушие означает смирение и надежду, а бездушие ведёт к бесконечному цеплянию за прошлое без надежды на будущее - на спасение.  И сказано было: те, кто будут как дети, унаследуют Царство Небесное - но в Матёре нет детей, точнее, почти нет, есть только "обломки общества" - те, кому нет места в новом мире.

С другой стороны: а что из себя представляет этот "новый мир"? Чем он может быть хорош для вчерашних обитателей Матёры? Полторы сотки огорода, и вода в подполье, и землю на огород возить? Или получить, как мечтает Петруха, эту тысячу, с которой неизвестно, что делать? Трагедия их в том, что нет для них жизни где-то там, что они, даже переехав, будут слепо хвататься за прошлое, за Матёру, за свой дом, которого больше нет, и за кресты на могилах своих родных, которые остались там. "Новый мир" оказался для них чужим - не плохим, и не хорошим, просто чужим - и мы ничего не можем с этим поделать; жизнь всегда жестока с теми, кто уже не в состоянии меняться, приспосабливаться, даже в самых отчаянных обстоятельствах. Но есть и другие, те, кто хочет и может, кто готов меняться, развиваться, расти, достигать, покорять...жить. У некоторых народов севера есть суровый обычай: в голодную годину, когда припасов остаётся мало, кто-то из стариков, уже потерявших способность охотится или быть как-то полезным племени, уходят на верную смерть - их не удерживают, признавая в этом великий порядок Бытия; так, может быть, и нужно было кому-то остаться до конца на Матёре, как остался Хозяин, просто потому, что "так надо", и ещё потому, что в "новом мире" кому-то просто не найдётся своё собственное место? Бог знает...а нам нужно делать то, что должно: спасать, сохранять, и - помнить: всему своё время, а потому прощаться с ушедшим необходимо строго и спокойно, чтобы суметь сохранить добрую память о людях, и об острове, который был для них не просто домом, но целым миром, где они родились, жили, и...остались.

Мы не должны жалеть их: во-первых потому, что этим мы бы унизили этих старух и стариков, чья жизнь на исходе, и они знают это, и пытаются выжить там,где им и место: в своём прошлом, в Матёре. А во-вторых потому, что мы не можем взять их с собой. Или к себе в наш мир. Они принадлежат тому, умершему, ушедшему миру, и мы должны оставить их там, и не тащить их за собой насильно. Те, кто (вместит) сможет, тем откроется новое; таков порядок бытия любого живого существа на свете - и человека в том числе. И тем дороже нам воспоминания о былом - о мире, в котором мы никогда не были физически, но неоднократно бывали душой, мире, который показал нам талантливый писатель и просто очень хороший человек Валентин Григорьевич Распутин; и не ради него, и не ради этого ушедшего мира, но - ради самих себя - мы должны во что бы то ни стало сохранить эту святую память, чтобы наши далёкие потомки тоже смогли ощутить на своих губах "вкус корней", и понять, кто они на самом деле. И мы должны попрощаться с Распутиным, пойдя, быть может, против течения самой жизни, любительницы инерции и старины - ведь только так, через боль и горечь расставания, мы сможем сохранить в памяти всё то, что он рассказал нам, всё то, что мы должны знать и помнить.