Чужой век

Хозяйка нашего дома — живая добрая старушка. На дворе у неё, окромя трёх куриц, никого. Летом целыми днями шебуршит она ботвой в небогатом своём огороде. Осенние же вечера тягостны. Ни света, ни радио, ни телевизора — одно вселенское одиночество.

Когда мы приезжаем, она бывает искренне рада. Заслышав наше присутствие за стеной, сейчас же появится на порожке, широко улыбаясь беззубым ртом. Таким же широким жестом утверждает на столе бутылку самогона.

— Ну, заждалась, заждалась!

После рюмки-другой разговор неизменно заходит о здоровье.

— Да како уж там здоровье, коль в чужой век забралась! А помнишь, Михайло, — оживляется она, — как я мазью змеиной намазалась у тебя?

Конечно, мы помним. И смешно, и грешно!

По причине того, что мой этюдник никак не удавалось втолкнуть в дверь, я всегда оставлял его в сенцах. И в тот раз так же было. Выйдя от нас, повеселевшая старушка, обознавшись, вместо «Випросала» прихватила с этюдника тюбик свинцовых белил… Утром, показывая измазанный передник и руки, жаловалась:

— Вот мазь змеину у тебя вчерась взяла. Спину намазала, дак ведь не сохнет и не помогат. Это что ж тако?!

Посмеялись, да грустно как-то.
— Кака деревня была, боле ста дворов. А сейчас смотри! Вид заброшенного жилья родит ряд совершенно чёрных ассоциаций. Казалось бы, есть крыша, стены, есть и печь. А вот согреть некого!

— Вот нас с мужиком сослали в Березов, и за что, а? За то, что двенадцать стоговых вил имели да маслобойку, возьми её лешак!

Маслобойка эта до сих пор валяется за оградой в крапиве. Так себе, кусок ржавого железа — камень преткновения в судьбе человеческой.

— Век вот прожила, а добра не вспомнишь. Ой, да чё это мы всё о плохом да о плохом, — спохватывается она. — А змей в этом году! Я тут одну большущу да черну-черну видела. Хотела палкой её хватануть, да забоялась!

Зная, что я панически боюсь этих тварей, она подмигивает моему другу и добавляет ехидно:

— Она ведь под пол к вам уползла… А тут ишшо тако дело, — тычет узловатым пальцем в крапиву за окном. — Курица там у меня нестись задумала. Дак не поверишь! Крысы… Одна ложится на спину, берёт яйцо на живот, а другая её ташшит за хвост! Вот те крест, сама видела!

— Ты про медведя, про медведя нам расскажи.

— А, про медведя-то? Сейчас! Дело было так. Мужик ишшо был живой. Коровенку держали да овечки были. Утресь Шишигато мой похмеляться ушёл куда-то. А я хлебы только высадила. Смотрю, около окна кто-то большой да чёрной прошёл. Ну, думаю, бык это к корове моей повадился. А она стельна. В сенцы-то вышла с лопатой, думаю, дай-ка я тебя сейчас ослеушу по спине. Сослепу-то не вижу путём! Эдак лопатой-то норовлю, как бы половчее хряпнуть. А он обернулся да как заревет! Господи,
Боже мой! Бык-от медведем оказался! Я в сенцы-то этак задом, задом. А у нас там мешок с мукой лежал. Запнулась об его да на спину! Очки-то слетели, а лопата уж и не знаю где! Вошкаюсь там около мешка-то, как парализованная будто! А он, шайтан, лапами-то о порог упёрся да и тарашшится на меня. Дак загрыз бы, да ладно собачонка, Чернышка, на приступ взялась лаять. Он за ней увязался, а я кое-как дверь нашшупала да за порог перевалилась. Много ли, мало ли время-то прошло. Куда он делся, не знаю. А потом Шишига-то мой заявился.

— Ты чё, — говорит, — старуха, тут ползашь? 
— Дак медведь тут приходил. 
А он мне: 
— Это кто из нас похмелялся, ты или я? 
— Вот выйди да посмотри, гряды-то все измял! 

Вышел. Потом заскочил, ружьё схватил да с крыльца два раза пальнул. А после на мешке с мукой спать устроился. Така вот история!

— Консервы-то ваши не едкие какие-то! Сейчас за огурцами сбегаю!

За полночь, наговорившись, вышли мы на крыльцо проводить хозяйку. В густом тумане лаяли собаки, повернувшись к лесу. И лошадь всхрапывала, прядая ушами.

— Ишь, собаки лают, зверь где-то близко ходит. Господь вас благослови на сон грядущий!

Я вышел за околицу. Черно и таинственно горбатился лес. Из-за Шестаковки запламенело в согру. Окрасив туманы в розовое, выкатилась красная полная луна.

— Эй, кто там?!

Из-за реки трижды ответило эхо. Собаки перестали лаять и прибежали ко мне, улеглись рядом, жадно хватая холодную росу.
Тихо побрёл я к дому, чувствуя на себе пристальный взгляд внимательных глаз. И взгляд этот беспокоил и слегка тревожил. Хотя я и знаю, что это глаза ночи.

Урюпино, 1987