О коровьих путах

Тем жарким летним днём Алексей занимался лодкой. На расколотое днище положил две заплаты — одну сверху, другую снизу. Потом просмолил на два раза. Получилось не сказать, что красиво, но ладно. К вечеру, когда я пришёл посмотреть, он доделывал уже новое весло.

— Присаживайся к огоньку, давай закурим. Гнус заел, мать твою!

Мы устроились рядом с костёрком, над которым висело ведро с гудроном.

Всё бы хорошо, и опробовать бы нам лодку вскоре, если бы не булышевская корова, которая, спасаясь от гнуса, льнула к костру и дважды чуть не уронила это самое ведро. Убедившись, что окрики не помогают, Алексей огрел новым веслом по хребту толкавшуюся рядом корову, отчего обезумевшая, от природы неловкая скотина вздумала почему-то перескочить через лодку. Преодолев препятствие передними ногами, задними она грузно опустилась прямо в лодку. Растерянно озираясь, животное тут же опросталось и, вытащив поочерёдно заплетающиеся конечности, ускакало вдаль, преследуемое злорадствующим гнусом.

Алексей всячески высрамил корову, а потом принялся за Булышева.

— А Булышев-то тут при чём?

— А выпустил, дак следи! А не следишь, дак ноги связывай!

Вечер, конечно, был испорчен. По дороге к дому я размышлял
по поводу стреноженной коровы. Дело это новое, вот бы эту идею пастухам. Стреноженных коней видел, а вот коров что-то не приходилось.

Поздно вечером при закате слышно было, как на другом конце деревни матерно ругались Алексей с Булышевым, два последних жителя этой деревни. А в густеющем тумане, за околицей, в унисон им неумолчно перекликались обалдевшие от любви коростели.

Урюпино, 1990