Налим

М.А. Кожевникову

Ночью, когда уснёт город, и редкая машина прошумит за окном, я обычно работаю на кухне. А вот сейчас я листаю старинный охотничий календарь. Чего там только не написано! Вот тут рецепты блюд всякие из рыбы и дичи. Не перестаёшь удивляться фантазии и изыску тех гурманов, с коими нас разделяет вечность. Рябчиками меня не удивишь. Но вот сосиски из рябчика?! Или вот, к примеру, фаршированные грибами дрозды! Но это к примеру, а поскольку я недавно с рыбалки, расскажу вам о налиме.

Итак, что там пишут о блюде из оного? А ничего не пишут. Маленькая инструкция, как снять кожу, да вот ещё наставление — ни в коем случае не употреблять головы. Вот и всё! Ну а на этот случай у меня есть свой рецепт.

Берётся налим, обязательно свежий! У налима, пролежавшего сутки-двое, мясо становится непригодным в пищу. Ни в коем случае не снимать кожу! Из неё-то и весь навар. Выпотрошить, нарезать крупными кусками, положить в холодную воду, поставить на плиту, добавить мелко нарезанный картофель. Пока суть да дело, растереть печень, добавить нашинкованный лук, потолочь толкушкой. Через пятнадцать минут после закипания ухи влить в неё печень с луком, бросить пару лаврушек, закрыть крышкой и убрать с огня. Да, вот ещё! Выньте куски мяса на отдельную тарелку, отделите от кожи и костей и подавайте с ухой по вкусу. Такая вот кухня! Где вот только взять свежего налима? Ну конечно не на рынке, тем 116 | более не в магазине! Его нужно добыть. А как добыть? Есть много способов. Об одном из них — о лучении, самом поэтичном, самом захватывающем, я и расскажу.

А кто это такой, налим, спросим у Сабанеева. Итак, «Рыбы России», том 1, стр. 120: «Самые крупные налимы водятся в Печоре, Оби и, особенно, в Иртыше, в котором, по свидетельству Палласа, они достигают трёх аршин длины (2,5 м)… Из своих летних убежищ налим выходит только в холодную и пасмурную погоду, непременно ночью, так как это вполне ночная рыба, не выносящая солнечного света… В лунные же ночи, как и перед грозой, он очень обеспокоен и даже выплывает на поверхность воды, что бывает с ним только при внезапной порче воды, перед грозой или как только вода покроется льдом».

Иртыш могуч, и первые осенние морозы, даже за двадцать градусов, для него пустяк. Сперва схватит льдом его реки, потом в песчаные плёсы впаяются забереги. Ещё неделю-другую будет крепиться Иртыш. Затем повалит шуга, сперва реденько, потом сплошным месивом, и в одну из лунных морозных ночей успокоится до весны Великая Река. А пока до того ещё далеко, и только на закосках кое-где появился первый ледок.

Самое время добывать налима! Надо выйти из дома поздним вечером, чтобы к полночи быть на месте. Мы хоть и собраны ещё днём, а всё равно кто-то спросонок впотьмах ищет носки, чертыхаясь шёпотом, чтобы не разбудить домашних, кто-то потерял рукавицы, топор чуть было не забыли. Ну вот, вроде собрались. Пора!

Как черна при ослепительно яркой луне космическая бездна! Каким безмолвием и искрящимся холодом тянет оттуда! Гуськом по скрипящему снегу молча бредём к реке.
Вернёмся к Сабанееву: «Но едва только похолодеет вода, начнутся ненастные дни… как налим покидает летние убежища и начинает вести всё более и более бродячую жизнь и всё чаще и чаще выходить на мелкие места, за мелкой рыбой, стараясь вознаградить себя за долговременный пост. Чем более понижается температура, чем темнее и продолжительнее ночи, тем более возрастает аппетит хищника. Трудно представить себе, какую массу мелочи пожирает налим зимой… Из всех хищных рыб налим положительно самая жадная и прожорливая».

Из-за пригорка неожиданно перламутром лунной дороги обозначился Иртыш. Снизу потянуло острым холодом. У едва различимой кромки плеса пульсировал, то почти угасая, то снова ярко и широко вспыхивая, красный огонь, и ни звука не было слышно оттуда. Лучит кто-то. А вон слева ещё! И там то вспыхивал, то едва тлел огонь.

При свете фонаря, вполголоса переговариваясь, стали спускаться к реке. Огонь справа погас, потом вспыхнул и, медленно покачиваясь, поплыл к нам. Швыркая носами, подошли двое мужиков. Воткнули в снег факел с острогой, сняли мёрзлые рукавицы, поздоровались, потом закурили. С левого закоска тоже подошли мужики.

— Ну, чё, как там?

— А никак! Ветер, ишь, понизовой тянет. У закрайка вода шибко мутная, ни хрена не видать. Вчерась тихо было, дак дивно добыли.

— Дак, чё вспоминать вчерась! Вчерась и мы десятка полтора надергали. Ветер-от к утру только потянул. А ноне вон какой понизовик! А налим-от чё, есть он, есть! Мутно только, а погода его!
Вдруг я увидел огонь. Где-то, вроде бы за закосками, кто-то шёл с фонарём по лесу. Скроется за деревом — не видно, выйдет на мгновение, опять блеснёт лучом и снова скроется. Но откуда же там быть деревьям?

— Вон там кто-то ходит! Вон, вон, видите?

Мужики замолчали, повернувшись на огонь, и стало слышно, как шипит, падая в снег, смолье с факела.

— Да нет, нет, — разом заговорили все, — бакен это, бакен!

— Остров там, а бакен-то вон он, в створе и стоит.

— Ну ладно, айда ишшо пробовать, часок-другой побродим.

— Дак, пробуй, не пробуй, хреново нонче!

Пошли и мы, медленно удаляясь друг от друга в разные стороны. Сперва доносились до меня голоса, а потом и их не стало слышно, и огни факелов исчезли за излучиной. Я остался совсем один. И только безучастный бакен мигал и мигал там, в своём створе, посылая сигналы в космическую звёздную бездну.

Тихо, стараясь не поскользнуться на тонком льду, подошёл я к закрайку. И там, смерив острогой глубину, шагнул в мутную воду, чувствуя через резину сапог мёртвое холодное объятие реки.

Ровный ветер гнал в задир небольшую волну. В свете фонаря стало видно, как, остывая, дымится вода. С мыслью, как бы не оступиться в залавок, побрёл я вверх по течению, всматриваясь себе под ноги. Долго брёл плесом, стараясь не смотреть на звёздное небо и на эти жуткие лунные всполохи на чёрной реке.

В одном месте, около выворотня, замытого в плес, я остановился в замешательстве — обойти его со стороны реки или по льду, со стороны берега?

Высвечивая фонарём чёрный обледеневший ствол дерева, я неожиданно увидел налима. Уткнувшись головой в корягу, он Стоял почти неподвижно, и только спинной плавник его, до кончика хвоста выступающий над поверхностью воды, извивался медленно, как длинная грязная водоросль.

С бьющимся сердцем я ткнул туда острогой. Там забурлило, ударило что-то сильно в ноги. Ещё раз за разом ткнул впопыхах, чуть было не по ногам, и вдруг ощутил, как плавно, но сильно повело древко остроги. Едва не выронив фонарь, перехватив другой рукой острогу, резко потянул на себя и в сторону, шлепнув на лёд блестящее и скользкое рыбье тело. Скользнув по льду, налим медленно перевернулся на снегу.

Когда я осветил его, весь обвалянный в искристой снежной крупе, он бесшумно поднял свой хвост. И так же бесшумно и медленно, как бы в раздумье, опустил его в снег. Замер, и только в глазах его, величиной с маковое зёрнышко, вспыхивал и гас красный свет бакена.

Больше уж не хотелось мне лезть в ночную мрачную воду. Взявшись за плавник, который тут же примёрз к рукавице, и всё ещё переживая охоту, потащил я его к берегу. А хвост с лёгким шорохом тащился по снегу, иногда как бы по-панибратски шлепая по голенищам сапог.

Нынешней ночью, когда я дописываю эти строки, где-то там далеко глухо шумит в прибрежных тальниках ночной северный ветер и гонит по пустынному плесу ржавый лист, обозначая им редкие заячьи следы. А рыжий Иртыш хлюпает и хлюпает белопенной волной в заматеревшие забереги. А там, в пучине его, в кромешной тьме пресмыкается холодная ночная рыба. Может быть, она лежит на дне, широко открыв рот, и ждёт какую-нибудь зазевавшуюся мелочь, а может быть, стоит у берега, уткнувшись в скользкую замшелую корягу, и ощупывает её своими тонкими лягушачьими губами.
Но всё это там происходит без меня. А здесь, в кухоньке моей, тепло и уютно. Привычно дёргается в углу холодильник, дымит недокуренная сигарета, а по исписанным листам бумаги, как по белому плесу, прытко бежит неистребимый таракан.

Тюмень, 1990»