Глупая весна лабуха Дуркина

Виктору Гагину, светочу и товарищу по бывшей жизни




комедия в 2-х действиях






действующие лица:


ДУРКИН Дмитрий Терентьевич, пенсионер, бывший ресторанный музыкант, за 60
ЛЕВАКОВА Виктория Александровна, хозяйка ресторана, за 60
СВЕТЛАНА, её дочь, администратор, за 30
ФУКС Елена Сумбатовна, шеф-повар, за 30
ПОНЮШКИНА Юлия Сергеевна, гардеробщица, за 60
СЛЕПАКОВА Валентина Анатольевна, президент банка, за 60 лет
ШТЕМПЕЛЬ Маргарита Георгиевна, продюсер, проездом, за 30 лет
ПРАВ Виктор Александрович, глава департамента мэрии, за 50







Действие 1

СЦЕНА 1. Пополудни сентябрьского дня. Зал приличного ресторана «Северянка». У входа Левакова встречает посетителей.

ЛЕВАКОВА. Доброго дня, уважаемые гости!

Входят Слепакова и Штемпель.

ШТЕМПЕЛЬ. Здравствуйте!
ЛЕВАКОВА. Вас двое?
ШТЕМПЕЛЬ. Исключительно.
ЛЕВАКОВА. Прекрасный сегодня сентябрь! Желаете вид из окна?
СЛЕПАКОВА. Нет.
ШТЕМПЕЛЬ. Поглубже.
ЛЕВАКОВА. Кабинет?
СЛЕПАКОВА. Нет.
ШТЕМПЕЛЬ. Нам устроиться бы где-нибудь поуютнее.
ЛЕВАКОВА (прихватив меню). Прошу за мной, Валентина Анатольевна. Я вас узнала. Я – владелица и директор ресторана, мы обслуживаемся в вашем банке. Левакова Виктория Александровна. Для нас большая честь ваше посещение. Проходим? В это время посетителей практически не бывает, наш ресторан не для всех, уж точно не для случайных прохожих. Здесь устроит?
СЛЕПАКОВА. Нет.
ЛЕВАКОВА. Тогда там?
СЛЕПАКОВА. Нет. Там.
ШТЕМПЕЛЬ. Надо же, а я и внимание не обратила на тот столик. Класс!
ЛЕВАКОВА. Мне жаль, но столик зарезервирован.
СЛЕПАКОВА. Маргарита, идёмте в другое место.
ЛЕВАКОВА. Нет. Я решу проблему, она небольшая.
СЛЕПАКОВА. Конкретнее.
ЛЕВАКОВА. В этот час каждый день здесь обедает наш бывший работник. Простой человек, пожилой, я просто пересажу его, он не рассердится.
ШТЕМПЕЛЬ. Валентина Анатольевна, как вы?
СЛЕПАКОВА. Да.
ШТЕМПЕЛЬ. Мы остаёмся.
ЛЕВАКОВА. Тогда прошу, присаживайтесь. Вам предложить стандартный обед или принести меню?
ШТЕМПЕЛЬ. Меню, пожалуйста.
ЛЕВАКОВА. Пригласить официанта или позволите мне обслужить?
СЛЕПАКОВА. Да.
ШТЕМПЕЛЬ. Если вас не затруднит.
ЛЕВАКОВА. Напитки тоже предложить?
СЛЕПАКОВА. Да.
ЛЕВАКОВА. Включая карту вин, я верно поняла?
СЛЕПАКОВА. Естественно.
ЛЕВАКОВА (подав меню). Прошу. Мне здесь обождать?
ШТЕМПЕЛЬ. Валентина Анатольевна, как?
СЛЕПАКОВА. Нет.
ШТЕМПЕЛЬ. Мы не торопимся.
ЛЕВАКОВА. Хорошо. Я здесь, в зоне видимости. А вот и наш постоянный гость.

Входит Дуркин.

ДУРКИН (громко). Приветствую.
ЛЕВАКОВА. ДДТ!
СЛЕПАКОВА. ДДТ?
ЛЕВАКОВА. Дуркин Дмитрий Терентьевич.
ШТЕМПЕЛЬ. Смешное совпадение!.. забавное, озорное. Как будто пулемёт стреляет.
СЛЕПАКОВА. Я отойду, извините. (Идёт навстречу Дуркину.)
ШТЕМПЕЛЬ (разглядывая меню). Так-так-так, чем тут можно напитаться…
ЛЕВАКОВА (вполголоса). Димыч, извини, твой столик захватили. Ничего же?
ДУРКИН. Да нормально, что ты, кто я здесь, нахлебник.
ЛЕВАКОВА. Просто сядь за другой столик, ладно?
ДУРКИН. Я вообще могу уйти.
ЛЕВАКОВА. Не ломайся, девочка, что ли.
ДУРКИН. Но-но! Я там сяду.
ЛЕВАКОВА. Сядь и не бухти, пожалуйста, принесу покушать. (Уходит.)
ДУРКИН. Обзывается ещё. Как стыдно-то..! Надо прекращать сюда таскаться.
СЛЕПАКОВА. Сам.
ШТЕМПЕЛЬ. Что?
СЛЕПАКОВА. Димыч. Дуркин.
ШТЕМПЕЛЬ. Что?
СЛЕПАКОВА. Был супер-стар. Все девяностые годы нашего города были его.
ШТЕМПЕЛЬ. Ну, конечно! Вспомнила, мама рассказывала…
СЛЕПАКОВА. Твоя мама тоже была звездой, но в семидесятые.
ШТЕМПЕЛЬ. Они почти ровесники.
СЛЕПАКОВА. В понятие возраст слово «почти» не вписывается. И, потом, твоя мама была организатор, классный, крутой организатор городского масштаба, можно сказать, областного даже, но Димыч был музыкант. Артист!
ШТЕМПЕЛЬ. Лабух.
СЛЕПАКОВА. Кормушка. Но занимался он искусством, творец был! Может, и остался, если соглашается на бесплатную кормёжку. Реальное искусство в нашей стране не кормит, на пашнях и жнивье жирует вороньё.
ШТЕМПЕЛЬ. Хочу покушать по-взрослому, включая супчик да с потрошками!
СЛЕПАКОВА. Одет, конечно, отстойно.
ШТЕМПЕЛЬ. А по кофейку?
СЛЕПАКОВА. Нет. Подай-ка меню, почитаю, картинки посмотрю. Ах, Димыч, Димыч… какое было время…
ШТЕМПЕЛЬ. Вы знакомы?
СЛЕПАКОВА. И не то, чтобы да, и не то, чтобы нет… Ага, ага… Интересненько… Любопытненько… Надеюсь, не смертельненько…

Из кухни входит Фукс, с подносом, заставленным едой, направляется к Дуркину.

ФУКС. Дмитрий Терентьевич, наше вам, с кисточкой и заставленным подносом.
ДУРКИН. Солнышко встаёт! Приветствую, ненаглядная прекрасная Елена! Как оно, вашество, живётся-можется?
ФУКС. Изрядно. Хотя по-всякому.

С улицы входит Светлана.

СВЕТЛАНА. Где мать?
ФУКС. Сейчас выйдет к гостям.
СВЕТЛАНА. Сервиса, что ли, нет!
ФУКС. Ты же сама распорядилась официантов вызвать только на вечер.
СВЕТЛАНА. Точно-точно.
ФУКС. Так, ясно. Я насчёт работы.
СВЕТЛАНА. Да уж.
ФУКС. Похоже, надо соглашаться на «Столичный».
СВЕТЛАНА. Отличный ресторан.

Из подсобки входит Левакова.

ЛЕВАКОВА. Света?
СВЕТЛАНА. Сумела выскулить последний месяц на исправление замечаний.
ЛЕВАКОВА. Каких!?
СВЕТЛАНА. Сама знаешь.
ЛЕВАКОВА. Да нет у нас столько!
СВЕТЛАНА. Да уж, выгоднее закрыться.
ЛЕВАКОВА. Не смей думать даже!
СВЕТЛАНА. Ну, думать-то мне, кто когда позволял.
ЛЕВАКОВА. Со своим источником говорила?
СВЕТЛАНА. Да, дело швах.
ЛЕВАКОВА. Мамочки мои…
ШТЕМПЕЛЬ. Мы готовы сделать заказ!
ЛЕВАКОВА. Девчата, выручайте.
ФУКС. Я приму заказ.
СВЕТЛАНА. Мам, пошли с глаз.
ЛЕВАКОВА. Да уж. (Уходит со Светланой в подсобку.)
ДУРКИН. Вот и кончилась «Северянка». Конец эпохи.
ФУКС (у стола Слепаковой и Штемпель). Доброго дня, дорогие гости. Я – шеф-повар нашего радушного ресторана, Елена. Готова принять ваш заказ и приготовить лично.
СЛЕПАКОВА. Мне только ваш комплимент в стиле мини.
ФУКС. Превосходно, моя любимая тема.
СЛЕПАКОВА. И «Божоле». Рита, я отойду. (Направляется к Дуркину.)
ФУКС. Слушаю вас, гостья из Москвы.
ШТЕМПЕЛЬ. Ба! Откуда знаете?
ФУКС. Москвичей вижу безошибочно, но только в ресторане.
ШТЕМПЕЛЬ. По повадкам?
ФУКС. Можно сказать и так.
ШТЕМПЕЛЬ. Мне тартар из креветок, суп с потрошками и жаркое по-литовски. Потом кофе с лимонным ликёром. А для разгону водочки граммов пятьдесят.
ФУКС. Сала с бочковым огурчиком на закуску?
ШТЕМПЕЛЬ. Не стоит, чеснок для деловых обедов тема запретная, а что за сало без!
ФУКС. Согласна. То есть, ничего?
ШТЕМПЕЛЬ. Пятьдесят граммов закусывать? Я вас умоляю, а как же кайф!
ФУКС. Минут двадцать на горячее и три минуты на разгон. Спасибо за заказ. (Уходит.)
СЛЕПАКОВА. Ты меня, конечно, не узнаёшь.
ДУРКИН. А нафига?
СЛЕПАКОВА. Грубиян.
ДУРКИН. Когда я ем, тогда я ем.
СЛЕПАКОВА. Мамино поколение называло «Северянку» «бабьи слёзы». Мужья здесь после смены околачивались, гужеванили… Мама родная, какие выражения вспомнились. У тебя же даже песня есть об этом, кафе «бабьи слёзы». Дмитрий? То есть, говорить со мной не станешь? (После паузы.) И молчит ведь! (После паузы.) Дуркиным был, Дуркиным и остался.
ДУРКИН. Не поверите, медам, Дуркиным и сдохну. И, что характерно, Дуркиным и останусь в памяти народной, которая короче комариного жала.
СЛЕПАКОВА. Я – Валя Слепакова.
ДУРКИН. С Кирпичного Завода?
СЛЕПАКОВА. Нет, но мы одноклассники, с первого по седьмой. Мама с Кирпичного, вот меня и впихнули в ваш класс.
ДУРКИН. Вот если бы вы были со мной с яслей, как наш «кирпиченский» класс, у вас был бы шанс быть узнанной, ибо были бы мы одногоршочниками.
СЛЕПАКОВА. Что ты выделываешься, Дуркин! Ты же сейчас никто.
ДУРКИН. Почему же «никто», обижаете, медам, я «ничто», для удобства в понимании: ничтожество.
СЛЕПАКОВА. Ой-ой-ой, какие мы юродивые…
ДУРКИН. Какие есть, других не давали. Валя Слепакова, говорите? Очень рад. Я вас не помню, не знаю, ни знать не хочу, ни вспоминать. Гуляйте за свой столик, дайте мне просто пожрать, покуда здесь ещё кормят, может быть, в последний раз.
СЛЕПАКОВА. Бог с тобой. А почему в последний?
ДУРКИН. Ресторан прикрывают.
СЛЕПАКОВА. Вон оно что. На самом деле, жаль, полвека от забегаловки до ресторана, хотя кухню не знаю, лет тридцать здесь не бывала, с девяностых годов.
ДУРКИН. Думал, вы родились в девяностых.
СЛЕПАКОВА. Мы – одноклассники!
ДУРКИН. Да что вы говорите? Не помню.
СЛЕПАКОВА. Дурак ты, Митька, и уши у тебя пыльные, отряхни. (Идёт к Штемпель.)
ДУРКИН (вполголоса). А сама не дура, что пристаёшь с разговорами к нищеброду? Тоже мне, одноклассница нашлась. Я с неровней не общаюсь.

Из кухни входит Светлана, с рюмкой водки, идёт к Штемпель.

СВЕТЛАНА. Семнадцать минут и ваш заказ готов.
СЛЕПАКОВА. Вопрос можно?
СВЕТЛАНА. Да?
СЛЕПАКОВА. «Северянка» закрывается?
СВЕТЛАНА. Не знаю. Спросите у хозяйки, она решает. Пригласить?
СЛЕПАКОВА. Нет.
СВЕТЛАНА. Я – за барной стойкой, если что. (Уходит.)
ШТЕМПЕЛЬ. Ну, бум. (Выпивает.)
СЛЕПАКОВА. Водка?
ШТЕМПЕЛЬ. Похоже, да. Заказать?
СЛЕПАКОВА. Вы что, с подружкой меня перепутали!
ШТЕМПЕЛЬ. Валентина Анатольевна…
СЛЕПАКОВА. Очуметь. Ай, да бизнес, ай, да коленкор. Ну, Дуркин, я тебе сейчас устрою цыганочку с выходом. (По телефону.) Я – в «Северянке» обедаю. Вот именно, через дорогу. Отправь гитару сюда. Ту самую. Сам принеси, плевать, кто! В кофре. Пять минут времени, отсчёт пошёл.
ШТЕМПЕЛЬ. Вы через дорогу живёте? С ДДТ что-то не так пошло?
СЛЕПАКОВА. ДДТ – это ДДТ, а это Дуркин. Понятно?
ШТЕМПЕЛЬ. Не подумала, простите…
СЛЕПАКОВА. Никаких переговоров сегодня.
ШТЕМПЕЛЬ. Пятьдесят граммов… я в форме.
СЛЕПАКОВА. Всё.
ШТЕМПЕЛЬ. Понятно. Думала, сегодня вечерней лошадью в Москву… Тогда, когда теперь?
СЛЕПАКОВА. Созвонитесь с референтом.
ШТЕМПЕЛЬ. Могу я поговорить с ДДТ… с Туркиным? Пока еду готовят. От мамы привет передам, вдруг захотят созвониться.
СЛЕПАКОВА. Да.
ШТЕМПЕЛЬ. Извините, мало ли, вдруг встряла бы во что…
СЛЕПАКОВА. Да.
ШТЕМПЕЛЬ. Пошла. (Идёт к Дуркину.)
СЛЕПАКОВА. Пошла… пошла.
ШТЕМПЕЛЬ. Простите за беспокойство, Дмитрий Терентьевич, я – Штемпель Маргарита Георгиевна.
ДУРКИН. Дочка Ритки, что ли?
ШТЕМПЕЛЬ. Вы её помните? Да, я.
ДУРКИН. А похожи-то! Присаживайся, малышка, я ж тебя карапузиком помню.
СЛЕПАКОВА. И чего здесь высиживать. (Уходит из зала.)
ШТЕМПЕЛЬ. Хотите, маму наберу?
ДУРКИН. Не, не надо. Пойми, Ритунчик, нам ведь не о чем говорить, что было, кануло безвозвратно, чуть ни полвека назад. Две-три фразы на радостях, а потом пыжишься, слова подыскиваешь, чтобы не банальничать, но не выходит; старики – это всегда банальность. Какими ветрами?
ШТЕМПЕЛЬ. Исполнительный продюсером подвизаюсь, хочу артистов в ваши края подогнать, изучаю обстановку.
ДУРКИН. По мамашиным стопам.
ШТЕМПЕЛЬ. Ага.
ДУРКИН. Напрасный труд, в наших краях теперь народу кот наплакал, а с транспортировкой просто труба. Прогорите без спонсоров.
ШТЕМПЕЛЬ. Ну, вот и пытаюсь местных финансистов убедить.
ДУРКИН. А ведь я ещё летал на самолёте за один рубль. Дальше, на север. От одного села до другого кукурузник летал, болота же. Причём, что характерно, остановки-то три, и получается, что к оленеводам летишь за три рубля, а от них уже за пять. Классная арифметика, сколько классов ни кончай, ни за что не найдёшь ответа на задачку: почему так? Моя первая самостоятельная гастроль была в те края, в конце восьмидесятых, от Молодёжного центра при Обкоме комсомола. За неделю дал 24 часовых концерта.
ШТЕМПЕЛЬ. Как это!?
ДУРКИН. Однажды, на других гастролях, дали с напарником восемь. С семи утра начали, в гараже.
ШТЕМПЕЛЬ. В семь утра!? Ужас. А как же голос?
ДУРКИН. Звучал, сволочь, хоть бы хны. Было, перед утренней дойкой, в Красном Уголке, в коровнике выступал. Доярки с утра мордокрасные такие, глаза масляные, толком не разберёшь, с налёту, какого пола. А я же тоже не в себе, по накатанной молотишь, не думаешь, что поёшь. Как раз, накануне 9 Мая в коровник попал, чуть ли не день в день. Ну, и пою Окуджаву «Бери шинель, пошли домой».
ШТЕМПЕЛЬ. О! И песня круть, и ваше исполнение в записи слушаем до сих пор.
ДУРКИН. Так вот, там есть слова: «Вставай, вставай, однополчанин». Пропеваю их и вижу, что у доярок глаза заблестели, проснулись, тёлки этакие. Потом объяснили, у меня джинсы были советские, замок расходился часто. Ну, и распахнулась ширинка аккурат на эту фразу.
ШТЕМПЕЛЬ. «Вставай, вставай, однополчанин»!..
ДУРКИН. Так вот, в первую гастроль я заработал такие бешеные бабки, что не только с долгами рассчитался, но и оделся, обулся, первые свои наручные часы купил. На собственные деньги! А мальчонке в ту пору едва ли не тридцатник стукнул. Без кола и двора, пьян беспросветная, но ещё не беспробудная. На командировочные расходы, включая транспорт, уходил один концерт. Но уже в начале девяностых, когда все эти чубайсы за дело взялись, система посыпалась. Пришлось возвращаться в лабухи. Ох, уж эти девяностые годы. Такие крутые, но какие замечательные! Эпохальные. Свобода для всех, даже не дипломированных специалистов, на, реализовывайся на здоровье. Правда, пришлось завязать с пьянством. Свобода и алкоголизм, как выяснилось, две вещи несовместные, это тебе не гений и злодейство, которым вкупе очень даже недурно; правда, недолго, очень даже коротко. Хотя, по чести признаться, гений не может быть злодеем. Знаешь, почему?
ШТЕМПЕЛЬ. Я читала интервью с вами, а мама ещё и перечитывает, вслух. Дмитрий Терентьевич, поделитесь контактами со спонсорами?
ДУРКИН. Знаешь, в каком возрасте я впервые устроился в кабак? В 13 лет.
ШТЕМПЕЛЬ. Очуметь! Мама говорила, что вы всегда выглядели старше своего возраста. Так, что насчёт контактов?
ДУРКИН. Ресторан был при гостинице. Закрутился у нас тогда лямур с певичкой, а кто-то слил ей мой возраст. И - вся любовь. Музыканты тоже напряглись, хотя я пользовался спросом. Получилась тяжкая атмосфера. И сиганул я в окно, как Подколесин, из лабухов в жизнь. Было это в семьдесят первом, что ли.
ШТЕМПЕЛЬ. Дмитрий Терентьевич, поможете?
ДУРКИН. Девяностые, напропалую, концерты в рамках выборов, от сельских до президентских, выборы, выборы, выборы. Перебрал. Переел концертов, до сих пор колотит от отвращения при виде гитары, голос напрочь отказывается даже просто напевать. И в нулевом году отказался от этого ремесла. С тех пор не прикасался к инструменту, да у меня его и нет.
ШТЕМПЕЛЬ. Почему?
ДУРКИН. Осознал, что время песен и романсов кончено. Одни приговорили, что пришло время ментов, другие, что жуликов. А для меня наступило время гоп-ца-ум-ца-дрим-цаца, причём, в банях и саунах, в исподнем и без. Позже, правда, дошло, что страной правит интеллигенция. Мне ли её не знать! Она не от слова интеллект, который может и был когда-то да выветрился. Или выкорчевали. Какая разница, как! Недобрая, не искренняя, презрительная, образованная – да, но безграмотная, белоручки, чтоб не сказать матом, главные ругательства: ремесло, ремесленник, а ведь оно и есть основа существования мира! Вот и полетели всем миром в тартарары.
ШТЕМПЕЛЬ. Да мы летим, но, я уверена, ввысь. Ну, что-то вы загнули, сами же…
ДУРКИН. Нет! Я был среди них, но так и остался кирпиченским. Понял далеко не сразу. Но потом тупо ощутил, что становлюсь частью этой гнилой прослойки, самодельной прокладки в промежности отчизны.
ШТЕМПЕЛЬ. Вы хотите сказать, что…
ДУРКИН. Что прокладки надо менять чаще. Вот старой и не стало.
ШТЕМПЕЛЬ. Фи, Дмитрий Терентьевич!..
ДУРКИН. А ты думай прежде спроса, ответ-то ведь можно и получить.
ШТЕМПЕЛЬ. Но есть же другие дефиниции, образы…
ДУРКИН. Были бы, непременно впендюрил бы.
ШТЕМПЕЛЬ. Мама говорила о вас, что…
ДУРКИН. В ноль-первом году уехал в Питер, потом в Москву. Так сказать, прорубил окно, сиганул… Вернулся домой только в прошлом году. Гля, а вокруг тишина и мёртвые с косами стоят. Нет, Маргарита Георгиевна, не помогу. Нечем и некем. Одни отмёрли, другие отзнакомились.
ШТЕМПЕЛЬ. Да ладно! А вот Слепакова, например?
ДУРКИН. Понятия не имею, о ком ты.
ШТЕМПЕЛЬ. Вы же разговаривали.
ДУРКИН. А, эта. Нет, я её так и не вспомнил, как она ни старалась. Ну, спасибо за компанию, скрасила обед, карапузик. Хорошо ты получилась! Так и передай своей маме, что у неё с организацией всегда всё было абдымахт с океем на пять баллов.

Входит Слепакова, с гитарой, направляется к Дуркину.

СЛЕПАКОВА. Узнаёшь? Кофр родной. Язык проглотил?
ДУРКИН. Нищебродам языки не подают, приходится довольствоваться личным запасом.
СЛЕПАКОВА (кладёт кофр на стол, открывает). Ну? Что?
ДУРКИН. О, господи…
СЛЕПАКОВА. Твоя? Твоя. О, как глаза горят, прям, полыхают!
ШТЕМПЕЛЬ. Ага, пожаром!
ДУРКИН. Зачем?
СЛЕПАКОВА. Кормилица. Та, что ты пропил.
ДУРКИН. Продал.
СЛЕПАКОВА. Пропил. Зять мой оказался тем самым покупателем.
ДУРКИН. Игорь Черкас?
СЛЕПАКОВА. Он самый. Я конфисковала гитару, в качестве приданого, в обмен на дочь. Правда, за сохранность и функциональность отвечает он.
ШТЕМПЕЛЬ. Как и за дочь. Н-да. Мастеровая. Видно, что рабочая. А, это та, что на записи? Отдел культуры вам подарил. Мама рассказывала. Пришло две; одну, подороже,  начальник хапнул, хотел обе, но инспектора успели уже на вас оформить. Да?
ДУРКИН. С девяносто первого года, кажется. Кормилица.
ШТЕМПЕЛЬ. Знаете, что другая сгорела? Вместе с домом. 
СЛЕПАКОВА. Черкаса он помнит, а меня нет!
ДУРКИН. Я не виноват.
СЛЕПАКОВА. Значит, вот такая я незаметная? Серая мышь? Моль?
ДУРКИН. Извините, свойство памяти.
СЛЕПАКОВА. И вспоминать не будешь?
ДУРКИН. Природа, блин, не моя воля.
СЛЕПАКОВА. Ну, нет и нет. Тогда и я тебя забыла. (Берёт гитару.) Ну, а чтобы ничто не напоминало, разобью гитару к чертям свинячим. (Поднимает над головой, держа гитару за гриф.)
ДУРКИН. Нет! Только не это. Валька, псих, не надо!
СЛЕПАКОВА. Валька?
ДУРКИН. Валентина Анатольевна.
СЛЕПАКОВА. Вспомнил?
ДУРКИН. И не забывал.
СЛЕПАКОВА. Врёшь, гитарку свою спасаешь.
ДУРКИН. Не вру.
СЛЕПАКОВА. Не верю! Разобью деревяшку и вышвырну…
ДУРКИН. В последний раз мы пересеклись в девяносто восьмом. Во втором этаже Управления торговли. Я пришёл за спонсорством, ты по работе. Увиделись в дверях приёмной. Февраль. Ты вся в белом. Пимы, и те белые. Пуховик. Шапка с кружевным пуховым платком.
СЛЕПАКОВА. Точно.
ДУРКИН. Вся чистая – пречистая. Уверенная, спокойная. Как в школе. Только взгляд помягчел, и глаза стали, как положено от рождения, серыми, а не оловянными. В школе был такой же требовательный, но агрессивный. А тогда жалостливый даже. Ну, да, я вызывал жалость, как всякий алкаш, хоть и бывший, не говоря уже о том, что артист неприкаянный. Известный, но никчёмный.
СЛЕПАКОВА. Я так не думала!
ДУРКИН. А я думал, что думала.
ШТЕМПЕЛЬ. Убей бог, он вас любит. Ну, или любил. И вы…
ДУРКИН. Верни, пожалуйста, гитару на место.
СЛЕПАКОВА. Сам верни. На, держи.
ДУРКИН. Нет. Не могу. Четверть века не прикасался к инструменту, а этот и вовсе пропил. Не смею, Валюха, прости.
СЛЕПАКОВА. Валюха?
ДУРКИН. Что ты, как попугай, повторяешь за мной.
СЛЕПАКОВА. Хочу и повторяю!
ШТЕМПЕЛЬ. Дмитрий Терентьевич! А, может быть, попробуете? Видно же, вам хочется! Как там пелось: «Возьми гитару, возьми гитару»…
ДУРКИН. Пьяная ты, что ли, Ритка?
ШТЕМПЕЛЬ. С пятидесяти граммов-то? Обижаете.
ДУРКИН. У меня и мозоли на пальцах давно сошли.
ШТЕМПЕЛЬ. Струны лавсановые.
ДУРКИН. Просто подержать, разве, старушку…
ШТЕМПЕЛЬ. Вы же, конечно, про гитару.
СЛЕПАКОВА. Как новая!
ШТЕМПЕЛЬ. Но всё же подержанная.
СЛЕПАКОВА. Митя, принимай.
ШТЕМПЕЛЬ. Вы же, конечно, про гитару.
ДУРКИН (принимая гитару). Ну, давайте.
ШТЕМПЕЛЬ. Пальцы сами вспомнят. Память физических действий невероятно сильна, я наблюдала уже этот феномен.
ДУРКИН (перебирая струны). Да… да.
ШТЕМПЕЛЬ. А-то и спели бы.
ДУРКИН. Ну, это перебор.
ШТЕМПЕЛЬ. Мне перебор больше нравится, чем тупой бой.
СЛЕПАКОВА. Напой. Тихонько, чуток. Исключительно для памяти.
ДУРКИН. Вспомнить девяностые…
ШТЕМПЕЛЬ. А «Северянку» помните? Я про песню.
ДУРКИН. Я тогда одновременно лабал в двух кабаках, тут, в самом дешёвом, и в самом дорогом «Цветке», куда запись была за три месяца. Теперь «Северянка» - один из самых-самых, а «Цветка» нет и в помине.
СЛЕПАКОВА. Как и в теперешней жизни, всё, что дорого – на помойке, а дешёвка вверху и правит балом.
ШТЕМПЕЛЬ. Хорошо, что мы не на балу, а в реальной действительности.
ДУРКИН (поёт под гитару).
«Северянка», ты – моя северяночка,
Я – твой верный самый северный пацан,
Я спешу к тебе на лыжах, на саночках!
Ты – мой самый задушевный ресторан.

Здесь, конечно, всё за деньги подают,
Даже песню за «спасибо» не споют,
Но зато всё – от души и для души,
И не душат душу лишние гроши.

Здесь я паспорт свой советский обмывал,
Здесь Россию от путчистов защищал,
Здесь однажды я пришёлся ко двору,
Здесь – друзья. Здесь я с похмелья не помру.

«Северянка», ты – моя северяночка,
Я – твой верный самый северный пацан,
Я спешу к тебе на лыжах, на саночках!
Ты – мой самый задушевный ресторан.

Здесь любимую когда-то повстречал,
Здесь любовь свою по рюмкам расплескал,
Здесь держусь ещё тихонько на плаву,
Как бы ни было, но всё-таки – живу.
Подставляй стакан, случайный мой сосед,
У меня пока к тебе претензий нет,
Может, дурь какая нас и посетит,
Это ж – после, а сейчас душа горит.

«Северянка», ты – моя северяночка,
Я – твой верный самый северный пацан,
Я спешу к тебе на лыжах, на саночках!
Ты – мой самый задушевный ресторан.
 
ШТЕМПЕЛЬ. Круть.
СЛЕПАКОВА. Вспомнились девяностые, все, в этой песне, как на ладони.

Из кухни входит Фукс.

ФУКС. Обед готов. Разрешите подавать?
СЛЕПАКОВА. Будьте добры, пересадите нас в кабинет.

Из подсобки выходит Светлана, за ней Левакова.

СВЕТЛАНА. Я вас провожу.
ЛЕВАКОВА. ДДТ, ты лучший.
ДУРКИН (упаковывая гитару). Ты жива ещё, моя старушка.
ФУКС. Жив и ты, привет тебе, привет!
ДУРКИН (гитаре). Бывай. (Всем.) Благодарю за приют, за кушанья. Было вкусно. Прощайте. (Уходит из ресторана.)
ШТЕМПЕЛЬ. Инструмент!
ЛЕВАКОВА. Ничего, завтра заберёт.
СЛЕПАКОВА. Он сюда больше не придёт.
ШТЕМПЕЛЬ. Догнать?
СЛЕПАКОВА. Ты ловка, Маргарита, с тобой можно иметь дело. Время обеда.
ФУКС. Одна минута! (Уходит.)
СВЕТЛАНА. Прошу за мной.
ШТЕМПЕЛЬ. А ведь на вашего ДДТ, уважаемая хозяюшка, люди пойдут. Особенно, взрослые. Было бы выгодно, старшее поколение до сих пор в деле, могло бы принести немалый доход.
СЛЕПАКОВА. Толково.
ЛЕВАКОВА. Правда?
СВЕТЛАНА. Стопудово. Другое дело, что нам пора закрываться, но никак не расширяться.
ЛЕВАКОВА. Где месяц сроку, там и на полгода может растянуться. Только я не знаю, где он живёт, если, по-вашему, больше не придёт. Его уже как-то искали, не нашли.
СВЕТЛАНА. Может, его и нет, он нам только послышался. Идёмте.
СЛЕПАКОВА. Постарайтесь разыскать…

Из фойе входит Понюшкина, в форменной одежде.

ПОНЮШКИНА. Я знаю, где. И вернуться заставлю, не сомневайтесь.
СЛЕПАКОВА. Заставите?
ПОНЮШКИНА. Ну, в смысле, уговорю. Понюшкина – я, гардеробщица.
СЛЕПАКОВА. Как-как?
ПОНЮШКИНА. Заглавная буква Ка.
СЛЕПАКОВА. Будем признательны.
СВЕТЛАНА. Обед стынет.
СЛЕПАКОВА. Ведите.
СВЕТЛАНА. Прошу.

Светлана, Слепакова и Штемпель уходят.

ЛЕВАКОВА. А чего раньше молчала?
ПОНЮШКИНА. Да ну, им всякая мелюзга интересовалась, а тут Слепакова!
ЛЕВАКОВА. Хорошо, сделай, отблагодарю. Но не торопись, может быть, завтра сам явится.
ПОНЮШКИНА. Как прикажете.
ЛЕВАКОВА. Кажется или кто-то пришёл?
ПОНЮШКИНА (глянув в фойе). Ага, целая семья. Побежала я. (Уходит.)
ЛЕВАКОВА. Чёртов Прав!... мозгоклюй, такое дело губит!.. прибить мало. В девяностые, небось, разобрались бы на раз, а теперь футы-нуты, ножки гнуты, носик к небу, глазки в жир. Тьфу. Дорогие гости! Добрый день! (Уходит в фойе.)


СЦЕНА 2. Вечер. Гостиная в квартире первого этажа деревянного коммунального дома. Свет потушен. Без мебели. У окна стоит Дуркин.

ДУРКИН (напевает).
За тёмным столиком, в углу,
Хлебает старый лабух чай.
Всю жизнь отдал он ремеслу
За этот – тёмный стольный рай…
Хлебает старый лабух чай.

Лабух, сделай песню про нас!
Сделай… сделай, мой золотой.
Жизни чёрно-серый окрас –
Сделай, чтобы стал он цветной!
Лабух, сделай песню про нас.

Под окном, с улицы, слышен голос Понюшкиной.

ПОНЮШКИНА. Димон, впусти.
ДУРКИН. Понюшкина.
ПОНЮШКИНА. Песец подкрался незаметно. Зверёк такой, на мех. Впусти.
ДУРКИН. Занято.
ПОНЮШКИНА. Не-а, ты один.
ДУРКИН. Песню испортила.
ПОНЮШКИНА. Фигня, начнёшь сначала.
ДУРКИН. Трезвая?
ПОНЮШКИНА. Как стёклышко.
ДУРКИН. Всё равно, отвали.
ПОНЮШКИНА. Ты мне денег должен.
ДУРКИН. Нету.
ПОНЮШКИНА. Обсудим.
ДУРКИН. Не заперто.
ПОНЮШКИНА. Пошла.
ДУРКИН. Пошла. Пошла ты…

В прихожую входит Понюшкина, с гитарой в чехле, которую ставит к стене.

ПОНЮШКИНА. Освещение включим?
ДУРКИН. Пофигу.
ПОНЮШКИНА. Мне срочно нужны бабки.
ДУРКИН. Договаривались на конец октября.
ПОНЮШКИНА. Ситуация, Димон, условия меняются.
ДУРКИН. Ну, да, денег нет, но вы держитесь.
ПОНЮШКИНА. В «Северянке» заработай.
ДУРКИН. Нет.
ПОНЮШКИНА. Включу счётчик.
ДУРКИН. Пощади.
ПОНЮШКИНА. Можно, если ты меня пожалеешь.
ДУРКИН. Как?
ПОНЮШКИНА. Да хоть вдоль, хоть поперёк, как захочешь.
ДУРКИН. Ты про что?
ПОНЮШКИНА. Про межполовые отношения.
ДУРКИН. Прости, но нет.
ПОНЮШКИНА. А-то пробили бы в стенке дверь, объединили бы квартиры. У меня мебели на три хватит. А у тебя ни стульев, ни шкафа, вместо стола полки из комода, один на другой. Как так можно?
ДУРКИН. Нет, Понюшкина.
ПОНЮШКИНА. У меня имя есть.
ДУРКИН. Возможно.
ПОНЮШКИНА. Да не больно-то и хотелось. От тебя даже собака сбежала, а ведь беспородная, никому не нужная, однако же, ноги сделала.
ДУРКИН. Я только в октябре получу пенсию. Днями должны авторские прийти.
ПОНЮШКИНА. Слёзы капали.
ДУРКИН. Тогда убей, больше взять неоткуда.
ПОНЮШКИНА. Есть.
ДУРКИН. Нет.
ПОНЮШКИНА. Есть, говорю.
ДУРКИН. Небось, в «Северянке» лабать?
ПОНЮШКИНА. Соображаешь.
ДУРКИН. Много ума не надо.
ПОНЮШКИНА. Хочу спеть тебе песню. А?
ДУРКИН. Ну, спой.
ПОНЮШКИНА. А у нас с собою было, сейчас балалайку расчехлю. (Идёт за гитарой, возвращается.)
ДУРКИН (напевает). «БардЫ бардЯт! Кто бодро, кто рыдая о былом. А им бы дать под слёзы вёдра, а в руки серп с кайлом. Пущай себе покосют, поплачут, покуют, а-то под нос гундосют, невесть, про что поют». Извини, вырвалось.
ПОНЮШКИНА. Борис Вишневский, он же Бирман, город Ленинград. Как он?
ДУРКИН. Бог знает. Пой уже.
ПОНЮШКИНА. Настроюсь. Песня про кабак. В девяностых сочинила. Ты сегодня спел, меня аж захолонуло. Помню, с мужем, на юбилее в «Центральном» ресторане танцевали, и вдруг дошло, собрались друзья, все, как один, предприниматели, скажем, владелец казино, хозяин наркотрафика, а он – сторож, я – уборщица. Поржали. Мы ведь в 90-х все были равны, все вылупились из одной единообразной школьной формы. Ты – ничтожество, а Слепакова, одноклассница, президент банка, ты был суперзвездой областного масштаба, а её, как бы, и не было, моль серая на фоне фейерверка.
ДУРКИН. Да нет, она всегда была хороша, просто чувствовалось, что не каждому дано такое чудо. Ну, и не наша она была, не кирпиченская.
ПОНЮШКИНА. Название «Оптимистическая застольная». (поёт).
Встречались раньше мы на кухонной Руси,
Теперь кабацкая Россия греет…
Зелёный чёрт со дна бутылки голосит
Да мусор стягом над столами реет.

Из подземелия восстали времена
И вновь Россия наша – подземелье!
В кабацкой зале разместилась вся страна.
Давайте, выпьем же за новоселье.

Привет друзьям моим, нашедшим полчаса
Для рюмки чая и для чарки песни.
Привет друзьям моим, не прячущим глаза.
Привет, не скрывшимся в краях известных.

Привет друзьям, пришедшим дух перевести
За кубком песни и за стопкой чая.
… ведь все похабные ухабные пути
кабак российский скорбно привечает…

Привет друзьям моим, зашедшим отдохнуть
Без грамма чая и без слова песни.
… быть может, в этом кабаке когда-нибудь
произнесут: Россиюшка, воскресни!

ДУРКИН. Ну, ты дала… Ну, так-то бы да. Но не для сегодняшнего дня.
ПОНЮШКИНА. Мы, барды, ничего не боимся.
ДУРКИН. Вам бы раньше, в девяностые, такие песни петь, а не про паруса с дальними странами. За вами шли сотни тысяч только молодёжи, а вы водили их за нос, не тревожили, не бередили, а ублажали, как торгаши, разбазарили уважение и трепет перед мыслью, продались успеху на эстраде, попсовики-затейники.
ПОНЮШКИНА. Проехали, Дуркин!
ДУРКИН. И что же делать мне теперь?
ПОНЮШКИНА. «Северянка».
ДУРКИН. Как серпом.
ПОНЮШКИНА. А ежели и меня возьмёшь на подхват, вообще долг прощу. И ни копейки не попрошу. Не переживай, на дуэт не напрашиваюсь! Хотя, конечно, не откажусь, при случае. Буду выходить на разогрев. Слепакова очень просила тебя разыскать. Все хотят. А они, между прочим, все женщины. Включая меня.
ДУРКИН. Да?
ПОНЮШКИНА. Могу доказать.
ДУРКИН. Не стоит.
ПОНЮШКИНА. Не стоит или…
ДУРКИН. Хорош базлать!
ПОНЮШКИНА. Насчёт себя не настаиваю, просто предлагаю. Прошу. Насчёт счётчика не шучу. Президент банка меня попросила, я за такие дела могу и горло перекусить, кому угодно. Ну, ты понял. Думай. Завтра тебя ждут, как всегда, на бесплатную кормёжку. Инструмент твой ждёт в кабинете Леваковой. Виктория, блин, Александровна, футы-нуты, а давно ли на ты были с Викусей. Балалайку свою оставлю.
ДУРКИН. Не надо!
ПОНЮШКИНА. Не бойся, не укусит и жрать не попросит. Зато можешь побренчать. Песню про лабуха допеть до конца, про старого лабуха, который вдруг, как гром среди ясного неба, вдруг всем понадобился. Бывай, Димон, и не дуркуй. Хотя хозяин – барин. (Уходит.)
ДУРКИН (поёт под гитару).
За тёмным столиком, в углу,
Хлебает старый лабух чай.
Всю жизнь отдал он ремеслу
За этот – тёмный стольный рай…
Хлебает старый лабух чай.

Лабух, сделай песню про нас!
Сделай… сделай, мой золотой.
Жизни чёрно-серый окрас –
Сделай, чтобы стал он цветной!
Лабух, сделай песню про нас.

На парнус лабухи поют.
Подайте лабуху на чай…
Лабай, сынок, пока дают,
Не знаешь – всё равно лабай!
Подайте лабуху на чай.

Летит с эстрады лабуха –
На парнус лабухи поют,
Цена за песню неплоха
Да кошки по душе скребут…
На парнус лабухи поют.

Лабух, сделай песню про мать!
Сделай от души, я плачу.
Знаешь, что-то скучно дышать –
Душно, даже жить не хочу.
Лабух, сделай песню про мать.

А старый лабух в темноте –
Отпетый отставной певец –
В своей застольной немоте
Жуёт размоченный хлебец –
Отпетый отставной певец.

Лабух, сделай песню про жизнь!
Сделай, всё отдам – до гроша,
В душу можешь ехать без виз,
Если, где найдётся душа…
Лабух, сделай песню про жизнь…
Лабух, сделай песню про мать!
Лабух, сделай песню про нас.


Действие 2

СЦЕНА 3. Октябрьский сумеречный день. Ресторанная зала. Из подсобки входит Дуркин, с кофром. Достаёт из кофра гитару, устанавливает на подставке. Достаёт из кофра пюпитр, раскладывает. Вынимает из кофра толстый «амбарный» журнал с записями песен, устанавливает на пюпитр. Из специального «кармана» в кофре вынимает и надевает «ошейник», что используется вместо ремня для поддержки инструмента. Оттуда же достаёт камертон, настраивает гитару.

ДУРКИН (пробуя голос, напевает под гитару).
Осень ноет, ветром кроет
И доводит ночь до слёз,
В сентябре лишь козни строит,
В октябре она – мороз,
В ноябре – с зимою сговор,
Загоняя жизнь в дома…
Наша осень – классный повар:
Приготовлена зима. (Возвращает гитару на место.)

Входит Светлана.

СВЕТЛАНА. Не мешаю?
ДУРКИН. Нет, я готов.
СВЕТЛАНА. На два слова?
ДУРКИН. На здоровье.
СВЕТЛАНА. Разговор конфиденциальный. Ага? Тема деликатная, неловко. Понимаете, при всём кажущемся успехе, даже фуроре, нашему заведению ваши услуги фактически мешают. Мама, ясный перец, не скажет вам. Да она, между нами, давно уже не въезжает, как раньше, в стратегию, так только бухгалтерский учёт ведёт, а по нынешним временам этого мало.
ДУРКИН. Ты меня гонишь?
СВЕТЛАНА. Вы же в курсе, что мы вынуждены закрыться. Один чиновник не желает ставить разрешительную подпись под заключением после проверки нашей деятельности. Да она, между нами, так и так стоит слишком много усилий. Никакие деньги не компенсируют человеческих затрат, можно сказать, наших психофизических потерь.
ДУРКИН. Ты меня гонишь?
СВЕТЛАНА. То, что мы функционируем, чисто мамина блажь, дань прошлому, собственной молодости. А тут ещё и всплеск интереса из-за ваших выступлений. Запись на три месяца, Новый Год уже расписан. Но дело в том, что в конце октября, то есть, текущего месяца, мы обязаны будем прекратить работу.
ДУРКИН. Ты меня гонишь?
СВЕТЛАНА. До вашего появления мама уже почти смирилась с заслуженным отдыхом на честно заработанные средства плюс, понятно, сумма от продажи… а тут…
ДУРКИН. Ты меня гонишь?
СВЕТЛАНА. Нет.
ДУРКИН. Тогда о чём речь?
СВЕТЛАНА. Вам надо прекратить сотрудничество с нами.
ДУРКИН. Ты меня гонишь?
СВЕТЛАНА. Нет.
ДУРКИН. Тогда о чём речь?
СВЕТЛАНА. Да, но не такими словами.
ДУРКИН. Ты меня гонишь?
СВЕТЛАНА. Чёрт побери! Да.
ДУРКИН. Дата моего ухода?
СВЕТЛАНА. Сошлитесь на какую-нибудь причину, придумайте.
ДУРКИН. Твоя инициатива, тебе и париться.
СВЕТЛАНА. Грубо.
ДУРКИН. Не дуркуй, Светик, и меня за дурака не держи. Сегодня же, после выступления, сформулируешь вслух матери причину моего увольнения. У нас трудовое соглашение, если помнишь.
СВЕТЛАНА. Ну, я не знаю… мама… она…
ДУРКИН. Любишь мутить воду, люби и рыбку ловить. Мы, с тобой, не родственники и не подружки, чтоб выручать ценой своей совести. И да, я – не гуманист, я – старый лабух, из той страны, я ваши корни под землёй вижу, и знаешь, что, их там нет. Вы, дети новой галактики, примитивное перекати-поле. Или же действительно у вас корни, которых старикам не увидеть, то есть, по любому, они не отсюда. В чём ты безусловно, права, старпёрам реально пора на покой. Пойду, покурю. (Уходит в подсобку.)
СВЕТЛАНА. Неблагодарная скотина. Вытащили из помойки, кормим, поим, а он ещё и плюёт на наши туфли. Выставил свою бандуру, ходи тут, озирайся. Жаль, не разбила Слепакова тогда об угол, а ведь счастье было так близко. Ещё посмотреть надо, какие у тебя корни, больно уж нос дерёшь к небу. Никакого уважения к хозяевам.

Из кухни входит Фукс, с большим подносом, заставленным едой.

ФУКС. Светка, налетай!
СВЕТЛАНА. А что, пусть посмотрят соответствующие органы, они быстро разберутся. Хамло.
ФУКС. Что ты там ворчишь левой подмышке, садитесь жрать, пожалуйста.
СВЕТЛАНА. Точно, именно жрать, жрать, жрать.
ФУКС. Начни с тартара. И не забудь, прежде всего, попить, а-то опять икать станешь на людей.
СВЕТЛАНА. Да где ты в ресторане людей видала, люди дома, с семьями, на работе, с коллегами, на природе, с нужными людьми, а в кабаке – кто…
ФУКС. Кто?
СВЕТЛАНА. Кто-кто, кто-то. Ну, вот нормально из ресторана устраивать филармонию?
ФУКС. Нормально, в цивильных странах в театрах всегда кушать подавали, даже в нашей. Вот ты, к примеру, в курсе, что драматург Островский сочинял пьесы строго по хронометражу. Он чётко понимал, что первые сорок минут купцы после трудового дня приветствуются, кушают кашу, на что уходит 20 минут. Так он сочинял монолог ровно на это время, чтобы посмешить, ввести в курс фабулы предстоящей пьесы, то есть, не выставлять купцов дураками, если чего-то не догонят по ходу.
СВЕТЛАНА. Все, блин, такие умные.

Из подсобки входит Левакова.

ЛЕВАКОВА. Дуркин опять закурил.
ФУКС. Присаживайтесь.
ЛЕВАКОВА. Да, спасибо. (Кладёт на стол телефон, очки.) Чем сегодня потчуемся? Не рассказывай, сама разберусь.
СВЕТЛАНА. Как себя чувствуешь?
ЛЕВАКОВА. Не скажу, позавидуешь и сглазишь.
СВЕТЛАНА. Сегодня клиника, помнишь?
ЛЕВАКОВА. Дочь! Не делай из меня идиотку!
СВЕТЛАНА. Просила напомнить, вчера же пропустила приём.
ЛЕВАКОВА. Да ничего я не забыла, просто идёт оно всё в пень! Зачем мне здоровье? Ради какой-такой цели? Идеи? Радости? Ради бессмысленной старости, что ли?
СВЕТЛАНА. Мам, так нельзя.
ЛЕВАКОВА. Без ресторана мне нечего делать в жизни.
СВЕТЛАНА. Ну, давай, посоветуемся с психологом.
ЛЕВАКОВА. Посоветуемся? Мы? Это моя жизнь, Светлана, моя! Личная!
ФУКС. Виктория Александровна, попробуйте коктейль…
ЛЕВАКОВА. Да не хочу я ничего! Сегодня меня не будет. (Уходит.)
СВЕТЛАНА. С ума сходит. Теперь за ней глаз-да-глаз.
ФУКС (после паузы). Слухи разогнались, кроме «Столичного», получила ещё три предложения, везде шефом. Только в «Пушкина» су-шефом, а туда-то мне хотелось больше всего. Там публика лайфовая, не избалованная высокой кухней, мягко говоря, без претензий и выпендрёжа, самое то, чтобы развернуться, а какие интерьеры! Но на понижение не пойду, как говорится, резюме дороже жизни.
СВЕТЛАНА. А я больше никогда, ни за что, ни в один ресторан – ни ногой! Свобода, блин, свобода ждёт меня у входа!

С улицы входит Прав.

ПРАВ. Здоровья.
СВЕТЛАНА. Что такое! У нас обеденный перерыв! Понюшкина, почему впускаешь посторонних, да ещё в верхней одежде!

Выглядывает Понюшкина.

ПОНЮШКИНА. Мужчина из мэрии.
СВЕТЛАНА. По какому вопросу?
ПРАВ. По своему.
СВЕТЛАНА. Не поняла?
ПРАВ. В такой форме с вами общаться не намерен. (Фукс.) Девушка, пригласите, пожалуйста, Дмитрия Терентьевича Дуркина для конфиденциального разговора
СВЕТЛАНА. Здесь я хозяйка.
ФУКС. Сходить?
ПОНЮШКИНА. Я сгоняю! Ага?
СВЕТЛАНА. Да.
ПОНЮШКИНА. Я мигом. (Уходит.)
ПРАВ (Фукс). А вы, судя по униформе, повар? Случайно, не Фукс?
СВЕТЛАНА. Что за бесцеремонность, люди обедают…
ФУКС. Я – Фукс.
ПРАВ. Мне говорили, Елена Сумбатовна? Интересное сочетание фамилия, имени, отчества.
ФУКС. Фамилия по мужу, отчество по отцу, имя по жизни.
ПРАВ. Елена Прекрасная. Соответствует внешности.
ФУКС. Ну. Да.
ПРАВ. Сказали, что профессионал вы тоже прекрасный.
ФУКС. Ну. Да.
ПРАВ. С вами хотят побеседовать, относительно работы в ресторане «Пушкинский».
ФУКС. Су-шефом не пойду.
ПРАВ. Нет-нет, шефом.
СВЕТЛАНА. Мечты сбываются. Поздравляю.

Возвращается Левакова.

ЛЕВАКОВА. Очки забыла, и телефон. (Праву.) Здравствуйте. Ко мне?
ПРАВ. Рад видеть.
ЛЕВАКОВА. Приятно.
СВЕТЛАНА. Мужчина к Дуркину .
ЛЕВАКОВА. Да-да. Всех благ.
ПРАВ. Виктория Александровна… Витя…
ЛЕВАКОВА. Извините…
ПРАВ. Витька, это же я – Витька.
ЛЕВАКОВА. Ох. Ух. Присяду.
ПРАВ. Вернулся в мой город, знакомый до слёз.
ЛЕВАКОВА. Давно?
ПРАВ. Чуть больше года.
ЛЕВАКОВА. Зачем?
ПРАВ. Отец призвал.
ЛЕВАКОВА. Хоть и блудный, но послушный сын.
ПРАВ. Как-то так. Дети в Москве остались, естественно, а мы, с супругой, сюда.
ЛЕВАКОВА. Слава богу.
ПРАВ. И то, свежий здоровый воздух провинции полезнее столичных достопримечательностей.

Входит Дуркин, с ним – Понюшкина.

ПОНЮШКИНА. Вот они к тебе.
ДУРКИН. Слушаю?
ПРАВ. С ума сойти, собственной персоной. Дорогой мой человек… Дмитрий Терентьевич!
ДУРКИН. Извините.
ПРАВ. Я тогда пацаном был. Папа просил вас научить меня играть на гитаре.
ДУРКИН. Ну, он такой был не один.
ПРАВ. А вы всем отказывали.
ДУРКИН. Витя?
ПРАВ. Да!
ДУРКИН. Вот теперь я точно знаю, что значит время бежит. Привет.
ПРАВ. Думал, не вспомните.
ДУРКИН. Да нет уж, я старик злопамятный. Прикиньте, этот гад открыл мне «Конана-варвара». Зачитывался. Там ведь столько всего толкового разбросано! Я про книги, не про Голливуд. Рад, рад. Как ты?
ПРАВ. В целом, нормально. Меня папа прислал. Столько шума по городу, в связи с вашими выступлениями в «Северянке»!
ДУРКИН. А сам, что не пришёл?
ПРАВ. Ноги своё отходили. Просил вас посмотреть рукопись его мемуаров, там и про ноги есть. Если, конечно, прочтёте. Но главное, стихи. Он просил посмотреть стихи, а читать остальное не обязательно. Возьмёте?
ДУРКИН. Давай, стихи гляну.
ПРАВ (подаёт флешку). Стесняется публиковать.
ДУРКИН (взяв флешку). Гляну-гляну. Контакты тут есть?
ПРАВ. Конечно. Ну, пойду, меня машина ждёт. Особенно папа просил обратить внимание на главу, где он рассказывает про зону.
ДУРКИН. Его замели, что ли!?
ПРАВ. Не знали?
ДУРКИН. Ни хрена себе, чиновника такого калибра…
ПРАВ. Как раз поэтому. Пятерик оттянул. А потом и меня.
ДУРКИН. Тьфу ты!
ПРАВ. Пошёл по его стопам в чиновники, ну, и в зека.
ДУРКИН. Много?
ПРАВ. Да нет, год и два месяца. Реабилитирован вчистую. Даже пригласили на прежнюю должность.
ЛЕВАКОВА. Как так?
ПРАВ. Дабы не растекаться мысью по древу, скажу просто: наши победили.
ПОНЮШКИНА. Ишь ты, впервые слышу, чтобы человек правильно произнёс: «мысью», а не «мыслью».
ФУКС. А что это?
ПОНЮШКИНА. Мысь – это белка.
ФУКС. Фигасе!..
СВЕТЛАНА (ест). А не пора ли кое-какой белке скакнуть на рабочее место?
ПОНЮШКИНА. Да-да! Приятного аппетита. (Уходит в фойе.)
ПРАВ. И мне пора.
ЛЕВАКОВА. Ты не дорассказал.
ПРАВ. Да? Да. Я, конечно, принял предложение, но постарался, как можно скорее, свинтить отсюда. В Питер. Потом в Москву.
ДУРКИН. Отца тоже выпустили?
ПРАВ. Не-а. От его врагов пощады не жди. Впрочем, Бог с ними лично разобрался.
ДУРКИН. Завтра же проявлюсь.
ПРАВ. Благодарю! Пойду. Только обязательно, хотя бы отзвонитесь, ага?
ДУРКИН. Да. А чего ты так легко на людях своими приключениями делишься?
ПРАВ. Репутация, что ли? Не в нашей стране. У нас две принципиально важных темы: принадлежность и лояльность, остальное в пользу бедных.
ДУРКИН. А с гитарой-то, как?
ПРАВ. Ох, забыл! Ваша школа меня буквально спасла на зоне! Ну, вы понимаете.
ДУРКИН. Во времена моего детства было правило, ежели парень с девчонкой или с гитарой, его ни за что не тронут. И ногами не били.
ЛЕВАКОВА. Хотя бились насмерть.
ПРАВ. В «Северянке» не был с того времени, когда папа провёл меня вас послушать. Никогда не забуду: шум, звон посуды, и вдруг выходит мужчина с гитарой. И тишина. Восторг прямо аж, как вещь ощущался в атмосфере. Впечатлило, конечно, но озадачило: как так, в шалмане заткнуть толпу не мелочь по карманам тырить. Папа подсказал, дело не только в том, что ДДТ классный исполнитель, но ещё и в том, что толпа вдруг почувствовала себя, как в кино. Типа, «Неуловимые мстители». Когда они – благородные господа офицеры. Неважно, что не офицеры, важно, что господа. Был девяносто второй, всего лишь год, как упразднили СССР и оказалось, что все они – не совки, а русские…
ЛЕВАКОВА. Как говаривал Первый Президент: (Имитируя Ельцина.) «Дорогие россияне»…
ПРАВ. Вот-вот! Короче, сидят господа русские, победители, а не проигравшие, ведь они не где-то там, в убогих заграницах, а дома!.. типа, освободили Россию без единого выстрела, не пролив ни капли крови, могучие защитники могучей страны! А между столиками, за которыми сибаритствуют могучие господа с гордым названием «дорогие россияне», ходит свой парень с гитарой и ублажает их души: «Над окошком месяц, под окошком ветер…»

Входит из фойе Понюшкина, с гитарой.

ПОНЮШКИНА (напевает).
Над окошком месяц. Под окошком ветер.
Облетевший тополь серебрист и светел.
Дальний плач тальянки, голос одинокий —
И такой родимый, и такой далекий.
Плачет и смеется песня лиховая.
Где ты, моя липа? Липа вековая?
Я и сам когда-то в праздник спозаранку
Выходил к любимой, развернув тальянку.
А теперь я милой ничего не значу.
Под чужую песню и смеюсь и плачу.

ПРАВ. Спасибо!
ПОНЮШКИНА. Обращайтесь в гардероб. (Уходит.)
ПРАВ. А ведь здорово спела!
ЛЕВАКОВА. Бардесса со стажем. Между прочим, у ДДТ на разогреве. Имеет свой вполне себе успех.
ПРАВ. Интересная тема. Моя супруга решила приобрести ресторан «Пушкинский». Сегодня они, как раз, подписывают документы. Ну, что скучать дома. В Москве у неё тоже ресторан, если что. Так что, милости просим, хоть на экскурсию, хоть на работу.
ДУРКИН. Ну, Есенина-то я не пел.
ЛЕВАКОВА. Вот почему дела «Пушкинского» резко пошли под гору, цену сбили.
ПРАВ. Без инсинуаций, пожалуйста.
ДУРКИН. Прав, как правило, прав. Я про мысль твоего отца. Всё же верно говорят, как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Непросто, небось, с такой фамилией?
ПРАВ. Не знаю, привык. А вы, Дмитрий Терентьевич, в отличной форме.
ДУРКИН. Брось, обращайся, как раньше, «дядя Дима».
ПРАВ. Ура! Значит, я для ДДТ – не пустое место.
ДУРКИН. Бывай.
ФУКС. Ваша фамилия Прав?
ПРАВ. Да.
СВЕТЛАНА. Какая тебе разница, Фукс. Всё, убираем со стола.
ЛЕВАКОВА. Прав? Ты – Прав!? Тот самый, из мэрии, руководитель департамента?
ПРАВ. Другого с этой фамилией в мэрии я не знаю.
ЛЕВАКОВА. Так вот, где собака зарыта? Или свинья порылась!
СВЕТЛАНА. Мама! Тебе нельзя волноваться, пойдём, примешь лекарство…
ЛЕВАКОВА. Ну, уж нет. Пусть я сдохну, но выскажусь. Виктор, за что ты мне мстишь?
ПРАВ. Ты про что?
ЛЕВАКОВА. Про мой ресторан. Или твоя супруга решила скупить по дешёвке весь ресторанный бизнес нашего города?
ПРАВ. Виктория!
ЛЕВАКОВА. Не хочешь при всех, пойдём в мой кабинет, объяснимся.
ПРАВ. Виктория, нам давным-давно нечего объяснять друг другу. И чтобы я мстил! Да за что? И зачем?
ЛЕВАКОВА. Почему же тогда ты не ставишь подпись?
ПРАВ. Где?
ЛЕВАКОВА. На итоговом документе проверки!
ПРАВ. Проверки, чего?
ЛЕВАКОВА. «Северянки»!
ПРАВ. В смысле?
ЛЕВАКОВА. Ресторана!
ПРАВ. Какое отношение к моему департаменту имеет твой ресторан? Общепит курируем не мы, уже полгода как, он переведён в ведение другого департамента. Соответственно, никакой проверки мы проводить не могли.
ЛЕВАКОВА. Что!? Дочь, немедленно принеси копии документов!
СВЕТЛАНА. Мама, успокойся.
ЛЕВАКОВА. Там чёрным по белому написано: Прав В.А.
ПРАВ. И ты хочешь сказать, что постеснялась на меня выйти?
ЛЕВАКОВА. Я не знала твоей фамилии, никогда!
ПРАВ. Разве?
ЛЕВАКОВА. А на хрена она мне была? Мне тебя самого хватало выше крыши. Амурничать с сопляком взрослой женщине по тем временам было опасно, можно было легко загреметь на нары, а я в угаре, ты с меня не слезал… в переносном смысле. А ты думаешь, почему я тебя не просто прогнала, а ребят подослала, чтоб втолковали?
ПРАВ. Вон оно как, значит, было.
ЛЕВАКОВА. Ты же был липучка!
ПРАВ. Было больно.
ЛЕВАКОВА. Светка, неси документы!
СВЕТЛАНА. Мама, они в мэрии.
ЛЕВАКОВА. Витя, ты не представляешь, что значит для меня моя «Северянка». Ради всего святого, ради нашей любви, подпиши!
ПРАВ. Да что же подписывать, когда нечего?
ЛЕВАКОВА. Значит, до тебя не довели, кто-то из твоих подчинённых задвинул под сукно. Позвони!
ПРАВ. С кем ты контактировала в департаменте?
ЛЕВАКОВА. Светлана?
СВЕТЛАНА. Да там кто-то…
ПРАВ. Хорошо, я разберусь. Не волнуйся, у меня не забалуешь, через час-полтора всё выяснится. Светлана, поедемте со мной.
СВЕТЛАНА. Не надо. Разбираться не надо. Мама, ты лежала в клинике. Не было никакой проверки. Документацию я сама состряпала. Я ненавижу твою «Северянку»! Вся жизнь ради этой долбаной столовки! Я жить хочу, а не лебезить перед жлобами и кретинами, которым почему-то надо питаться на людях, а не дома. Я больше видеть не могу цифры, тарелки, унитазы, шампанское, эти стены, этот кухонный духан. Эту забегаловку из девяностых давно надо прихлопнуть. Не будь она в жилом доме, сама, своими руками, взорвала бы. Другое время, мама! Мы другие. А ты застряла в трясине прошлого. Тупо оборудование надо обновлять на сто процентов. На какие шиши!? И стены не обновишь. Не тянем мы на приличный ресторан. Никакая кухня, никакой лабух не вытянет твоего бегемота из болота. Сделай закусочную или что-то в этом духе, по Сеньке и шапка! Но уже без меня. Без меня! Ну, в общем, вы все всё поняли.
ПРАВ. Всех благ. (Уходит.)
ДУРКИН. А ведь она меня уволила, твоя Светлана, сегодня. Меня задело, но теперь понимаю, что человек убивающий родную мать, вовсе не обязан щадить посторонних.
ФУКС. Ты ведь и меня чуть не убила.
СВЕТЛАНА. Да ничего с вами не будет. Живёхоньки-здоровёхоньки, спросом пользуетесь у населения и хозяев жизни. Я – домой. Ноги моей здесь больше не будет. И на поминки не приглашайте. (Уходит.)

С улицы входит Штемпель.

ШТЕМПЕЛЬ. Добрый денёчек! Ой. Я некстати, да? Дмитрий Терентьевич, нам переговорить бы.
ДУРКИН. Обожди. Выйди.
ШТЕМПЕЛЬ. Конечно. (Уходит в фойе.)
ДУРКИН. Виктория, ты как?
ЛЕВАКОВА. Никак.
ФУКС. За меня не волнуйтесь, Виктория Александровна, я – с вами. Приберу. (Собирает со стола, уходит, приходит, и так несколько раз.)
ЛЕВАКОВА. Не заморачивайся со мной.
ДУРКИН. Ладно. Я тебе просто спою. Дочь, случайно, не от него?
ЛЕВАКОВА. Не думаю.
ДУРКИН. Скажешь?
ЛЕВАКОВА. Отдавать Витьку на съедение Светке? Ни за что. Я его любила. Кабы не разница в летах, пригвозила бы к своей юбке.
ДУРКИН. Идеальная пара, одни фамилии чего стоят: Прав и Левакова. Когда право и лево заодно, получается гармония.
ЛЕВАКОВА. Особенно получилась дочь.
ДУРКИН (поёт).
Не жаль мне вёсен для любви,
Не жаль любви - для милых дам,
Всю мудрость трезвой головы
За ночь кружения отдам!
И придорожный ресторан
Заманит смутного меня…
Открой, хозяин, сточный кран
И слей мне в душу ночь без сна!

А какова твоя цена,
Моя кабацкая звезда?
Моя кабацкая жена…
Твоя цена – мои года.
Всю ночь ты жгла да не сожгла!
И рассчитавшись, в шесть утра,
Смахну, как крошки со стола,
С постели уголья костра.

Но лишь поднимет вечер бровь
И око фонаря блеснёт,
Как вновь кабацкая любовь
Меня надеждою влечёт!
Хоть рожа кабака крива,
Но в ней такое что-то есть
Что и беспутные слова
Мне подают благую весть.

ЛЕВАКОВА. Светка права, надо кончать с прошлым. Не ну надо же такое сморозить: девяностые – трясина!? Восьмидесятые – вот было болото! Духота, смрад. А девяностые – праздник, сплошной кислород.
ДУРКИН. Вот и траванулись.
ЛЕВАКОВА. Можно подумать, у них сейчас долина ровная, не ухабы, а шоссе…
ДУРКИН. А что, не так, что ли. Закатали страну в асфальте и утюжат катком тудым-сюдым. Семидесятые были праздником. Никто никого и ничего не боялся, социальные лифты во все стороны ездили, хоть до Луны. Страшно вспомнить, приедешь в Москву, баран бараном перед новыми воротами, и первым делом ищешь милиционера, что дорогу спросить. А они, с тобой, как с человеком обращаются. Сказка. Почти получился новый народ, советский, реальный, с мечтами, с работой и одной бутылкой шампанского на двадцать счастливых рыл, ну, с двумя.
ЛЕВАКОВА. Вот Витькин папаша сделал, как надо, написал мемуары и – все дела.
ДУРКИН. Мне порой так хочется, чтобы девяностых не было. Я тогда, как все мои ребята, с чувством собственного достоинства, спился бы к чертям свинячьи, и покоились бы мы дружно рядышком на одном кладбище. 
ЛЕВАКОВА. Продам ресторан. Пусть делают с ним, что хотят, кто хочет. А Светку отпущу на волю. Пусть живёт на свою голову, как заблагорассудиться. Продам. (Уходит.)
ФУКС. Неужели продаст.
ДУРКИН. Дай бог, дай бог. Штемпель! Рита, ау!

Входит Штемпель.

ШТЕМПЕЛЬ. Я в курсе событий.
ДУРКИН. Тем более. Обождёшь, схожу покурить?
ШТЕМПЕЛЬ. Конечно, разговор коротким не получится.
ДУРКИН. Не забывай, скоро открываемся. (Уходит.)
ШТЕМПЕЛЬ. Ну, у вас тут и дела!
ФУКС. А что, если мне купить «Северянку»?
ШТЕМПЕЛЬ. Потянешь одна?
ФУКС. Что я, не армянка, что ли.
ШТЕМПЕЛЬ. Могу подключиться. Концепция есть?
ФУКС. Додумывать надо. Поможешь креативом?
ШТЕМПЕЛЬ. Меня так достало торчание в вашем городе, что я готова участвовать в разработке концепции полёта в Альфа Центавру! Конечно!
ФУКС. А как со Слепаковой?
ШТЕМПЕЛЬ. Срослось. Кстати, её банк мог бы поучаствовать в твоих планах.
ФУКС. Вот и я о том же. Покормить?
ШТЕМПЕЛЬ. О, да!
ФУКС. За мной. (Уходит.)
ШТЕМПЕЛЬ. Это я удачно зашла. (Уходит.)

Входит Понюшкина, с гитарой.

ПОНЮШКИНА. Распеться, пожалуй. Ну, дела..! (Поёт.)
В гримуборной танцовщиц
Пахнет вымершей любовью
Смертный писк ручных синиц
Хлещет журавлиной кровью
Танцовщица кабака
Трупный знак былого чувства
И цыплёнок табака
Знак древнейшего искусства.

Лабушинная стряпня
Подаётся здесь на ужин
Вот котлеты от коня
Здесь живой Пегас не нужен
Ресторанный музыкант
Все на свете песни знает
И в горошек жёлтый бант
Гриф гитарный украшает.

Кружит бабочкой пацан
Разбитной столоначальник
Гной душевных рваных ран
Заливает в умывальник
Мойдодыр крутых парней
Специальный рукомойник
Эй официант налей
То чем моется покойник.

Есть в российском кабаке
Тайный знак очарованья
Здесь сгорают налегке
Умирая до сгоранья
Расплескалася душа
Белой кровью по сугробу
И посмертным антраша
Сердце кануло в утробу.

Здравствуй добрый человек
Знак неясного чего-то
Гимн убогих и калек
Лужа Ангельского пота
В луже поскользнулся век
И зашёл в кабак просохнуть
Доброй ночи человек
Дай Господь во сне подохнуть.


СЦЕНА 4. Пустая комната, с приглушённым освещением. На табурете сидит Дурков, в наручниках, голова накрыта чёрным колпаком.

ДУРКОВ. Эй, народ! Долго ещё? Я человек пожилой, могу и крякнуть. Положите хотя бы на пол, злодеи! Сил нет. И дышать тяжко.

Со спины к нему подходит Слепакова. Снимает колпак.

СЛЕПАКОВА (изменённым аппаратом голосом). Так лучше?
ДУРКОВ. Так же хреново. Мужик, кончай уже с чем-нибудь, или с балаганом или со мной. Если вопрос в бабках, сразу говорю, ты в пролёте.
СЛЕПАКОВА. Фамилия, имя, отчество.
ДУРКОВ. Охрендел, что ли? Похитил и не знаешь, кого?
СЛЕПАКОВА. Зачем ты пас президента банка?
ДУРКОВ. Пасут коз, коров, а она женщина.
СЛЕПАКОВА. Щас как дам по кумполу! Отвечать!
ДУРКОВ. Я не пас, я любовался.
СЛЕПАКОВА. Что?
ДУРКОВ. Ты служба охраны банка?
СЛЕПАКОВА. Ну.
ДУРКОВ. Тебя из какой мусорки выгребли?
СЛЕПАКОВА. Язык!
ДУРКОВ. Я – старик, мне жить осталось хрен-да-ни хрена, не понимаешь? Хочу налюбоваться напоследок. Понял?
СЛЕПАКОВА (встав перед Дурковым). На.
ДУРКОВ. Ох, ёооо…
СЛЕПАКОВА. Взять меня в жёны не захотел, чтобы потом тайком любоваться?
ДУРКОВ. Что ты творишь…
СЛЕПАКОВА. Охрана мне доложила о слежке, доставила подозреваемого в покушении, а это Дурков!
ДУРКОВ. Наручники сними, пожалуйста.
СЛЕПАКОВА. Я тебе предлагала руку?
ДУРКОВ. Нет.
СЛЕПАКОВА. Наглец…
ДУРКОВ. Ты предлагала не только руку, но и сердце.
СЛЕПАКОВА. Не цепляйся за выражения. И каков был ответ?
ДУРКОВ. Не помню.
СЛЕПАКОВА. Ты ответил, что не хирург и даже не маньяк, мол, расчленёнка тебя не интересует даже в телевизоре.
ДУРКОВ. Да? Да. Согласись, на кой мне твои части организма, я другого ждал.
СЛЕПАКОВА. Чего?
ДУРКОВ. Ты не поймёшь.
СЛЕПАКОВА. Лучше скажи, я за себя не ручаюсь.
ДУРКОВ. Наручники сними.
СЛЕПАКОВА. Ни за что.
ДУРКОВ. Любви.
СЛЕПАКОВА. Чего?
ДУРКОВ. Говорил же, не поймёшь.
СЛЕПАКОВА. Я же тебе признавалась!
ДУРКОВ. Да не нуждаюсь я в признании, я нуждаюсь в любви. Пусть не как в сказке, хотя бы в ответной. В настоящей, а не показной.
СЛЕПАКОВА. Показной…
ДУРКОВ. Ну, может, не так выразился. Настоящая любовь – это когда влюблённый светится.
СЛЕПАКОВА. Дождался бы Хэллоуина.
ДУРКОВ. Не юродствуй, я всерьёз. Просто я тебе не верю. Хочу, но не выходит. Вот посмотри на меня, я свечусь. Мне хорошо, когда только думаю о тебе, а уж когда вижу наяву, даже по местному телевизору, вообще рассыпаюсь фейерверком.
СЛЕПАКОВА. Закомплексованный неврастеник. Нагляделся?
ДУРКОВ. Столь продолжительно отрезка времени у меня с тобой давно не было.
СЛЕПАКОВА. А теперь пошёл вон.
ДУРКОВ. Вот так, да?
СЛЕПАКОВА. Вон! Я не шучу. Прикажу ребятам, они тебя так отоварят, что забудешь не только меня, но и себя. Вон, я сказала!
ДУРКОВ. Наручники сними.
СЛЕПАКОВА. Нет! Так и шагай.
ДУРКОВ. «Ну и ладно, вот и хорошо, смотришь — и забылось наконец. Не забылось». Юрий Левитанский, стих 76-ого года. Я тогда школу кончил. На год позже вас, уходил после 8 класса. Помнишь? Это был мой первый взрослый шаг. Неумный, но мудрый. Всю жизнь шагаю этак, мудро. Нет, я тебе весь стих прочту.
«Говорили — ладно, потерпи,
время — оно быстро пролетит.
Пролетело.
Говорили — ничего, пройдет,
станет понемногу заживать.
Заживало.
Станет понемногу заживать,
буйною травою зарастать.
Зарастало.
Время лучше всяких лекарей,
время твою душу исцелит.
Исцелило.
Ну и ладно, вот и хорошо,
смотришь — и забылось наконец.
Не забылось.
В памяти осталось — просто в щель,
как зверек, забилось».
Нам за шестьдесят. Столько же мы с тобой не были вместе. Сколько ещё ты намереваешься мотать мне душу без нашей любви? Не моей, не твоей, Валя, нашей. На прощанье. Хотя я не гарантирую, что не буду любоваться тобой, когда и где захочу! На прощанье я покажу тебе, что значит любовь. Гляди на меня. Сейчас я начну светиться. Гляди! Я тебя люблю.
СЛЕПАКОВА. Я тебя люблю.
ДУРКОВ. Блин, светится… чистая моя пречистая…
СЛЕПАКОВА. Я хочу к тебе.
ДУРКОВ. И я… Аккуратно, наручники.
СЛЕПАКОВА. Обручники…


СЦЕНА 5. Вечер. Под окном квартиры Дуркова, на лавочке, сидит Понюшкина, с гитарой.

ПОНЮШКИНА (поёт).
Он уставал от женщины, как устают от памяти,
как устают от бодрости на праведном пути.
Оглядываясь на небо и в полдень, и в полуночи,
он от обычной близости не мог с ума сойти.

И застывала женщина  ступенечкою лестницы,
перилами для лестницы иль лестницей самой.
И замирала женщина меж стенами, под крышею,
старинной частью здания, унылой, нежилой.

Он уставал от лестницы, от лестницы - прелестницы,
от этой ведьмы-вестницы, скрипящей: Се ля ви!
А он по-русски, матерно, выводит речь старательно,
клянясь, что обязательно погибнет от любви.

Мимо проходит Слепакова, с пакетами полными продуктов.

СЛЕПАКОВА. Кто бы знал, как надоели эти серенады под нашим окном.
ПОНЮШКИНА. Под его окном.
СЛЕПАКОВА. Пессимистка. Почему темно?
ПОНЮШКИНА. Дома никого нет.
СЛЕПАКОВА. Не может быть, я из автобуса видела свет в окне.
ПОНЮШКИНА. Ну, вы покушать… полмагазина в одних руках. А где лакей?
СЛЕПАКОВА. Я честная пенсионерка.
ПОНЮШКИНА. Ого, бросить банк, вот это любовь! Но честный банкир… фи…
СЛЕПАКОВА. Ну, нет, после ЗАГСа сделаю всё, чтобы покинуть эту деревню. Ключи! Где мои ключи…
ПОНЮШКИНА. Помочь в сумке порыться?
СЛЕПАКОВА. Какая же вы… местная. (Уходит в подъезд.)

Из окна выглядывает Дуркин.

ДУРКИН. Где она?
ПОНЮШКИНА. В подъезд зашла.
ДУРКИН. Помогай. (Подаёт чемодан.)
ПОНЮШКИНА. Чемодан!? (Приняв чемодан.)
ДУРКИН. Тихо ты. Держишь?
ПОНЮШКИНА. Да. А сам?
ДУРКИН. Сам. (Перелезает на подоконник).
ПОНЮШКИНА. Свадьба же…
ДУРКИН. Вот именно. На волю…
ПОНЮШКИНА. Тоже мне Подколесин 60 +. Слезай уже.
ДУРКИН. Не могу.
ПОНЮШКИНА. Прыгай.
ДУРКИН. Страшно.
ПОНЮШКИНА. Что с тобой?
ДУРКИН. 60 +. Ну, её эту волю. Прячь чемодан.
ПОНЮШКИНА. Я за угол! (Уходит с чемоданом.)

В окне появляется Слепакова.

СЛЕПАКОВА. Митя?
ДУРКИН. Валя.
СЛЕПАКОВА. Подышать вышел?
ДУРКИН. Ну, не вышел же, так, только ноги свесил.
СЛЕПАКОВА. Тоже хочу. (Усаживается на подоконник.)
ДУРКИН. Ловко у тебя получилось. А я едва-едва…
СЛЕПАКОВА. Вот и не рыпайся. Надо отсюда съезжать.
ДУРКИН. Весна какая-то глупая, ни снега, ни тепла.
СЛЕПАКОВА. Зато зима кончилась. Теперь только жить да жить.